Проводник

В этой комнате создаётся отдельный мир, который застыл, который обособился от всего происходящего совсем недавно — месяц назад. Пахнет горькими лекарствами, а по полу скользит отвратительный сквозняк, что пробирает до костей и заставляет сильнее жаться спиной к стене, которая, кстати, такой же температуры. Дазай медленно поворачивает голову вбок, ощущает рядом присутствие другого человека и перестает дышать. Он напротив, совсем близко, стоит только протянуть руку, и Чуя протянет в ответ. На ум приходят его длинные пальцы в перчатках, которые в некоторых местах прожженные пеплом. Рыжие, как огонь, волосы. Светлые глаза, которые переливаются в закатных лучах солнца. Непослушная челка завивается и топорщится в разные стороны, а напарник только недовольно фыркает и злится, агрессивно стряхивает со шляпы пыль, что накопилась за рабочий день. Таким он запомнился. Где-то там, за дверью, падает бутылка, слышится звон битого стекла, и Осаму невольно широко открывает глаза. Перед ним пустота, полнейший мрак, который кажется бесконечным. Хотя, так оно и есть, ведь конец темноты — это свет, а ни один луч не освещает ему дорогу. Эта жизнь потускнела настолько, насколько казалось возможным. Оды больше нет. Чуи больше нет. Возможности видеть тоже нет. Есть только его бесконечное везение, будь оно проклято тысячи раз. Дазай сжимает кулаки и закусывает губу. Не самое страшное, что он больше не видит. Самое страшное — он слеп сердцем. Отныне и навсегда. Бесполезная мышца сжимается в груди, перегоняет кровь, но боится снова чувствовать хоть что-то. Да Осаму и не хочет совершать такую роковую ошибку, не хочет вновь пробуждать в себе чувство привязанности к какому-нибудь человеку. Это страшно. Он проверил на личном опыте несколько раз и, наконец-то, вынес один из самых важных жизненных уроков. Не стоит любить, не нужно растворяться в другом до беспамятства. Он заключил сам себя в этой небольшой больничной палате, которая, кажется, очень обшарпанная. Каждый день пытается встать и дойти до скрипучей двери, но холодный кафельный пол довольно неровный, из-за этого часто спотыкается. Помещение небольшое — Дазай знал, что от одной стенки до другой всего четырнадцать шагов, а большего и не надо. Здесь каждый миллиметр он заполняет своими стекольными воспоминаниями, которые больно впиваются в его душу, вскрывая ее. Он живёт этими грёзами, где Чуя и Ода все ещё живы, все ещё дышат. И постоянно извиняется перед ними за то, что живой. Так не должно было получиться, он планировал все иначе. Да какой толк теперь, к черту сожаления, ничего не изменить. Осаму кладет свои ладони на глаза, затем убирает их — ничего не меняется. Все ещё никак не привыкнет к тому, что навсегда погружен во тьму и не способен видеть. Входная дверь в палату медленно открывается. Дазай слышит каждый шорох вокруг, все другие чувства обострились за слепой месяц. — Вот он, — это говорит Коё. Как рассказывал предыдущий врач — Мори — у нее яркие рыжие волосы. От этого на сердце становится тяжело, снова душат чувства и рождаемые в голове образы. — Это Дазай Осаму, — медсестра не одна. С ней рядом кто-то явно есть, но лёгкое дыхание не кажется знакомым. — Приятно познакомиться. Суицидник поворачивает голову на диалог, но бессмысленно моргает глазами и закусывает губу. — Наверное… Ему не нравится, когда его ежедневные воспоминания о Накахаре так просто прерывает медицинский персонал своими осмотрами или вопросами. Это раздражает, ведь столько душевных сил уходит на воссоздание той самой непередаваемой атмосферы, а потом даже воспоминания быстро обрываются. Как и жизнь Чуи месяц назад. — Хочу предупредить, что Осаму — не просто пациент, — каблуки Кое еле слышно стучат по полу. — К нему надо иметь особый подход. — Я понял, — незнакомый голос тихий и спокойный. — Скажите мне, Дазай, а это из-за вас прежний врач так быстро решил уволиться? — Мне откуда