Ты правда меня любишь...

      Привкус собственной крови во рту стал уже довольно привычен, так же как и адская боль, отзывающая во всем теле при любой попытки двинуться с места. Кстати, о месте, этом проклятом месте, которое уже осточертело с его гниющим, выворачивающий слабые желудки наизнанку запахом, обшарпанными стенами с грибком и уже давно засохшими пятнами чей-то блевотины, возможно, даже моей и крови, её на стенах больше всего. Удивительно даже, сколько этой красной жидкости может уместиться в одном человеке. Комично, но вся эта кровь также принадлежит мне, кого хрена я ещё жив, знает лишь сам дьявол, ведь глянув на стены, можно смело заявить, что там не меньше пяти литров… Хотя, может, это моё больное воображение играет со мной злую шутку. Устал, как же я устал от этого места, от адской боли.       «Кхе… кхе… кхе…» — надрывный и такой ненавистный мне кашель сотрясает всё тело, заставляет против воли пролить слезы, которые, словно кислота, обжигают лицо — если его ещё можно так назвать — своей солёной влагой. Всё тело сотрясается, и от этого кажется, что спина скоро лишится остатков кожи на ней, что та просто не выдержит нагрузки и лопнет, как мыльный пузырь. А внутри всё сжимает так, словно вот-вот — и от органов останется одно кровавое месиво, которое выйдет вместе с этим треклятым кашлем. Но всё прекращается так же резко, как и началось, оставив после себя боль и усталость, которая была сильнее, настолько, что боль отступила на задний план. Веки наливаются свинцом, и я почти сдаюсь под их тяжестью, как что-то светлое, словно облако, и холодное, как декабрьский снег, мелькает в моих мыслях. Нет… нельзя, нельзя закрывать глаза и ни в коем случае сдаваться, я обещал… Но что я обещал? Голова нещадно болит, и не даёт мысли развиться, скачет от одного воспоминания к другому….       — Ты, уличное отребье, на улице родился, на улице и помрёшь. — Этот голос, я слышал его и ни раз, но это не то, не он держит меня на плаву       — Ты идиот! Я говорил тебе не лезть, говорил! Посмотри, что с тобой теперь стало. — И это было только начало, знал бы я тогда, во что это выльется… Н-нет, всё равно, нет, я не изменил бы нечего ради него, оставил всё как есть… Он? Кто этот он, ну же, напряги мозги, тебе нужно вспомнить, чтобы не сойти с ума, найти выход, и… Запах сандала как наяву всплыл в памяти, нежные прикосновения таких хрупких музыкальных рук будто снова очутились в волосах и глаза… О, эти прекрасные янтарные глаза, наполненные слезами, но почему?       — Ты правда меня любишь? — шепот полный горечи, этот шепот может свести с ума, и я, не раздумывая, отвечаю на вопрос, так как привык, как отвечал всегда, пусть всё нереально и происходит в моей голове       — Те… бя и толь… ко, — бездумно, превозмогая боль, шепчут мои губы в ответ, и я вижу, словно наяву, как катится первая слеза, очертывает нежную, бархатистую щеку, скользя к подбородку и срывается с него…       — Тогда вернись, что бы не случилось, вернись ко мне живым, — умоляюще и требовательно шепчет сладкий голос, а на губах расплывается вымученная и такая тоскливо улыбка.       — Вернусь, только дождись, — всплывает в голове мой собственный голос. Вот оно, обещание, которое я дал.       — Вставай! — раздается утробное рычание, не знаю, сказал ли это я сам или это был голос моего зверя, неважно. Собрав оставшиеся силы, я пытаюсь встать, несдержанный стон боли срывается с губ, но я не сдаюсь. Мои труды увенчались успехом, хоть встать я и не смог, но сесть в моем положение тоже подвиг. Этот подвиг молниеносно отражается на моем теле, перед глазами темнеет, и всего меня словно выворачивает. Хотя я действительно блеванул, только не едой и водой, нет, этого добра во мне уже давно нет. Кровь со сгустками так же давно вошла в привычку. Откинув голову на стену позади себя, я пытаюсь выровнять дыхание. Каждый глоток воздуха заставляет лёгкие гореть огнём, а сломанные ребра отзываться острой болью. Боль… Она преследует меня каждую секунду с того момента, как я оказался здесь, и будет преследовать ещё очень долго. Меня спасёт от неё только смерть, может, терпение этого ублюдка не выдержит, и он избавится от меня… Нет. Я должен выжить и вернуться, ведь обещал…       Волосы, никогда я так ещё не ненавидел свои волосы как сейчас. Они назойливо липнут ко лбу и спине, а убрать их равносильно добровольной пытке. Эти «патлы», как когда назвал их мой сводный брат, словно ядовитые змеи, заползают в каждую рану на спине с лицом. Любая попытка их убрать будет стоить боли тысячи лезвий, снова и снова разрезающие плоть до кости, будто масло. Поэтому я забываю про них так же быстро, как и вспомнил, так же, как и про цепь на шее, руках и ногах, сковывающую мои движения. Это всё неважно, сейчас мне нужен план, пока не поздно, пока я не сошёл сума, а у этого ублюдка не кончилось терпение и время. Именно скоро придет время врача, который штопает меня раз за разом после пыток, не даёт подохнуть, как помойной крысе. А теперь напряги память и вспомни, кто это. Девушка, бета, имя крутиться на языке, ну же, давай, шевели шестирёнками …       — Мое имя Вэнь Цин, держись, я тебя подлатаю, только не сдохни, — всплывает немного резкий голос девушки и серые с всполохами синего, полные сожаления, глаза.       Отлично, уже хоть какое-то подобие плана вырисовывается в голове, а пока есть время, нужно поспать. Мне нужны силы, нужно время, нужно…       — Дож… дись м… мен… я, — беззвучно произносят губы, а глаза закрываются, унося меня в прошлое, такое счастливое прошлое, к Нему…