Апельсины

— Все в 15-ую, — пишется Сашей в вожатском чате, и звучит как ебанный приговор, потому что завтра Аня улетает домой. Похуй не было, а сейчас уже похуй. Это болото (15 комната) — перевалочный пункт, на котором некоторые (он, его друзья, не я) навсегда застревают (работают в лагере на постоянной основе, это не я) Приезжала на смену, а в итоге осталась еще на одну потому что приспичило и потому что устанавливать хорошие отношения с начальством важно. Можно глазки построить и попросить еще три недельки, хоть работать и не хотелось. Хотелось любить до изнеможения Алексея. Самого загадочного и сломанного парня в лагере. Все говорили: «Ань, у него травма после расставания с Таней, не трогай», а она думает «Ну я-то залечу ранки-то!». В итоге сама теперь с дырой в груди. Прострелил, мудак. Парень все еще хороший: спортсмен, вечно в кепке, спокойный и сдержанный, но в ее мыслях часто проносится «мудак», потому что не взаимно. Поцеловались в конце первой ее смены, потом она последние силы потратила, чтобы остаться, так как хотел он, и потом получить утешительную улыбку и «прости, тут будущего нет». Города на разных полюсах, чувства на разных полюсах. Все говно. Она все еще любит, надо как-то завязывать, но самолет только завтра вечером, а сегодня вечером — провожали какого-то вожатого Толика. Самого старого вожатого в плане работы. Целых два года и все! Уезжает. Грех не отметить. Грех не надраться в стельку на проводах. Вожатым только дай повод водяры притащить — и повода не надо, но только дай. Просто за повод бутылка быстрее опустеет. Но это не первый бухич за смену. Да и вообще: сложно переплюнуть день рождения одной девчонки, когда надрался абсолютно каждый уважающий себя человек и сделал херню, о которой не вспомнил на следующий день. Леша? Высказал Ане все свои не-чувства. Аня? Надралась и накурилась, хотя ни то, ни другое, не практикует. Катюха, подруга Ани? Сосалась с Сашей на полу. Именинница тоже сосалась с Сашей. При чем они там заперлись и целых полчаса не выходили, можете себе представить. Саша — лучший друг Ани. Ну, как лучший друг. Лучший друг на эти две смены, да и какие бы отношения она не заводила — все временно. Что Леша, что подруженька, что этот Санек Кузнецов. Аня наивная: ей любилось сейчас и она любила. Ей дружилось с Саньком — она дружила. Мозгами парни думали, а у нее два сердца. А как получилось, что Саня с двумя в тот вечер? А так. Тоже напился. Увалился с одной, а потом с другой дотанцевался до ванной комнаты. Аня видела оба акта и ржала, как придурок, надеясь, что память совсем не отшибет, чтобы рассказать это Сашке и его спутницам, но только не девушке Саши. Хоть деньги за инфу бери, потому что ты — без конкуренции на рынке. Никто ничего не вспомнит. Девушка у него, вроде как, нашлась. Нашлось тело, которое можно трахать за время работы в лагере. Целовать даже. Саша так и ответил Ане за чаем однажды ночью: «Мы же потом все разъедемся, а она мне не настолько нравится, чтобы ехать за ней». Она тогда с замедлением кивнула, вспоминая похожую позицию Леши. Ранимый парень решил не усложнять себе жизнь. А Аня только и делает, что собирает пазлы и вешает на стену. Ни для кого. А Сашка был здесь эталоном красоты, эталоном для любой девки. Высокий, с слегка узкими глазами брюнет, видите ли; подтянутое загорелое тело, видите ли; на морском отряде канаты тянет, да веслами гребет, видите ли… Многие тут за ним бегали и до Ани, а по приезде ее завалили легендами о прекрасном и недоступном Саше Кузнецове, который отношения ни с кем не завязывал. Поцелуется и хватит. А всем так хочется, все так надеются, что именно твой поцелуй его зажжет, а потом слагают легенды о знаменитом бабнике. Ане и знакомиться не хотелось с такой его репутацией, но… Познакомились. Человек-то он, оказывается, нормальный. Ну, подумаешь, трахался не с одной! У каждого свои недостатки. Закрутилось-завертелось в дружбу, в посиделки по вечерам у моря, в рассказы про бывших и настоящих, в «в жопу этого Лешу», в «моя Милена меня ко всем, бля, ревнует», в совместное заполнение журналов, в послания нахуй, в подзатыльники… да что уж там? Когда Ане лень идти до своего корпуса, она заваливается к нему и еще двум его соседям, и говорит, мол, здрастье, сори, можно переночевать? Саша не возражал: он засыпал в любой позе, в любом положении. Ложились вместе под одеяло, вырубались, а под утро чья-то голова лежала на тумбочке. Аня смотрела на него и думала: да, красивый, но надо же бабником таким вырасти! Мудачело, конечно. Она даже в лицо ему говорила, мол, ты почему со всеми шуры-муры? А он: ну, а что? И все. На тусах он пил. Целовался. А Аня если не поправляла маску клоуна на лице, то искала взглядом Лешу, потому что — убейте… любит. По-настоящему любит, как вообще можно любить. Аня только так и умела: либо до конца, либо ничего. И сейчас она бьет до конца, а во ответ — ничего. Ее