знать? — Осаму не спешит поддерживать диалог. Ему не интересно с недавних пор. Люди не слушают его, какой смысл о чем-то говорить, если слова уходят в никуда? — Да, — Озаки приближается. — Представляете, что такое суицид в отделении? — ее пальцы ловко заворачивают рукава выше. — Большие проблемы, разбирательства, слава богу, что не смерть. Незнакомец тоже не остаётся в стороне, теперь его дыхание рядом. Дазай нервно вырывает свои руки обратно, убирает их под одеяло и зло фыркает. Его шрамы — его душа, их не должны видеть те, кто находится тут всего-то пару минут. — Хм, да, это стресс. — Конечно стресс, а у него ещё и дочь маленькая, — медсестра делает шаг назад. — Дазай, познакомься, это твой новый лечащий врач — Фёдор Достоевский. Изначально Осаму не понимал, почему чужие слова так странно звучат, а теперь все встало на свои места. Всему виной акцент. — Не скажу, что рад знакомству, — улыбка растягивается, но тут же исчезает. — Давно слепой? — Фёдор переминается с ноги на ногу. — Как давно уже потерял зрение? — Коё легонько толкает Осаму в плечо. — Месяц уже? Извините, я не владею всей информацией по больным. — Нет, — голос врача повышается. Резко меняется. — Лучше спросить, как давно ты потерял желание жить, Дазай Осаму? Непривычная для больницы тишина оглушает. Даже где-то далеко в коридоре не слышно криков больных или медсестер. Осаму кажется, что он смотрит прямо в чужие глаза. Не знает что говорить, слова рассыпаются и не образуют предложение. — Уже достаточно давно, чтобы это не обсуждать с первым встречным. — Хм, ну хорошо. Дазай вжимается в стену, чувствует себя очень беспомощным и потерянным. Он словно на допросе, а оппоненты намного сильнее как в аргументах, так и в возможностях. Это так и есть. Слепой всегда слабее и уязвимее зрячего. — Извините его, — Коё, кажется, уходит. — Продолжим обход других пациентов? — Обязательно, сейчас. Дверь хлопает, но незнакомец остаётся в этом маленьком мире Дазая, который имеет размеры в четырнадцать шагов, не спешит снова восстановить гармонию своим исчезновением. — Что? — Ничего, хотел узнать каким образом произошла попытка самоубийства в этой палате. Господи, этот голос хочется слушать долго, но не отвечать. — Вам уже наверняка все известно, к чему же этот пустой разговор? — Хочется знать с твоих слов, Коё говорила много ненужного. Дазай тяжело выдыхает, старается не показывать никаких эмоций. — Разбил бутылку из-под минералки, осколками вспорол руки, до последнего надеялся, что утренняя смена меня не найдет. — Глупо. — Это ещё почему? — Потом расскажу, — Фёдор довольно хмыкает и крутится на ногах, разворачивается в сторону двери. — Когда? Теперь вопрос Дазая висит в воздухе и не спешит получить ответ. Недосказанность порождает странное чувство, внутри все натягивается и на секунду появляется жгучий интерес. Однако, все пропадает мгновенно. «Чуя, прости меня, что я ещё живой». И снова как по спирали мысли возвращаются к черному пятну в его жизни. Кажется, что из него никогда не выбраться, да и не особо хочется. Он не спас товарища — он обречён страдать и удавиться от вины. *** В такие дни Дазай больше всего любил себя доводить мрачными мыслями и не вставать с койки. Через окно просачивались очень теплые лучи солнца, они падали на лицо и припекали. Невыносимо, он несколько раз просил повесить тюль на окна, но просьбы игнорировались. «Все равно не видишь, чего работы другим подкидываешь?». В этом отделение его ненавидел абсолютно каждый человек, что занимал какую-либо должность. Вот, медсестры обходили его палату стороной, чтобы в случае чего оказаться вдали от происшествий. Бывший врач — Огай Мори — долго терпел выходки Дазая, пытался хоть чем-то помочь, выслушивал, но все было напрасно. Попытка суицида, которая нанесла удар по отделению, оказалась громом среди ясного неба. Никто не ждал сотни проверок и людей с «верха». Осаму принес беды. — Эх