Ненавидь меня

Тёмные, жирные, какие-то маслянистые клубы дыма сворачиваются под потолком в спирали и непонятные знаки, шевелясь как громадные червяки. Аделаида морщится каждый раз, когда невольно цепляет их взглядом, но ничего не говорит, понимая, что пришла в чужой дом и не ей указывать колдунье, как ворожить. Сама-то она магическую силу потеряла. Запястье противно зудит, и Аделаиде приходится собрать всю силу воли, чтобы не расчёсывать и без того уродливую отметину ещё сильнее… Не хочется поддаваться проклятой метке и её хозяину даже в мелочах. — Я прошу тебя, — подняв глаза на шаманку, Аделаида сжимает руки в кулаки, до боли впиваясь в кожу ногтями. — Пойми, дело даже не в метке и не во мне. Но я ищу способ бороться с туманом, заполнившим эти моря и мы только-только подошли к разгадке. Того, что известно мне, не знает никто, и если я умру сейчас… — Ну что же… — задумчиво качнув головой, отчего её дреды колышутся, становясь похожими на змей, шаманка неожиданно растягивает губы в улыбке. — Это хороший повод улыбнуться. — Что? — вздрогнув, Аделаида растерянно глядит на её ровные белые зубы, ярко выделяющиеся в полутьме хижины, не в силах отвести от них взгляд, точно завороженная. — Что-то мне совершенно не смешно! Резко дернув подбородком, Аделаида разворачивается на каблуках и, скрестив руки на груди, глухо высказывает всё, что наболело, продолжая иррационально надеяться, что от шаманки будет какой-то толк, если её убедить: — Я проспала пять дней, пропустив работу над защитой Тортуги от Диего. Проснувшись — узнала, что вот-вот умру от проклятья мертвецов… И ничего не могу сделать, ибо потеряла волшебство по собственной глупости! Это как лишиться пальца… Нет! Это как потерять крылья!.. — И чем хуже дела, тем шире должна быть улыбка, — тёплая, шершавая ладонь шаманки касается плеча, заставляя Аделаиду развернуться. Темнокожая женщина с волосами, похожими на змей, широко улыбаясь, глядит таким печальным взглядом, что любые слова застревают у Аделаиды в горле, так и не слетев с языка. Внешне шаманка не выглядит слишком старой, но в этих глазах застыла горечь множества прожитых лет и кружится холодный пепел, какой бывает только на пепелище выжженной дотла души. Аделаида сглатывает и отводит глаза, не в силах справиться с тем, что видит в чужом взгляде. Что же пережила эта женщина, если её душа так постарела?.. Аделаида уже не уверена, что хочет знать. — Лоа любят веселье и ненавидят скуку и печаль, — теперь улыбка шаманки становится грустной, и щёки Аделаиды опаляет стыд за то, что она так нахально принялась спорить, даже не попытавшись узнать причины совета, данного ей. — Когда человек опускает руки, ему одна дорога — в могилу… Такому человеку незачем помогать, ведь он уже сдался. А Лоа не будут делать работу за тебя. Они лишь помогают жить, но если ты сама жить не хочешь — это уже не их проблемы… Уверенный голос едва заметно дрожит, и Аделаида бы не заметила этого, если бы не привычка слышать в словах собеседников не только то, что они хотят сказать, но и то, что тщательно скрывают. — Вы ведь уже встречались с Лоа? — спрашивает она прежде, чем успевает сообразить, насколько это невежливо. В конце концов, какое её дело, что случилось у этой молодой ведьмы со старыми глазами? Разве за время путешествия она не должна была усвоить, что совать свой нос во все секреты подряд может быть не просто вредно, но и опасно для жизни?.. — Может быть, расскажете мне? Я никому не выдам ваших тайн, просто хочу знать, с чем мне предстоит столкнуться… Лицо шаманки искажает судорога, и улыбка сползает с него, как слишком маленькая перчатка с руки. Остаётся только горечь и жутковатая, какая-то звериная тоска в тёмных глазах, от которой по спине Аделаиды бегут мурашки и сердце сбивается с ритма. — Ты действительно хочешь знать? — тёмный дым стекает из-под потолка, овевая фигуру шаманки, и Аделаида невольно