рвало на сосуды, а из вариантов решения оставалось только забить хуй. Не забивалось. Хотелось плакать сильнее с каждым уходящим днем, приближающий Аню к отъезду. Леша курил на балконе на тусах. Поэтому и она шла курить, хотя тут же кашляла и плевалась. А его забавляло и они вместе смеялись, держась пальцами за воздух, в надежде, что какое-то спасение придет. И в итоге падают в собственную могилу. И так каждая вечеринка. Аня заканчивает в слезах или в кровати с Сашей, который буркнет «спокойной ночи» и они столкнутся спинами. Сегодняшняя туса в пятнадцатой не предвещала ничего хорошего. Ничего бомбически веселого тоже. Тухлые все, как сардинки в банке. Организовали три кровати в букву «П», уселись кто-куда, открыли водку, вино, чипсы, телефоны… У Ани последний день и она пялится на Лешу, который сидел через один стул. Пялится, и не знает, чего хочет, ведь все уже сказано. Но… вы любили когда-нибудь? Вас могут за дверь выставить, а вы, если без чувства гордости, уляжетесь на коврик и будете скулить, вот и Аня. Улеглась давно и скулит, а он уши затыкает. Брысь уже, дворняга. Была ли у него другая или он действительно разбит после прошлых отношений? Аня уже не пыталась выяснить. Интересен один банальный вопрос, без, очевидно, капли гордости: «Что со мной не так? Не те светлые волосы? Не большая грудь? Почему я готова приехать любить тебя хоть где и хоть когда, а ты нет?». — Толян, ты лучший. За тебя! — звучит от кого-то. Напивается Аня быстрее всех и откидывается на спинку стула, делая вид, что ей очень хорошо, но не получается. Выглядит, как побитый тюлень, которого надо закутать в одеялко и уложить в кроваточку. Окружение взрослых пьяных людей на нее плохо влияет, ведь это не ее тарелка. Аня любила лежать на каменном пляже и разглядывать звезды. Банально. И чтоб сок с шоколадкой были рядом. Она так сидела, однажды, с Сашей, но каждый раз вспоминает и думает: «Почему не с Лешей?». Этому Саше вечно скучно, и они оба друг другом пользуются, чтобы утолить различные потребности. Саша отдыхал в ее присутствии, разгружая накопившееся мысли. На директора жаловался. На припизданутую бабу свою жаловался. Аня слушала, лишь бы не слушать свои мысли. И им двоим было норм. Вокруг разговоры, музыка, вечеринка накаляется, но так и не разжигается. Леша в кепке уходит на балкон, и Аня сразу же перестает делать вид. Стреляет взглядом в захлопнувшуюся дверь балкона и сглатывает. Как брошенная собака. Считает до десяти, чтобы не палиться, и идет на балкон за ним. Улетит пустым местом. Не хочет. Она приехала найти себя, потому что где-то забыла, забылась, сама себя растоптала и размазала по полу. Где этот пол? В какой комнате? На какой фабрике соберут обратно? Секунды уходят. Завтра улетать. Надо натворить хуеты в порыве адреналина. Курит в чьей-то компании. Пускает дым куда-то наверх, ей холодно на улице, закрывает глаза. Открывает, ей что-то говорят, заново объясняют теорию курения для чайников, а она взгляд опускает в угол балкона и видит его. Сидит, как и все, у стенки и разговаривает с женским полом. Это пиздец, полнейший пиздец. Надо же так влюбиться, а теперь — уже который раз тупик. В голове чей-то голос орет: «Леша, Леша! Пожалуйста!» и не дает ей жить. Уехать надо, а так хочется зацепиться. Хочется сказку, в которой тебя полюбят и свернут горы ради тебя. Леша старается даже не смотреть на Аню, потому что понимает, какая дура его преследует. Его темные глаза дружили только с темнотой, обнимающей их. Не свернут горы. Разве что, с дороги от тебя свернут. Уходит Аня с балкона с новой депрессией, откопав в себе силы не следить за Лешей. Как руку себе оторвала. Надо творить хуйню, но не такую. Попробовать прожить последний день, будто ты себя любишь и уважаешь. Очень смешно. Аня наливает вина и потихоньку пьет, а любить себя не получается. Голова разбивается, звон стекла в ушах. Грудная клетка разрывается от просящихся слез, но Аня не хочет просирать последнюю ночь в мокрых подушках. Уже было: известный сценарий. Можно что-то по новее, а? Они разговаривают с Катей, кто-то пляшет на постели и орет Меладзе, мимо проходит Алексей. Да блять! Аню тянет автоматом, хотя она обещала. Он проходит мимо с пацанами, как мимо фонаря, и исчезает из комнаты. — Куда они? — спрашивает Катю невольно. — Ань, — пытается успокоить ее Катя, положив руку на плечо. Может, хватит, не говорит она. Может, но это сложно не говорит Аня. Аня понимает, что теперь он даже не в пятнадцатой комнате, а бежать за ним — пик идиотизма и собственного унижения. Поэтому — все. На этом все. Развлекайся. Любовь не получилась. Как ничего не получилось за шесть недель. Больно, больно уже шесть недель. Диджей, ставь новую пластинку. Водку смешивает с колой и пьет, повторяя за десятью человечками, оставшимися за импровизированным столом из стульев. Классический набор на каждый бухич: тут была бывшая Лехи — Таня; Катя, куда без Кати; Толян, зажигалка на тусах, но почему-то сегодня он решил слегка взгрустнуть; пара-тройка скучных вожатых, которые надирались между собой и с внешним миром не контактировали; Кузнецов, который непонятно что делал. Сидел в телефоне по последним данным Ани. Данные устарели. Но сейчас она поднимает взгляд и видит напротив себя кровать, на которой сидят только два человека, а его жопа куда-то испарилась. Ее дергает, будто бы кто-то тянул за веревки. Взгляду хочется на свободу. Аня думала пару секунд, а потом продолжила петь с вожатыми какую-то песню. Рвет горло музыкой, лишь бы не рыданиями бесполезными. Опять прыгают на кровати. Опять кто-то сосался на балконе. Что, разгорается огонек? И впервые Аня не ищет Алексея? Новости какие. До прыгания по кровати она еще не дошла. Саша навеселе возвращается с новой бутылкой и брякается обратно на кровать. Улыбчивая симпатичная змеюка, но Аня уже привыкла. Она замечает лишь бутылку в его руке. Начинаются дебильные игры: победитель должен выпить за минимальное время три рюмки. Аня слишком слабая для такого, поэтому херачил Саша с Толиком. — Раз, два, — кричат все, — Поехали! И начинают на перегонки глотать. Аня хлопает в толпе; ее крики не отличишь от остальных. Выигрывает Толик, пока Саша откинулся на кровать и попытался рассмотреть стол перед собой. Комната смеется, кроме Толика и Саши. Бедные чуть не сдохли. В голове невкусная каша, которую не хочется больше жрать. Как ребенок, которому ложку в рот запихивают. Глаза прикрываются, чтобы не видеть калейдоскоп вместо человеческих лиц. От водки уже блевать хочется, но от отсутствия Леши — сильнее. От отсутствия она чувствует себя беспомощной куклой. Как же болит, что не он. Что в итоге не с ним. Что ты думаешь: «судьба!», а судьба тебе: «нетушки». Судьба тебе еще наговаривает: «ты посмотри на себя, ты разве его заслужила?». Невкусная, невкусная опять каша, как в садике. В садике заставляли кушать, а сейчас не заставляют, но кушать-то больше нечего… Аня морщится и откидывается на стул в сотый раз, берет в руки телефон. Стреляет взглядом в Сашу, который тоже сидел, как лепешка, в телефоне. Разрешите, доебаться, так скажем. Фоткает ему его самого же и присылает в вк. — И? — спрашивает он. — И? Нахер иди, — печатает она. Они даже не подняли друг на друга взглядов. Знают же, что друг напротив друга, чего смотреть. Знают друг друга досконально. Видел ее в лифчике, она его без майки. Похуй настолько, что такие мелочи и не вспомнить, честно. Саша не зашел в сообщения, потому что разговорился с соседями по кровати. Аня долго на него пялилась, в надежде, что он посмотрит, а она тыкнет в экран своего телефона. Но он не посмотрел. И исчез из комнаты так же, как Леша. Вот за ним бы она побежала. По другой причине, конечно: чтобы дать по ебалу. К счастью, ей лень. Телефон вибрирует. — Ок, — он отвечает. В шутку или нет — непонятно. И непонятно, что Ане надо. — Че не сосешься ни с кем. Иди. Все в сборе, — вообще непонятно, особенно Саше, но он где-то далеко не удивился. Пьяные же все, он в том числе: какие тут удивления? Удивляться их совместным приколам? Аня лишь лыбится, зная, что достает его такими подколами. Она терпеливо и уперто смотрит на его «печатает». Мудак, блять. — Че тебе от меня надо? — спрашивает, походу, не в шутку, а искренне. Ане аж резко скучно стало, что захотелось бутылкой в него кинуть с серьезным лицом. Жаль, не долетит. — Ванна свободна, иди, — отсылается к прошлому опыту в ванне, в которой он заперся с девчонкой. Ой, как же ей скучно! Давненько она не доебывалась до Кузнецова. Пора. — Пошел, — пишет, и, наконец-то, входит во вкус. — Ой, у меня тут занято. — Кем? — Хз, трахается кто-то. Трахается кто-то. Шутит? Где он вообще? В глазах так чернит и мутит, что хочется побежать к нему и выломать дверь в воображаемый туалет, про который он говорит. Вдруг Леша? Опять Леша. Аня быстрее печатает. — Ты что, не бухой еще? Пошли. Пошли в ванную. У нее скулы сжимаются, в глазах растет стекло. Чувства лопают, как струны на гитаре: все, не выдерживают больше настройки. Саша не отвечал целых полчаса. Аня даже успела забыть, потому что не серьезные были доебы. Серьезно она только напивается. Серьезно ли ей надо было в ванную? Нет, конечно. Ни за что. Опять орут песни, опять чипсы и дебильные рассказы. Люди двигаются, как на конвейере, чтобы каждый попробовал отдаленную от него вкусняшку или переговорил со знакомым, который сидел не рядом. Люди вставали, курили, возвращались. Аня тоже вставала, ходила на третий этаж за чьими-то таблетками от горла. Леша так и не вернулся, а Кузнецов вернулся. В чистой черной футболке. Хер знает, где он был, где переоделся, у кого подрезал футболку, и какую девчонку толкнул из коридора в комнату. Возможно, куда-то ходил с ней? Не со своей девушкой? Его девушки тут нет? Мудак. Вот кому вообще похуй на тусовку, им же