ты, сходил бы на улицу с другими пациентами, — старая санитарка, которая обычно мыла с утра полы, снова завела свою любимую шарманку. Осаму с радостью бы уходил из палаты, когда ее ведро звенело рядом, но покидать свой мир, выходить за пределы четырех стен — это очень страшно. Вдруг, там он снова привяжется к прошлой жизни, где не было никакого счастья. Не сказать, что сейчас в его жизни один яркий эпизод сменял другой, но все же. После того, как он очнулся в реанимации и не увидел лампы, Дазай понял, что жизненный путь теперь имеет одну точку. Эта точка разделяет судьбу на «до» и «после». — Молодой ведь, а лежишь тут и чахнешь, сил нет на тебя такого смотреть. Дазай не вступает с ней в словесный переполох, просто снова опускает веки и строит в подсознании образ Чуи. Ничего не выходит, ведь противный голос старушки отвлекает его от этого занятия. Курит, как и всегда. В шляпе, хмурится и злится из-за шуток про рост. Чуя такой родной, такой близкий, но бесконечно далёкий. Дазай не замечает, как улыбается, как действительно переживает момент снова и снова, позволяет себе забыться. В эти минуты он искренне радовался, считал, что попадает в очень хорошие сны, которые до нынешних пор никогда не видел и не имел надежду видеть. — Интересно, — голос не спутать ни с кем. Если о голосе можно сказать «мудрый», то именно так бы Дазай его и назвал. Тихий, бархатный, но чересчур уверенный в произносимом. Создаётся впечатление, что владелец этого тембра никогда не ошибается и даже не знает, что это такое. Осаму резко поднимается над подушкой, откидывает одеяло и чувствует, как сердце разгоняется. Предвкушение от диалога приятным теплом расходится по каждой клетке тела, не ясно только почему. — О чем таком думаешь? — Не важно, всего минуту и я буду готов, — он начинает нащупывать узлы бинтов. — К чему? — К осмотру. Дазай закатывает рукава, скалится от неприязни, но ничего не поделаешь. Лучше уж быстрее пережить этот момент и снова остаться наедине. Открывая шрамы, как говорилось, он открывает все свои слабости и переживания, которые на протяжении многих лет сводят его в могилу. Но нет, он лавирует на краю вырытой земли и, по стечению счастливых обстоятельств, когда падает, то приземляется не в яму или она оказывается слишком маленькой. Холодные руки с не менее холодными пальцами, они очерчивают каждую болячку на коже и обвивают запястья. Суицидник не двигается, старается даже не дышать лишний раз. Движения Федора плавные, пропитаны вниманием и в них совсем нет безразличия, которое присуще Коё или Мори. Совершенно новые эмоции. Достоевский медленно, особо трепетно, снимает бинты, расправляет кровяную ткань и внимательно оглядывает кожу. Сверху старых увечий новые, ни одного живого места. Он заинтересованно поднимает свои глаза, изучает недовольное лицо пациента. Если на коже так много ран, то сколько же подобных ранений на душе? Если бы Дазай видел, как на него смотрят, то непременно бы попытался отвернуться или скрыться. Фиолетовые глаза пытались пробить невидимый моральный барьер и прочитать человека как книгу, но получалось не совсем удачно. Пальцы на запястьях сильнее сжались, Осаму сдавленно выдохнул из-за терпкой боли. — Неприятно? — Да. Ещё не зажило, — фраза произносится еле слышно, сквозь зубы. — Ничего, уже скоро. На лице Дазая видно разочарование, он пару раз моргает и тянет свои руки назад. Достоевский не сразу расцепляет хватку, но внимание отвлекает фиолетовый шрам на шее. Он оплетает горло везде, не остаётся сомнений, что его оставила какая-то жесткая веревка, которая не смогла довести до конца начатое. Что может твориться в голове такого юного парня? Все его тело, если и книга, то самая настоящая ода смерти, написанная кровью. Каждая царапина — маленький шаг к загробному миру. — Сколько попыток? Уже не нужно уточнять. Дазай привык, ведь подобный вопрос звучит намного чаще, чем привычное «Как дела?», «Как вас зовут?». — Когда-то считал, сейчас уже не вижу смысла. Фёдор поправляет свой халат, отстраняется и садится на стул рядом. — А дальше? — Осаму обратно прячет шрамы, с непониманием подтягивает к себе ноги. — Что? — Ну, осмотр. — Слишком рано для обхода, ещё не рабочее время, — врач растягивает губы, хитро улыбается. Дазай этого не видит, но чувствует всеми фибрами души. Его только что развели как последнего дурака, да нет же, даже не пытались, но все равно получилось. Внутри формируется непонятный ком обиды на самого себя и происходящее. — А почему вы… Тут? — Знакомлюсь с пациентами, мне же не запрещено? — Нет. Теперь Осаму совсем не хочет поддерживать диалог. Его обманули. Хотя, нельзя винить человека в обмане, если Дазай ещё и не начинал ему верить. Пустая и бессмысленная злость на себя усиливается постоянным чувством вины, которое никуда не делось. — Что вы тут забыли? — Осаму окончательно садится на койке, прижимается к стене, как и всегда. — Неужели в России места мало? Проигран бой, но не великое противостояние. — Нет, достаточно, — Фёдор чувствует, как становится интересно. — Таким как я всегда найдется место. — Тогда я не понимаю, — Дазай ухмыльнулся. — Приезжать в Японию и устраиваться работать врачом. Какой в этом смысл? — Для меня он есть, а больше я первому встречному не рассказываю. Достоевский повторяет чужие слова, вновь внимательно следит за реакцией. Пациент в растерянности, Осаму не думал, что его вчерашнюю фразу запомнят и уж тем более используют против. — Значит, есть что скрывать, не так ли? — Дазай не теряет попытки выйти сухим из воды, хотя уже почти идёт ко дну в этом споре, который не имеет причины и правильного ответа. — Почему ты так думаешь? — Потому что если я употребляю эту фразу, то это значит, что у меня есть скелеты в шкафу. — Занятно, но мне пора. Голос снова какой-то могильный, холодный, аж пробирает до костей и въедается в сознание. Осаму опускает веки, пытается нарисовать воображением внешний вид врача. Наверное, у него темные глаза, темные волосы, а ещё он не особо крепкий, потому что шаги очень бесшумные и лёгкие. Или он какой-нибудь профессиональный убийца, который не знает счета своим жертвам, умеет подкрадываться в ночной тишине и перерезать глотки одним точным движением. Он протягивает руки вперёд, проводит пальцами по стене и чувствует каждую ее трещину. Никогда раньше не замечал ничего подобного, Осаму следует выше. Над его спальным местом висит картина. Маленькая рамка, а в ней какое-то изображение. Дазай хочет рыдать из-за отчаяния, но рыдать-то уже нечем, слезы кончились на всю жизнь. *** Первое, что слышит Достоевский, когда открывает дверь — это вопрос. Громкий и четкий голос, но в нем ноты усталости и обречённости. Дазай лежит на кровати, голова висит над пустотой, а в руках он крутит небольшую картинку. Взгляд невольно падает на гвоздь, который торчит из стены. Теперь понятно откуда рамка. — Что на ней? Достоевский улыбается уголками губ, наблюдая за задумчивым лицом Дазая. Пациент очень сосредоточен, сверлит взглядом полотно и пытается пробить мрачный барьер, но нет. Красные белки глаз говорят о недавней истерике, сейчас не стоит зацикливаться на этой мелочи. Куда важнее то, что Осаму проявляет небольшой интерес к своему черному миру и пытается рассеять грозовые тучи над головой. — На ней рисунок, есть предположения какой? — Тут природа? — Дазай водит ладонью, пытается почувствовать неровности из-за нескольких слоев краски. — Да. Достоевский забирает из его рук рисунок и задумчиво вертит туда-сюда. Кривые линии, очень яркие цвета из-за которых немного больно глазам. Ядовито-зеленая трава, солнце в углу, его не закрывают облака. — Это копия знаменитой картины? — Дазай не успокаивается и переворачивается на бок. — Какая? — Нет, это обычный рисунок, который, наверное, сюда принесли из детского отделения, — Фёдор вешает