отшатывается — ей кажется, что тело женщины обвивает огромная черная змея, чья разинутая пасть устроилась прямо на груди… — Нет, — честно отвечает Аделаида, глядя в глаза туманной змеи. — Но я должна. От моей встречи с Лоа зависит слишком многое. — Тебе будет достаточно помнить, что Лоа не выносят скуки, но могут наказать и за излишнюю легкомысленность, — шаманка снова пытается выдавить улыбку, но у неё не получается. — Когда-то у меня было две дочери, которые забыли об этом, возомнив себя могучими ведьмами, и сын, который только и мог, что веселиться. Теперь все они нашли последний приют под могильными холмами… Прекрасная Лилуай прожила остаток жизни змеёй за то, что оскорбила своим неулыбчивым лицом Привратника Кальфу, когда пожелала проклясть соперницу за сердце любимого. Благоразумная Мэйэра пыталась вымолить у мамы Бриджит жизнь своего мужа, но выплакала все глаза прежде, чем вспомнила про улыбку, а тогда стало уже слишком поздно. Гудэхи до сих пор танцует и поёт в свите Барона Самэди, потеряв человеческий облик и позабыв о своей матери и сестрах — он так полюбил развлечения, что отказался от самого себя. Дым клубится и кружится, заполняя собой всё пространство, и женщина, плавно переступающая в нём, кажется Аделаиде завораживающе-прекрасной танцовщицей. Вслушиваясь в глуховатый голос, вглядываясь в клубок дымных змей, посреди которых едва различишь изящную фигурку, Аделаида пытается понять, как поступила бы она сама, окажись на месте этих людей. Хватило бы ей сил улыбаться, даже когда всё плохо, когда мир вокруг рушится и ты лишь режешь руки об осколки, пытаясь его удержать?.. — Ну же… Одну небольшую улыбку, — шаманка осторожно приподнимает голову Аделаиды за подбородок и заглядывает ей в глаза, вновь улыбаясь. — В жизни немало плохого, но она не состоит из одной тьмы. Чёрные полосы сменяются белыми, так что Лоа хотят, чтобы мы всегда помнили об этом и были счастливы, пока можем. Согласно опустив ресницы, Аделаида честно пытается вспомнить, что в её жизни может быть достаточно весёлым для улыбки. Перебирает воспоминания, как драгоценные камни, наполненные солнцем — от детства к юности и зрелости… Но ничего не находит. Когда-то давно, в прошлой жизни, её веселили новые платья и красивые одежды, однако она научилась жить без них и почти позабыла, отчего радовалась. В жизни пирата одежда несколько утрачивает свою ценность. Балы и приёмы, которые устраивали родители, тоже прежде приносили удовольствие, но теперь кажутся скучными и надуманными причудами, без которых гораздо свободнее жить. Её друзья и свобода — вот что согревает сердце, но только и этого не хватит, чтобы сейчас заставить себя улыбнуться… Аделаида хмурится, обхватывает себя руками, неосознанно пытаясь согреться, и вдруг чувствует, на шее прохладное касание ветра. Легкий бриз, невесть как проникший в задымлённую и тёмную хижину, приносит с собой мурашки предвкушения, ожидание нового приключения и воспоминание о серых, как грозовое море, глазах. — Враг, — говорит Аделаида и улыбается. Это ведь так забавно, не правда ли? — Мой враг. — Враг? — переспрашивает шаманка, и Аделаиде почти смешно видеть на её лице неподдельное изумление. — Его зовут Диего, — она касается ладонью шрама на боку, ещё не совсем исчезнувшего после того, как по коже прошлось изящное лезвие драгоценной сабли рода Де Очоа. — Диего… Впрочем, не важно. Когда мы впервые столкнулись, я даже не знала его имени, не знала, кто он и откуда… Но его глаза уже тогда сказали мне, что мы будем ненавидеть друг друга до гробовой доски и любить больше, чем кого-либо ещё из живущих. — Расскажешь? — шаманка не слишком настаивает, лишь предлагает, и Аделаида благодарна ей за это. — Нет, прости. У меня тоже… Слишком много личного. Я не просто побеждаю его каждый раз, я стараюсь… Уязвить его… Задеть… Соблазнить… И он очень живо на это реагирует. Могу сказать только это, да то, что