организованную. Первое место ему за похуизм. — Я уже там был. Еще чистый. Издевается, отвечает спустя полчаса, снова усевшись напротив Ани. — Мудила. Просрал шанс. — Ахаха, что мне надо, я и так возьму. — Бери, у тебя большой выбор, — Аня будто бы ревнует, а на деле — у нее сердце покрывается инеем. Становится деревянной и холодной на ощупь, а так хочется, чтобы кто-то головой об стену ударил, разбудил таракашек в голове. Потому что сейчас — она занимается хуйней. Копается, как упрямый ребенок, палкой в чужой мусорке. Кузнецову не особо приятно, но… насрать, вроде. Как и планировалось, правда? Разбавить скуку. — Возьму, не переживай. — Не переживаю. Они взгляды поднимают, и у Ани сердце трескается по швам. Что-то, нахуй, больно он стрельнул. Недовольный и не шутливый взгляд. Стрельнул, как предупредил, мол, Ань, хуйней занимаешься. А Аня: ну, а что? У кого училась? Смотрит на него уставшим, неповортливым взглядом. Еще бы после такого бухича мирно сидеть на заднице и не напиваться до потери пульса. Люди напиваются до определенного момента, когда им становится все равно: где и кто им остановит пульс. Вот и ей все равно. По нескольким причинам все равно. Да блять. Что вам от нее надо? Ее мальчик не полюбил, ради которого она осталась; завтра самолет отсюда в никуда; знакомые и приевшиеся лица смоет морской солью; она не получила ничего, чего планировала. После этого напиться — минимальное утешение. А максимальное? Хочется сделать херню. Хочетсяхочетсяхочется так, что Аня ему слегка улыбается. Слабо. Потеряно. Не умеет и не хочет. Он решительно улыбается ей, потому что на дур всегда смешно смотреть. Она кивает головой в сторону ванны. Он сдвигает брови. Она с серьезным ебалом кивает еще раз, будто бы если он не встанет, она вонзит ему ручку в шею. Он понимает. Несколько раз кивает с тухленькой улыбкой. Знал ли он, что происходит? Он был слишком под воздействием алкоголя, чтобы думать. Ане зачем-то хотелось в ванну. Ну, ок. Учитывая прошлый опыт, ей хотелось наедине перетереть план по возвращению Леши. Он всегда старался помочь Ане, даже когда у нее мозги совсем заплывали, и надо было не помогать, а надавать пощечин, чтобы очнулась. Чего бы там ни было — он поможет. Он знает, что не только Толян завтра улетает. Аня резко встает и направляется в наконец-то освободившуюся ванную, из которой недавно вышла телка с вейпом. Заходит, морщится от задымленного помещения. Ванная здесь состоит из трех частей: зашел — попал к умывальнику; дверь налево — вела к душу; направо — к унитазу, чтобы каждый мог успеть дела, которые хочет сделать. Так вот: блядский умывальник уже не умывальник, а баня. Она хватается за раковину и наклоняется вперед, чтобы рассмотреть свою сонную рожу. Ежик в тумане. Смотрит. Ей не нравятся ее не уложенные волосы. Не нравится, что ее качает. Нравится, что ее чувства притуплены. Саша появляется в отражении. Его отражение медленно заходит с бутылкой пива в руке, прикрывает дверь и встает деревом. Делает глоток пива, рука в кармане. Аня до последнего смотрит на него, словно решался вопрос жизни и смерти. — Че пристала ко мне, ебанутая, — начинает первый, — Если тебе интересно, где твой… — Закрой дверь, — обрывает она его тихо, пока ее пальцы белели до цвета умывальника. Еще немного и керамика треснет. Саша думает, что разговор серьезнее, чем предполагался, и пусть они оба не в состоянии адекватно разговаривать… он закрывает дверь и щелкает замком. Дым уже не мешал. Становился теплым одеялом на их легкие. Им бы сейчас зашла электронка. Оборачивается, как сломанная и склеенная. Вот-вот развалится. Саше хочется усмехнуться, но прежде — он ставит бутылку куда-то у умывальника, а она перехватывает руку на обратном пути. Ну и хуйню творит, ну и хуйню… У него в голове полный диссонанс. Шлюхашлюхашлюхашлюхашлюха кричат демонические голоса у нее в голове, а ей нравится. Что-то новое. Новый сценарий, в котором она не принцесса, засыпающая в соленой воде. Хотя… хоть в кровати, хоть здесь — у нее глаза на мокром месте, потому что не умеет. Не умеет нарушать правила и делать что-то назло. Не умеет не любить того, кого любит по-настоящему. Не умеет принимать утешительные призы. Не умеет быть той бухой проституткой, которой пользуются на вписках. Не умеет, но так хочется попробовать не быть слабой. Она держит его за запястье с дрожью, потому что ее запястье тоньше. Сил меньше. Желания меньше. Мозгов даже меньше. Поднимает к нему взгляд, потому что Кузнецов не чужой. С ним не страшно. Так почему? Она сейчас ему чужая, потому что иначе и след бы его простыл. Мысли балансируют между глюками и розыгрышем. Иначе, как это объяснять? Родных использовать, как салфетки — не его конек. И такая она жалкая, что вот-вот снова расплачется. По старому сценарию начинают дрожать губы и начинает учащаться дыхание. Что, с Кузнецовым? С которым в обнимку спала под одним одеялом? Который