картинку обратно, поправляет, чтобы она не косилась. — Что там? — Дом, человек в кимоно, солнце, — Достоевский наблюдает за тем, как Осаму мрачнеет. — Небо, а ещё трава ярко-ярко зелёная. — Наивно, вполне для их возраста. — Они рисуют то, что видят и как видят, — врач садится рядом, перебирает таблетки, которые беспорядочно валяются на столе. — Ты пробовал когда-то рисовать? Вспомни. Осаму приоткрывает рот, теряется в своих рассуждениях. Достоевский не сводит взгляд, следит за движением чужих глаз, которые не находят себе место. — Да, — ответ робкий. — Передо мной лежал чистый лист и я не мог провести ни одну линию. У меня ощущение, что я бы мог испортить эту прекрасное белоснежное пространство. — И? Чем всё закончилось? — Я нарисовал закат, — Дазай хмурится. — Рампо сказал, что он слишком кровавый и там много черного и серого. Я разорвал лист. — Рампо? — Мой знакомый, — Осаму молчит. — Знаешь, сегодня закат красивый, — Фёдор смотрит в окно. Вечерняя Йокогама завораживает любого. Ты можешь жить в этом портовом городе много лет или проездом очутиться среди кварталов, но небо над морем запомнишь навсегда. Действительно, непривычно алые лучи слепят. Достоевский возвращает взгляд на стол. — Хотел бы видеть… — Лучи мешаются с облаками, дома все как золотые, а в окнах красные блики. Там прохладно. Осаму нервно сцепляет пальцы, но прислушивается к описанию. Даже перекрывает глаза, чтобы представить эту панораму, и чудо получается — он может воссоздать описание природы. Внутри сердце падает со своего места куда-то к ногам, все щеки горят. — Ты совсем не видишь? На протяжении всего лечения совсем не видел? — Вы врач, вам виднее, — он нервно сглатывает, пытается подавить восхищение внутри себя от своих фантазий. — Диагностика, обследования, лучше скажи ты. — Совсем, — Дазаю тяжело это признать и тем более озвучить. Все переживания отражаются в его мимике, Фёдор лишь улыбается, наблюдая за тем, как Осаму неумело пытается спрятать свои внутренние проблемы за маской равнодушия. Получается очень плохо, вызывает смех. Может, когда-то он и умел это делать, но разучился. — Врешь. — Нет же. — Ты видишь то, о чем я сейчас рассказал? — Да, — Дазай не задумывается над ответом и только потом понимает, что сказал. — Ну вот, — Достоевский встаёт со стула. — Мне пора, рабочий день скоро закончится, не хочу задерживаться. А ты подумай над этим. Осаму вновь чувствует одиночество, а за стеной кто-то очень сильно копошится и мешает погрузиться в свои мысли. Он понимает, что чувствует интерес к разговору с человеком, а такого не было очень давно. Это незаменимое чувство, которое заставляет дышать через раз. И что такого зацепило его в русском акценте и каких-то мыслях? Не понимал. Дазай слышит, как в коридоре бьют часы, уже пять вечера. Суицидник хватается за голову и понимает, что почти забыл сделать одно из самых главных дел, которые обременяли его каждый день. Сухие губы медленно двигаются. «Простите, что ещё жив». Теперь все как надо. Наверное, небеса его услышали. *** Осаму не замечает, что лечащий врач проводит с ним очень много времени. Для него каждый час с Достоевским словно мгновение или секунда. Интересно, хочется разговаривать, а самое главное, что мысли так сильно не давят, когда он рядом. — Мы найдем тебе медсестру, она проводит тебя на улицу, нужно свежим воздухом дышать, — ручка карябает тетрадные листы. — Сколько можно сидеть в этом углу. — Я не пойду, — Осаму уже повторил эту фразу несколько раз, начинал даже злиться. — Не пойду. Я не хочу. — Да мне все равно хочешь ты или нет, — громкий треск руки по столу. — Ты сидишь в четырех стенах — это плохо сказывается на твоём здоровье, обязательно надо на улицу! Холодный голос заставляет кровь в жилах стыть, некая угроза или что это? Дазай тяжело вздыхает, не знает, как объяснить то, что тяжёлым грузом лежит у него на душе. Достоевский прекращает писать, а затем