Оленьи глаза

Много раз заходя в церковь Аластор слышал о Боге и о грешниках. Слышал о страданиях и искуплении. Запрете убийства существа, подобного себе. Аластор приходил как истинный католик каждую неделю в церковь, молился и молча презирал эти правила. Потому что он не верил во всю эту чушь с искуплением испорченных душ. Потому что у него было собственное божество, что сидело за его спиной тенью и ехидно скалилось, когда парень в очередной раз произносил полные лжи слова у алтаря. Своими окровавленными руками он держался за проповедника и говорил о своей любви к Богу, в то время как глаза были полны ненависти и презрения. Аластор не верил в Ад. Потому что для него было настоящим мучением существовать здесь. Аластор не верил в Бога. Поэтому своими руками он вершил правосудие. Своим ртом в окровавленной комнате говорил несуществующему Богу, как ненавидит это место. В день его смерти было холодно. Испуская последний вздох в луже собственной крови он думал о том, что, видимо, свыше услышали его слова. Или же Аластор просто чокнулся. Сошёл с ума, раз поверил в то, что так долго отрицал. В его представлении искуплением была лишь смерть. Но разве оно требовалось ему? Его Бог, что постоянно прятался в тени, появился перед ним. Аластор увидел перед глазами собственное лицо, что ехидно улыбалось и смотрело на его же мучения. «Я помолюсь за тебя несуществующему Богу.» С этими словами тень, так странно похожая на него, рукою закрыло слабые веки своего цепного пса. Вот оно как. Закрывая глаза, Аластор ощущал лишь холод, что добрался до самых костей. В своём умирающем сознании он представил верхушки заснеженных деревьев, что теряли свою белизну в лучах красного заката. Красивый цвет. Через минуту его сердце остановилось. Потом Аластор попал в Ад, и все его принципы просто рассыпались от столкновения с жестокой реальностью. Он никогда не был идеальным. После того, как Аластор попал в это гиблое полное сброда и отребья место, он стал ненавидеть самого себя. Стал ненавидеть Бога, которого восхвалял при жизни. Поэтому он стал находить лезвие, оставляющее на его серой коже глубокие шрамы, своим спасением, своеобразным наркотиком. Поэтому Аластор стал с больным мазохизмом поедать себе подобных. Когда он смотрел в зеркало, поправляя на себе высокий воротник, скрывающий за собой уродливые зажившие порезы, видел оленьи глаза, что с полной ненавистью смотрели на Бога, скрывающегося в его тени. Аластор улыбался и ненавидел. Убивал и убивался сам. Кровь на его длинных тонких пальцах стала его статусом в Аду. А больной разум - спасением. «Я помолюсь за тебя несуществующему Богу.» Смотря на свою неестественную оскаленную улыбку в отражении зеркала, он хотел, чтобы в тот зимний день он действительно умер.