даже не нравится в том смысле, который бы она привела в оправдание своим действиям? Абсурд. Теперь, когда бьешь смыслом в лоб — что, страшно? Нет. Не страшно ему, просто непонятно. Не хочет он пробовать на вкус ее кашу, но уже чувствует запах. Слегка морщится, будто в голове вычитывал корень из тысячи. С математикой у него плохо — он биолог. А Аня, по вашему, спокойна? Она вообще филолог, какие задачи она может решать? Они оба, как два домашних растения. Пытается сжать его кожу увереннее, и тянется за другой рукой, а он позволяет. Это же его девчонка: он знает, какая она беспомощная. Притягивает, но на деле — он понял заранее, в какие дебри ее несет, и притянулся самостоятельно. Пусть хоть волосы ему на голове дерет, если это поможет разлюбить Лешу. Но он все же спрашивает: — Тебе можно столько пить? — Трахни меня, — тихо и неуверенно. Окончательный диссонанс. Оставалось тоненьким голоском добавить: «пожалуйста». Так и заканчиваются хорошие отношения. Чьей-то сказанной или сделанной херней, о которой в итоге мы вспоминаем с сожалением. Ане это уже кажется тупостью, но именно сейчас — сердце так интригующе бьется. Так захватывает собственное безрассудство. Так пугает стоять у обрыва и чувствовать ветер в спину. Так… весело, лишь бы не умирать. Я не хочу умирать, Саш. Саш? Что ты сашкаешь, блять. Он понял. Понял, что в кой-то веке решили использовать его. Блядская карма. Кто если не он, да? Они стоят близко, он даже протрезвел насколько это возможно. Сглатывает подходящие мысли, которые в горле застревают. Застревают не точеными камнями. Именно он, потому что кто, если не он. Кто, если не он, утешительный приз. Смотрит на нее с пониманием, как на ребенка, а виски гудят. Хочется воды, а не ее губы. Хочется удариться лицом в подушку, а не ее в стену ударить. Хочешь забыться. Хочешь чтобы хоть кто-нибудь, если не твой Леша, потому что часики на исходе. Так низко, Ань, что за хуйня? — Из-за Леши, — то ли спрашивает он, то ли с огорчением выдыхает ей в лоб. Да хоть из-за кактуса на подоконнике: он бы не стал, потому что дебилизм. Из-за кактуса на подоконнике плевать друг другу в души. — Да просто так, — шепчет, задрав голову наверх. Голова качается, язык медленно работает, Саша невольно бросает взгляд туда, к ней на губы. Хотел ее быстрее разговорить, но понимает, что она подвыпившая. — Ты же можешь. Ты же тот самый шлюхан, который всех подряд. Вот и я — все подряд. Бери. Только ты — не все подряд. Ее хотелось облить холодной водой. Пусть сама опомниться. Потому что он сам не сможет. Он же мог? Мог. Проще простого задрать ей юбку, достать презик из заднего, и трахнуть, как он обычно делает на тусах. Вот, классика жанра; вот, любимая пластинка, держи. Что не так? Аня не нравится? Дружеский кодекс? У него нет правила не трахать друзей. Но есть правило не трахать Аню, потому что это не то. Она же всегда загонялась по Леше, она всегда ходила, обросшая шипами, и что теперь? Да какого хера он здраво мыслит, а не занимается сексом в туалете? Глаза закрываются. В голове туман то ли личный, то ли от прокуренной комнаты. Где-то в этой парилке вместо мозгов просыпается Милена, его девушка. Блять! Он о ней даже не вспомнил в оправдание. Саша медленно, туша пожар в груди, прикрывает глаза, чтобы самому себе не дать по лицу. Она же тоже здесь, ходит где-то с подружками, а ему насрать. Он думает только об Ане и как… как же… как же сложно не. Очень сложно уйти, Ань, потому что ты красивая, и ты отдаешься. А я, видимо, хочу помочь. Как видишь, я очень поверхностный. Он не уйдет, потому что мразь. Потому что Аню он любит, а она хочет забыть. Кто он такой, чтобы не помочь ей? Он самая настоящая мразь, если не поможет. Облить холодной водой, облить водой… Вода. Пить хочется. Жажда, уже похмелье. Хочется в нее. Они бухие, им обоим нехорошо. Не веская причина? Они друг друга даже не хотят. Как можно вообще трахаться? Она безумно любит другого, а он — никого. Где здесь хэппи энд? Или банальная выгода. У них ничего сейчас нет. Да хуй с ним, Ань. Да хуй с ним. Давай. Ты же можешь, звучит у него трехсотый раз в голове, будто бы он сам себя в плитку вбивал. — Я могу, — говорит, поднимает руку, чтобы положить ее Ане на бедро, у краев юбки. Не слишком нагло, не слишком далеко. Он проверяет и его и ее реакцию, потому что это совершенно неизведанная территория. Она закрывает глаза, отворачиваясь от Кузнецова. Его дернуло точно так же, будто бы никогда девичью кожу не гладил. Как пацан ведет себя, ей богу. Как… человек, который не хочет омрачать их трехнедельную дружбу. Не хочет расставаться с ней непонятно кем. В жизни хочется знать, кто ты, а не вот так. Не хочется оставлять в ее воспоминаниях мутное пятно. Не вот так. А они уже — вот так. — А ты можешь? Уже непонятно, кто она ему. Хочет ли он. Надо ли ему. И что вообще надо ей? Я же знаю, что ты по Лехе умираешь. При чем тут я