слышен шелест упаковок от таблеток. Осаму берет одну и запивает водой, давится. — Не надо никого нагружать лишней работой. — Это их обязанности, не думай по этому поводу, — Фёдор сегодня напряжённый. От него пахнет каким-то успокоительным или Дазаю только кажется. — Не надо на улицу и медсестру тоже. Ручка катится по столу, Осаму уже знает, что она скоро упадет, поэтому морщиться. Врач ловит предмет рукой и возвращает на место. Бесконечные пререкания Дазая уже совсем вымотали. То таблетки горькие, то дышать нечем, то слишком солнце светит. Капризы как у избалованного ребенка. Достоевский внимательно рассматривает чужие руки, которые нервно сжимают ткань простыни. Они искусанные, в некоторых местах появились новые синяки. Из-за этого брови моментально взлетают вверх. — Откуда? — Что? Врач тут же задирает рукава рубашки, фиолетовые пятна повсюду. Зубы скрипят от некой злости. — Синяки, откуда? — Упал, — Дазай спокоен как никогда. Ну да, естественно, зачем волноваться, если падал он вчера на пол, а вот год назад летал с мостов и крыш? Привычное дело. — Ты ходишь? Один? — Мне не нужны люди. — Серьезно? Ты понимаешь, что теперь зависишь от других, потому что они твои глаза и проводники? Ты боишься доверять, скажи мне. Вопрос ставит суицидника в тупик, он широко распахивает глаза, но в горле пересыхает. Хотя, ответ не нужен, ведь его эмоции очень красочные. — Ясно, — Достоевский обратно отгибает ткань рубашки. — Не ходи сам, а то придется ещё переломы твои лечить. — Какая разница? Все равно меня уже не вылечить. Инвалид. Не понимаю, почему вы меня ещё наблюдаете и постоянно что-то спрашиваете, со мной все ясно — одна дорога. Дазай чувствовал, как его прожигают взглядом и явно хотят замахнуться, но этого не происходит. Он снова ощущал вину, наступающую ему на пятки, но в этот раз из-за диалога, а не старых проблем. — Ты прав, может, — Фёдор отстраняется. — Твои глаза уже ничего не спасет, а вот душу ещё реанимировать можно. — Но зачем? — Тебе не надоело? — Что именно? — Постоянно задавать вопросы, — ладони сцепляются. Их пальцы осторожно переплетаются, Достоевский крепко сжимает чужую руку и тянет на себя, Дазай поддается этому движению и следует вперёд, в темноту. Он полностью доверяется, хотя все нутро кричит, что не следует так поступать. — Вставай. И он ступает на пол, который уже не кажется таким холодным. Да и мёрзкий голос явно приобрел какие-то нежные черты, которых не было до этого момента. Ему хочешь не хочешь, но доверяешься, следуешь за ним. Осаму держали за руки, он верил, что не упадет, что его поймают в случае чего — так и случилось. Неуверенные движения, пара робких шагов и вот, он уже далеко от кровати. Из-за подобного поворота событий внутри все ликует, как и бывало иногда в жизни «до». — Видишь, с кем-то идти намного легче, чем одному. — Я знал это. Но он забыл, заставил себя стереть из памяти. Достоевский убирает свои руки, наблюдает за тем, как Осаму обнимает свои плечи и немного дрожит от холода и эмоций. В светлых радужках много смешанных чувств: от горя до радости, заканчивая восторгом и трагедией. — Вы сказали, что я могу видеть, — на губах появляется ухмылка. — Можно ли посмотреть на вас? — Да, — Фёдор не до конца понимает вопроса, но знает, что в эти моменты лучше не отказываться, чтобы не сломить чужую веру в завтрашний день. Рука Осаму скользит по чужой щеке, и правда, тонкие черты лица. А кожа такая же прохладная, как и все тут. Фёдор Достоевский не рушит гармонию в палате, в выдуманном мире Дазая Осаму, он дополняет ее. От этой мысли суицидник теряет равновесие. Не готов признаться самому себе в подобном. Ему помогают устоять на месте, врач рядом, держит за плечи. — Тебе плохо? — Немного. Голова, наверное, кружится. Нет, его сознание бьёт тревогу, просто требует повернуть назад. Он уже достаточно долго страдает из-за других людей. Потому что они пропадают, уходят, их