нашей войне вряд ли предстоит закончиться в ближайшем времени, — качнув головой, Аделаида уже хочет перевести разговор, но вдруг взгляд её цепляется за гриф потемневшей от времени, постаревшей, но ещё, кажется, крепкой гитары. — Можно мне? Мысль, вспыхнувшая в голове как маленькое солнце, кажется ужасно заманчивой, и Аделаида надеется, что шаманка не откажет. — Ты умеешь играть? Это гитара моего сына… — на лице женщины отражается нелёгкая внутренняя борьба, и Аделаида терпеливо ждёт, пока наконец не будет оглашено решение. — Ладно, возьми. Быть может, если ты сыграешь, Барон Суббота будет к тебе более благосклонен. — Спасибо, — Аделаида снова улыбается, теперь уже немного грустно, и бережно касается потрескавшегося лака на слегка рассохшемся грифе. Должно быть, звук будет ужасный, но ей и того хватит. — Как я могу найти его? Барона? — Не спеши, — шаманка подмигивает ей в ответ и тоже улыбается. — Так, конечно, намного лучше. Но этого недостаточно. Чтобы дальше улыбаться, тебе нужно жить, а чтобы жить — нужно улыбаться… Всё очень просто. Но мы должны придумать что-то, чтобы ты хоть издалека походила на местную и Лоа не сразу отвернулись от тебя. Предложение звучит довольно убедительно, так что Аделаида послушно позволяет шаманке сотворить со своими волосами какое-то непотребство и обрядить себя в странный наряд, заучивает наизусть символ, который позволит ей позвать Барона Самэди, и только после этого, так и не выпустив из рук гитары, отправляется на кладбище. Пусть будет, как будет — она никогда не откажется от шанса выжить, потому что их игра с Диего до сих пор не окончена и настало время сравнять счёт. — Но как же я могла бы поступить иначе… Хоть, впрочем, ясно мне действительно одно. Вы ненавидите меня до плача, и мне от этого смешно! — хрипловатый голос разносится по кладбищу, отражаясь от надгробий и причудливо изменяя тональность. Аделаида печально улыбается, перебирая струны, и не смотрит вокруг, сосредоточившись на образах, которые дарит ей песня. Должно быть, она сильно повзрослела за время своего путешествия, если больше не испытывает желания бежать прочь, как можно дальше от Диего и его ненависти, а наоборот — готова сделать шаг назад, ближе к нему, чтобы вновь испытать волнующее кровь чувство опасности и… желания. Ей хочется быть мышкой, дергающей кошку за усы, потому что она знает, каков будет итог, и больше не боится его. — Ваши глаза так сверкают желаньем мести… Против и за — ваша честь и мое бесчестье. Как же давно размотали боги эту нить, только вино одно это велит забыть. Когда б на то случилась ваша воля — гореть бы верно мне на медленном огне. Вы ненавидите меня до боли… И это весело вдвойне. Отчего-то щекам прохладно, и Аделаида встряхивает головой, сама удивляясь собственным слезам. Отчего бы? Она ведь должна улыбаться! — Стынет окно, а в закате играет солнце… Пейте вино, пойте песни, пока поется… Просто в камин бросьте еще немного дров. — Аделаида улыбается сквозь слёзы. Барону, верно, понравятся эти строки. — Вы, как и я, один, в общем сюжет не нов… Вы столь близки и это так опасно, но разум, верно, утонул в «Дурной крови». Вы ненавидите меня так страстно, в полшаге стоя от любви… В полшаге стоя от любви… — В полшаге стоя от любви… — красивый, мужественный баритон подхватывает последнюю строку, и во второй раз припев они с Аделаидой допевают вместе. — Неплохо поёшь, малышка. Кажется, ты знаешь толк в веселье! — Барон Суббота… — Аделаида улыбается, откладывает гитару и смахивает со щёк слёзы, отгоняя воспоминание о том, как чуткие руки Диего крепко сжимали её плечи, удерживая над прожорливой бездной океана. — Я рада видеть вас. У меня к вам дело. Она справится, во что бы то ни стало, потому что должна сказать Диего нечто важное. Полшага до любви — слишком мало для их ненависти. Наверное, дело в том, что ты — моё единственное обезболивающее, но так далеко от меня…