и мои способности трахаться? сканирует ей глаза с рукой на бедре. Держит ее, словно поглаживал стену. Пока непонятно, что делать, будто бы собрался заниматься сексом по инструкции. Самому смешно. Он возвращает ее взгляд к себе своим напористым. Хочет добиться ответа. А вопрос один: мы разве можем? Если мы не можем, то пора остановиться прямо сейчас. А если могли все это время, Ань, то мне жаль, что опомнились так поздно. — Ты можешь? — повторяет он тихо и торопливо скользит рукой до самого верха, пройдясь по трусам, ягодицам, и остановившись на пояснице. Можете себе представить ее ахуение и дрожь в коленках от такой прямолинейности, которую она, кстати, просила. На автомате хочет перехватить его руку (остановить?), и ловит ее уже тогда, когда она оказывается на талии. Прерывисто выдыхает через нос, будто бы кто-то обрубал ей поток воздуха. Лихорадочно держит его руку, но понимает, что спасает только одну каплю в океане: ляхи и жопа-то теперь открыты, и им прохладно от плиточной стены. Выгибается, отдаляется от стены, тем самым приближаясь максимально к нему. Чужие. Должны были быть друзьями, но теперь просто отвратительны. Теперь его очередная и ее никто. Да не может. Не видно что-ли? Не хочет его. Ей страшно от его касаний, которые раньше ощущались правильными. А сейчас неправильно или тупо трусишь? Смотрит ей в глаза, высасывая душу и последние здравые мысли. После таких взглядов не расходятся по своим домам, нет-нет, с такими глазами он трахает девчонок. Вот теперь она. Кто бы мог подумать? Он не мог. И он уже не хочет отступать. Он мужик, и ему пьяному отдается красивая. Какие тут принципы? Приближается к губам, но сворачивает к шее. Целовать не хочет — слишком лично. Слишком чувственно получится, будто бы у них есть чувства. Хотя поцелуй он никогда не считал признаком глубоких чувств, но сейчас вдруг непростительно становится Ромэо. Смехотворно. Нет, ничего нет, и не надо превращать их вдвоем во что-то стоящее. В какую-то потенциальную пару. В спрятанные чувства. Во внезапную страсть. Потому что ничего нет. Есть только хуева туча мыслей. Он не привык заниматься сексом и решать в голове математическую задачу, знаете ли. Горячо выдыхает ей в ключицу, пока второй рукой лезет под юбку и оставляет ее на ягодице. Его мозг больше не воспринимает Аню из памяти. Не воспринимает ее, как лучшего друга. Леха испарился. Его долбанутая Милена словно приснилась в кошмаре. Всегда были только они, и так хорошо… Ах, как бы было хорошо. Никогда не трезветь, чтобы не соображать, и трогать только друг друга. Мнет все, что можно, а она еще больше липнет к нему. Держится за него непонятно как: то за плечи, то в волосы на голове цеплялась, то залезть на него хотела раньше времени. Ее чувства? Ее разум? Там пусто. Пусто везде, кроме нижней части тела. — Почему уже такая мокрая, — шепотом бормочет одной неразделенной фразой. Было достаточно провести рукой по трусам. Ему что, забавно? Любопытно? Он был настроен на дружеский разговор? Нет. Ему хотелось посмотреть на себя в зеркало и спросить: ты чего, Сань? Крышу где-то оборонил? Ты знаешь, с кем закрылся в туалете? Она лишь мычит с закрытым ртом, потому что сама не знает. Ей горячо с начала вечера, и легкое повышение температуры она не заметила. Саша заметил. И нет, блять, ему все же интересно: когда она успела потечь с него? Ну, когда ты успела, Аня, блять? Давно уже? Или только сейчас приспичило? Расскажи мне о просранном времени. Башка раскалывается не от водки, а от новых ощущений. Это пройдет, это просто новая девочка. Но он не хочет к ней привыкать: он хочет, чтобы руки тряслись всегда, будто бы он гребанный девственник. Он хочет ее вечно изучать и удивляться. Хочет чувствовать ее, как ледяной колючий ветер в лицо, который заставляет проснуться. Она ничего не делает либо потому что крыша поехала, либо потому что не умеет. Не умеет? Мысль кажется идиотской. Ширинку парню не может расстегнуть? Саша в какой-то момент нетерпеливо, но нежно хватает ее запястье, и подносит руку себе на джинсы. Хоть он уже и готов, но ему надо почувствовать ее желание. Хоть какие-то каноны можно соблюдать? Да они друг друга уже везде трогают. Кого бояться? Джинсы снимаются, трусы снимаются, презерватив достается, надевается им, потому что она не в состоянии. В его голове смешиваются две идеи. Одному Кузнецову хотелось подольше гладить ее и слушать вздохи. Не ломать магию одним резким движением, которое стирает… романтику, чувства, если хотите. Романтику? Ему что, романтично сейчас? Они же здесь в ванной только, чтобы спасти Аню механическим актом, который вышибет депрессивные мысли. На пару минут ей забудется Леша. Только ради этого. И этот факт загрязнял кислород так, что Саше хотелось шмыгнуть носом и отвернуться от чего-то. Этому первому Кузнецову из принципа не хотелось подводить итог. Делать то, ради чего заварилась каша. Оказывать