забирают небеса, и каждая подобная встреча когда-нибудь обязательно оборачивается неисправимой трагедией. Дазай ставил себе установку — не общаться с людьми, чтобы потом не тосковать и не чувствовать себя разбитым, но беседа с Достоевским — это, возможно, единственное, что все ещё заставляет его просыпаться по утрам и дышать. И он тоскует, когда рядом его нет, считает минуты уже не до своей смерти, а от встречи до встречи. Они необычные, каждый диалог что-то несёт. Осаму чувствует, как расцветают внутри бутоны, но распускаются они уже на давно мертвом и высохшем поле. И это аномально, страшно и неправильно. — Слишком резко поднялся, — Фёдор помогает снова сесть на край кровати. — Какого цвета ваши глаза? Они зелёные? — Дазай не понимает, почему назвал именно этот цвет. — О чем ты думаешь? Тебе же плохо, — рука ложится на лоб. — Жара нет. Что-то болит? — Какие? — почти надрывно. — Фиолетовые. Как старый плед, который нежно укрывал Дазая в детстве и дарил очень нужное тепло. *** Осаму считает минуты, но не до своего ухода из жизни, как раньше, а между встречами с лечащим врачом. Об этом он уже признался сам себе. Ему впервые снова чего-то хочется, после того дня, как мрак затянул глаза. Хочется чувствовать, рассуждать, понимать, но никто не обращает внимание на его мысли, брошенные в пустое окружение. В этом он тоже себе не лукавил. Только Достоевский внимательно слушает каждое слово, когда черкает в истории болезни свои наблюдения. Даже не чувствуется раздражение в палате, когда Осаму бесконечно говорит о всяком ненужном. Минуты рядом с ним пролетают незаметно, кажется, что всего лишь мгновение, а на деле целых три-четыре часа. «Вам не нужно идти к другим?». «Я там, где нужна помощь, а тебе она явно не помешает». Дазай понимает, что сердце иногда пропускает удары, особенно когда Фёдор прикоснется случайно к нему или встанет слишком близко. Подобные чувства — это основание для того, чтобы подниматься с кушетки как можно чаще. Но на данный момент по коридору больницы его вела Коё, поэтому ноги вяло плелись. — Быстрее, мы придем только к концу прогулки, если не ускоримся. — Какая разница, мне она не нужна, — какой-то мужчина поддерживает его за плечо. — Я же говорил. — Твой врач сказал, что тебя обязательно нужно вывести на прогулку. Точка! — медсестра помогает спуститься по старым и скользким ступеням, поддерживает пациента за другой локоть. Дазай не был на улице уже третий месяц, свежий воздух наполняет лёгкие, а порыв ветра раскидывает в сторону волосы. Тут намного больше звуков, чем в его палате. Где-то вдалеке эхом разносится шум поездов и машин, а ещё людской гул… Он наполняет все пространство, но не заглушает другое. Если на минуту прекратить дышать, то отчётливо слышится колыхание деревьев и веток. — Я думал, что уже никогда не дождусь, — Фёдор раздражён. — Почему так долго? — Извините, он еле шел, — виновато произносит Коё. Дазай вырывается из чужих рук и снова ступает в пустоту, даже не думая о том, что произойдет падение. Его локоть тут же перехватывают, цепкие пальцы больно сжимают кожу. — Без фокусов, — Достоевский говорит это тихо. Скорее всего из-за того, что все идёт не совсем по плану. — Коё, можете идти. Суицидник знает, что больше всего на свете Фёдор любит держать происходящее под контролем. Он даже не понял, откуда узнал этот факт о своем враче, а, между прочим, никогда не получалось все по плану. — Почему опять брыкаешься? На улицу надо выходить, — звучит как нотация. Хотя, это же она и есть. — Свежий воздух необходим для того, чтобы… Его нагло прерывают. — Ну я же не знал, что вы тут, — ухмылка на губах Осаму говорит о многом, но ни о чем конкретном. Достоевский уже устал наблюдать за тем, как чужие губы растягиваются в этом странном движении. Оно непонятное, не поддается объяснению. Пациент улыбается в разных ситуациях: от полного отчаяния до неконтролируемой