Флёр.

Солнечные лучи понемногу проникают в комнату, растворяя еле заметную сумеречную прохладу. Они дарят легко ощутимое тепло щеке, прислоненной к стеклу. Дым заносится в комнату, позже рассеиваясь; хранитель урагана снова курит.  Прохладный осенний ветер приподнимает пряди волос со лба, скрывающие морщинки, которые сразу же опадают, скрывая следы напряжения. В комнате тихо, лишь доносится звук от тряпичной материи, натирающей металл.  Пепел опадает на подоконник. Белый, чистый подоконник. Принц снова будет нраву учить, но Гокудере плевать. Он уже привык к резким словам и действиям варийца, и не видел смысла реагировать на них по пустякам. Взгляд в сторону, поворот головы в сторону страждущего, любовно натирающего ножи особой мазью. Раз - движение ткани по стилету вверх, зажатой тонкими изрезанными пальцами. Два - движение вниз, по кругу и тщательное втирание состава в металл.  Металл. Нуждается ли он в уходе? Нуждается. Однако принцу не дано этого понять, и он никогда не подумает о Хаято, как о металле. - Хватит пялиться, я занят, - в голосе сквозит раздражение, но тон не серьезен. Научиться различать интонации и фигуры речи Бельфегора тоже не заняло много времени, и сейчас не имело смысла что-то сказать в ответ: итог был одинаков, простое игнорирование. Весь он был словно опутан дымкой, которая не давала дотронуться до души. Эта несуществующая пелена будто бы пропускала сквозь неё.  "Флёр" - пронеслось в голове у Хаято, который уже заканчивал вторую сигарету за этот день. Легкая улыбка чуть не отобразилась на лице. В конце концов Бел единственный, кто не запрещает ему курить.  Три - и доносится легкий звон лезвия, опущенного в кучу таких же. И снова следующий. С такими любовью и трепетом, какими юный офицер Варии относился к своему оружию, он не относился ни к кому и ни к чему. Оставалось только позавидовать.  Как же иногда хотелось сдернуть эту дьвольскую завесу неприступности и видимого порядка. Это желание настолько сильно обуревало обладателя зеленых глаз в последнее время, что он готов был признать поражение, лишь бы исполнить это. Но в какой-то момент... В какой-то момент курящего одолевал страх. Ведь, кто знает, что кроется за этим самым "видимым" порядком - хаос или еще большее упорядоченное безумие?  Приоткрытый рот застывает в немом звуке, обрывая импульс стянуть это покрывало с человека, чьи глаза и душа сокрыты. Губы чуть дрогнули, но сомкнулись в итоге. Затем шершавые, в ожогах,  грубые пальцы снова щелкают зажигалкой, извлекая огонь, который сжигает край сигареты.  Легкие выжигает дым, а нутро жжет и гложет страх. Страх перед тем, что скрывается за завесой. И страх этот настолько силен, что внутренний зверь перестает рваться из непроходимого леса, выбираясь на сравнительно открытую местность и засыпая.  Грудь тяжело вздымается, стоящий в горле ком заглатывается вместе с очередной порцией никотина, яда, который отравляет его. "Нет", усмехается зритель. "Самый худший яд - это ты, Бельфегор.'" Он бросает затушенный о чистый, бледный подоконник окурок в окно, вырывает из рук убийцы орудие и целует, рьяно вжимая того в стену, сжимая запястья до ощутимой боли, кусая губы до крови, заставляя действовать так же, если не грубее. Смешивая кровь, обезличивая злость, объединяя страсть. "Мне плевать, как и когда, но я заставлю тебя открыться мне полностью, даже если в последствии умру от отравления."  Сопротивление и недовольство в ответ достаточно быстро сменяются чем-то, подозрительно похожим на провокацию. Всё это, в общем, похоже на одну большую провокацию, если задуматься. Ах вот как, принц?  Сбитое дыхание блондина на уровне губ целовавшего. Поиграем.