услугу дружку Алексею и влюбленной в него девчонке, будто бы он какой-то семейный психолог, который не советует, а лечит практичными методами. Нет! Ему хочется больше смысла. А второй Кузнецов просто парень: у него стоит, и ему просто надо, иначе он сдохнет. Так что — дальше банально. Поднимает ее (не тяжелая), заставляет приобнять его ногами (она поддается, как жидкость, принимающая любой облик), утыкается лбом в стену, а она носом ему в плечо (чужаки друг другу), входит (блять). Заходит полностью и целиком; не быстро, а ведь так хотелось. За долю секунду произошли сразу несколько вещей, которые заставили его застыть. Протрезветь и услышать звон в ушах, если хотите. Она впилась в майку ногтями так, что у него следы на коже останутся; попыталась отодвинуться, приподняться, оттолкнуть его, все же впившись ногтями; издала невнятный продолжительный звук сквозь стиснутые зубы. И даже без всего это ему что-то почувствовалось неправильным, прежде не изведанным. Что с этой Аней? Кузнецову все не так. Он с трудом входит. Слишком узко. Одна секунда, и как молния бьет в грудь. Он не двигается. Стоит с открытыми глазами, все так же упершись в стенку. Учащенное дыхание замерзает под давлением ледяного осознания того, что она еще и девственница. Бредятина. Напился. Напились. Кто из них переигрывает? — У тебя не было? — еле шепчет, пытаясь дрожащий голос списать на усталость, а не на злость. Где-то у его шеи она мотает головой, и он закрывает глаза, глубоко вздыхая всем телом. Сжимает ее бедро сильнее, больнее. Демонстративно вздыхает еще раз, а Аня никак не реагирует. Кузнецов отлипает от стенки и возвращает лицо к ее лицу. Очень близко, давно мокро и горячо, механическое движение воспроизведено, но он парень слишком разумный, чтобы не посмотреть ей в глаза и не спросить: — Ты дура? — тихо, но отчетливо слышно каждую букву. Прямо в глаза. Лоб в лоб. В надежде, что она прочувствует где-то в горле, как оно сжимается его невидимыми руками. Поверьте, хотелось схватить ее за затылок и сунуть под струю холодной воды, потому что явно дура. Если бы день назад Аня пришла к нему с вопросом, стоит ли ей потерять девственность с любым вожатым, чтобы унять душевную боль, он именно так бы и поступил: облил холодной водой и спросил еще раз, дура ли. Но это день назад, не сейчас. Сейчас они уже вплотную и уже не друзья. Давай обрежем нашей дружбе крылья. Сейчас он уже вошел. Может выйти, ничего страшного. Подрочит в душе и ляжет спать, как младенец, но она… С ней что? Ее первый раз будет такой, что его и не было? Было «зашел, порвал плеву, вышел» на пьянке в туалете? Был Санек, который даже не трахнул, как она вежливо попросила? Как же тупо, блять, как же тупо… Это не Аня. Аня даже не целуется, если не любит. И ситуация усложняется тем, что Кузнецов все это знает. Они знают друг друга. Они ценят друг друга, как личностей, и теперь опускаются на телесное дно, где солнце не светит и неба не видно. Аня, блять. Я хочу, чтобы ты запомнила свой первый раз, Ань. Ты заслуживаешь нормального первого секса, хоть мы и уже в минусе. То, что мы делаем, уже не норма, но давай сделаем хоть что-то до конца. Не со мной ты заслуживаешь, но раз уж это я, позволь я сделаю это, как положено. Пусть это очередная тусовка вожатых. Ты пьяная. Я пьяный. Оба в ванне у стены. Это мой уровень, но не твой, поэтому… Прости, Ань. Двигается бедрами назад и снова вперед, ковыряясь ножами в ее глазах. Не отпускал зрительный контакт, чтобы она знала: ты дура, потому что теперь я должен. Двигается, и она уже ноет тише. Сжимает его плечи не мертвой хваткой. Дышит не ураганом. Глаза, выцарапанные его прожигательным взглядом — слабеют и сдаются. В его руках она мягкая игрушка. Ему не весело. Ему сложно хотеть ее. Сексуализировать ее. Сложно вспоминать свою подругу Аню, которая плачется по вечерам из-за несбывшейся любви. Сложно, потому что сейчас у нее мокрые щеки не из-за Леши. Тебе, наверно, было больно пару минут назад. Внизу, наверно, кровь. Я сегодня кончу, как обычно, а ты, наверно, нет. Она приписала ему охуительную ответственность, к которой он не был готов. Но он пытался. — Больно? — касается влажными губами ее уха. — Уже нет, — на дрожащем выдохе. — Хочешь быстрее? — зарывается носом в ее волосах, чувствуя запах духов. — Да, — еле слышно. А его волосы пахли апельсином. И он выполняет ее желания, потому что ради этого они оказались в ванне. Потому что если он хороший человек, он захочет сделать ситуацию максимально безболезненной. Для ее тела понятно, а что с душой? Как очистить мысли в наших головах? Какую таблетку выпить? Зубы все еще стиснуты. Громко не постонешь, когда в соседней комнате многолюдная вечеринка. Саша, следуя животным инстинктам, залезает под майку и трогает ее небольшую грудь. Она снова сжимает его плечи до побеления пальцев. Потом проходит время, и она расслабляется вновь, привыкая к его