радости. Невозможно предсказать, с хитростью этот жест или с усмешкой, слишком хорошо отработанный трюк лицемерия. — Что-то изменилось, если бы тебе сказали где я? — врач поднимает брови. — Возможно да, возможно нет. Осаму снова делает шаг, но его дергают назад. Разочарованный вздох. — Куда? — Прямо. — В лавку? — Фёдор смеётся. — Ну-ну, давай. — Пф, может и в нее. Щеки Дазая краснеют из-за беспомощности. Он как слепой котенок — тыкается носом везде, но это не приносит никаких плодов. — Идём, — его перехватывают за руку крепче. Осаму чувствует, что сердце забывает свою привычную функцию, губы немного дрожат от волнения. Он никогда не испытывал такого сильного чувства, которое ломало даже его нежелание жить. За сегодняшний день мечта отдать Богу душу проскальзывала всего пару раз и то в несерьёзном контексте. — Что вокруг? — он по привычке крутит головой, но быстро вспоминает, что пора отучаться. Незачем ему глядеть по сторонам. Не может же. — Цветы в клумбах, другие пациенты, — голос нежный. Впервые за все это время очень нежный. — Небо голубое, за пределами больницы дети играют, катаются на велосипедах. — А сакура цветет? — Да, — Достоевский смотрит на сухое дерево, которое раскинулось за забором. Цветов на вишне нет, только голый ствол. Сейчас не время и не сезон, но Осаму шире открывает глаза, явно радуется. В горле появляется горечь из-за небольшого обмана. Всё-таки, это неправильно, но рука не поднимается сломать такие красочные фантазии в чужой голове. — Ты ее видишь? — Вижу, — Дазай разводит руками в пространстве, сильнее сжимает чужой рукав. — Розовая, такие крупные цветки, загляденье. Я представляю даже их. — Да, все именно так, — Достоевский отрывает взгляд от засохших веток, нервно сглатывает слюну. — Твоя фантазия великолепна, спасает тебя от мрачной жизни. Твой мир даже красочнее нынешнего, я думаю. Не все видят подобной красоты, даже имея зрение. — Хм, — пациент резко тормозит. — Возможно. Люди с воображением живут две жизни. Прекрасную и реальную. Дальше эта небольшая прогулка продолжается в тишине. Дазай боится ее нарушать, но вопрос навязчиво вертится на языке, почти зудит. — Почему вы со мной гуляете? Вы же на работе. — Уже не рабочее время — это просто мое желание. Осаму сдавленно выдыхает, не верит, что говорят подобные слова ему. Интерес настолько переполняет все нутро, что становится тяжело дышать и дальше идти. Походка сбивается. — Дазай, ты веришь в бога? — Не знаю. А кто такой бог? Для каждого что-то своё. Расскажите свою точку зрения, а я отвечу по ней, — Осаму задумчиво поднимает голову вверх. — Хотя знаете, если бы он был, то пару людей точно бы ещё жили, ведь не заслужили смерти. — Бог как проводник, ведёт человека по дороге жизни, — Достоевский не знает, зачем задал этот вопрос, просто захотелось получше узнать Осаму, который не верил даже в завтрашний день. — Ну так что, если думать в этом ключе? — Тогда для меня бог — это вы? Ведёте меня по дороге. Широко распахнутые глаза Дазая прямо перед глазами Достоевского. Фёдор заглядывает в светлые радужки пациента, даже забывает, что вокруг есть ещё какая-то суета. Хочется, чтобы в них плескалось бесконечное счастье, потому что Осаму идёт быть счастливым как никому другому. — Почему же? — Ведёте меня через темноту куда-то туда… Фёдор чувствует дрожь в своих руках, резко пытается вырваться из хватки Осаму, но получается не так, как хотелось бы. Приходится зажать запястья Дазая и ждать, пока коварная ухмылка сойдёт с губ. Под его пальцами бешено пульсируют чужие вены, которые вскрывались бесчисленное множество раз. — Не знаю, — пациент успокаивается, пульс слабеет. Резкие перемены в настроении Дазая иногда действительно напрягают. Сегодня он искренне улыбается, а завтра с энтузиазмом затягивает петлю на шее. Мечтает так, словно будет жить вечно, а живёт так, чтобы умереть завтра. — Тогда я тоже не знаю, — они продолжают прогулку.