пальцам. Секс до отчаяния простой, думается ей, если два человека просто любят. Сложный он только у них. Он ускоряется. Последние выдохи направляет ей в волосы, и сам издает сдержанный стон, будто бы с тряпкой во рту. Чтобы потом загудела тишина. Я становлюсь твоим первым, и за счет чего? За счет «трахни меня в туалете, мне грустно»? Тянет блевать. Как быстро, немногословно и бессмысленно. Все, как обычно. Только резко перестать и уйти он не может. Пока не расписал план действий: для начала, психануть на Аню или послать куда подальше? И то и то — не в их духе отношений. Да какие теперь нахуй отношения? Кузнецов наконец опускает ее ступни на плитку, а сам выбрасывает презерватив в ближайшую мусорку под раковиной. Коленки Ани сгибаются и не хотят держать на себе нового человека, поэтому ей приходится придерживается за стенку. Глаза полузакрыты. Не хотела смотреть, как он с каменным выражением лица одевается, будто бы они сделали это автоматически. Простая биология. Люди трахаются каждый день. Больше ничего не будет. Так и есть, но… на горле колючая проволка. Наблюдать за отсутствием себя мучительно. — Иди в душ, — он не глядя вручает ей полотенце, а она не глядя его берет. Кузнецов натягивает джинсы, застегивает ширинку, поправляет волосы, наклонившись к зеркалу. Ведет себя, как любой другой нормальный человек, а Аня не понимает. Хочет научиться так же. Не чувствовать так остро. Я ведь шесть недель ныла по Леше, а теперь дыра в груди… но почему-то не из-за него. Почему не из-за него, Саш? Прежде чем открыть дверь в коридор, он открывает дверь слева; ту, которая ведет в душевую каморку. Стоит столбом, держа руку на ручке и привлекая внимание бывшей подруги. Она медленно поднимает голову. Он кивает в сторону душа. Понятно. Он не мог открыть дверь в коридор, ведь кто-то мог увидеть их вдвоем. Так он давал меньше почвы для подозрений и размышлений пьяным вожатым. Если кому нужна Аня — она в душе. Если кому нужен был Саня — он был в туалете. Аня проходит мимо него боком, даже не задевая. Он невольно прижимается к стене. Страшно трогать друг друга просто так. Бесцельно. Словно потолок обрушится. Они не были чужими: они ими только что стали. Тогда Кузнецов закрывает дверь в душ, как за маленьким неспособным ребенком, и выходит обратно в мини-коридор. Мысленно обещает, что зайдет за ней минут через десять, когда вычистит свою комнату от безжизненных тел, и проводит на верхний этаж до ее комнаты с девочками. Оправдание: Аня надралась, сама дойти не могла. Правда: с Аней надо побыть наедине в последний раз, чтобы отчитать за идиотский поступок, в который она его вплела. От алкоголя в крови и след простыл. Он трезвее всех самых здоровых спортсменов, которые пьют зеленые напитки по утрам и бегают в парках, и он больнее всех самых психически нестабильных людей в больничных палатах. И да, блять: он в жизни себя так дерьмово не чувствовал. — Эй, народ, — повышает голос и понимает, что голос хрипнет. Прокашливается. — Народ! — наконец-то крикнул и привлек внимание оставшихся гостей (половина разбежалась по комнатам, ведь работу завтра никто не отменял). — Давайте закругляться. — А что такое? — на его плечи вешается его рыжий напарник. Тот еще моральный ублюдок и бездельник. — Зажал кого не надо, а? — бубнит ему на ухо, а Кузнецов брезгливо отстраняется. — И теперь бежать? — Встать завтра в семь утра и бежать на планерку. Нам обоим. — Давай по стаканчику и спатеньки, — вручает ему водку с апельсиновым соком. У друга в обеих руках оказалось по стаканчику. — Нет, убери, — отходит от друга. — Пока-пока, — прощается с махнувшим ему парочкой. — И кровати давай двигай на место. Наверно, кто-то не дойдет до своей комнаты и отрубится на плитках балкона, но Саша планирует спать в своей кровати. Его рыжий друг также будет спать на соседней кровати. Еще один ответственный вожатый уже час как спал под одеялком. Саша успевает выдвинуть свою кровать в правильное положение. — Стаканчик, Сань, — стаканчик оказывается у его губ. Он молча выхватывает его у бухого друга, мол достал уже, и выпивает за раз. Пиздец. Еще минуту назад он планировал уложить друга спать, но теперь никто никому не поможет закончить день красиво. Оказывается, головокружение никуда не уходило. Мозги не протрезревились, а временно заморозились. Последний стаканчик водки явно лишний, потому что он вернул Кузнецова в разгар вечеринки, когда ему хотелось воды и спать. Он туманно помнит, как уселся на кровать и зарылся руками в волосах. Пытался унять гудение и смех друга, будто бы доносившийся из-под толстого слоя льда. Звуки растекаются по венам, замедляются. Толчок чьей-то руки заставил его упасть на кровать, но ноги оставить на полу. Что-то мычал. Хотелось решить какую-то проблему, но он не помнил какую. Хотелось сказать последнее слово, но выходило только махнуть рукой. Организм подставил его. Да и он сам себя тоже.