Апельсины

У нас была целая жизнь, Теперь у нас ровно полчаса, Под сорванными крышами, мне пора обратно Ведь все, что обо мне ты слышала — наглая правда Перед тобою море, мои флаги на ветру Я целую горизонт — ты танцуешь на берегу

Он просыпается от будильника. Не сразу доходит до его сонного сознания. А когда дошло, он не мог понять, откуда доносится звук и почему. С тумбочки. Утренняя планерка. Четыре часа сна закончилось. Вперед и с песней. Кузнецов открывает один глаз и осматривает его половину (четверть) комнаты, словно не помнит. Как жертва похитителя. Придурок, даже своей комнаты не помнит. Противным вокруг становится все: от солнечного света со звуком будильника до собственного тела. Ко четырехчасовому сну он привык за время работы в лагере, но к похмелью, с которым надо переться на планерку — не совсем. И к чему-то еще не привык… к чему-то еще. На алкоголь у него иммунитет. Тошнить не будет. Голова поболит, попьет водички и можно жить дальше. Вырубает будильник и принимает вертикальное положение, опуская ноги на пол. Уснул, как настоящий бомж: в джинсах, майке, и даже в кроссовках. Умыться бы. Помыться бы. Успеть бы все это за пятнадцать минут. Оборачивается, чтобы увидеть, что его рыжий друг проснулся, но накрылся подушкой. Ему тоже на планерку, но он может уйти, не помывшись, а Кузнецову даже с самим собой неприятно лежать в одной кровати. Встает, схватившись рукой за голову. О, бля, как же разваливается на части! Щурит глаза, а потом расширяет. Будь он терминатором, перед глазами бы промелькнула строчка «Равновесие восстановлено». Медленными, но большими шагами направился в ванную. Положил ладонь на выключатель, но взгляд упал на половую плитку, от которой отражался уже включенный свет из душевой комнаты. Кто-то со вчера не выключил. Рука соскальзывает вниз, потому что именно в душ он и собрался. И включать не надо. Как будто для него приготовили! Открывает дверь медленно, но застывает резко и по щелчку. Не вздрагивает. Не подпрыгивает в страхе до потолка и не хватается за сердце, потому что смесь из страха и злости он выпил до дна вчера ночью. Сегодня ночью. Мозг словно помнил. Знал. И сейчас подавал ему устаревшую информацию, как «Ах, да. Хаха, черт возьми, прости. Чуть не забыл. Ты переспал с Аней. Доброе утро. Кофе с сахаром?». Нет, не доброе, потому что он вспомнил, словно успел забыть. Дурацкий мозг… всегда отключается во время повышенного стресса, чтобы не навредить человеку. А что будет потом, когда надо включаться обратно? Такие прогнозы мозг не делает? Только сейчас у него болел не факт произошедшего, а факт происходящего: она спала на полу в обнимку с коленями. Русые волосы во влажном помещении за четыре часа до конца не высохли. Саша всегда думал о сейчас, и как исправить сейчас. Его редко терзало прошлое, хоть оно и случилось несколько часов назад. На ней юбка, ее светлая майка, обувь стояла в стороне. Голова безжизненно лежала на плече. Минуту стоит и наблюдает, как смиренно она дышит, наверно, не чувствуя во сне того, что чувствовала бы на самом деле. Лишь бы она всегда могла вот так спать. Кто знал, что заставило ее не выйти из туалета вчера? Кто знает, с какими мыслями она села на пол? Села ли добровольно? Плакала ли? Он уверен в том, что ей херово, потому что ему тоже херово. А в сексе, как вы знаете, участвуют двое. Кузнецов минуту стоял в проходе, держась за косяк. Сглатывал подходящую слюну и сам понимал, как бессмысленно тянул время. В таком состоянии они могут быть друг другу кем угодно: он может любить ее, как обычно, и представлять, как она смеется над чем-то, держась за его коленку, как обычно. Скрытого смысла не вложено. Они просто друзья. Между строк ничего не написано. Легкие дышат правильно. Сердцебиение не ускорено. Использованный презерватив не валяется в мусорке. Он закрывает глаза и хмурит брови в отвращении. В этой мусорке наш презерватив не единственный. Кто знает, сколько народу вчера трахались в туалете и ванной? И это так тупо. Будто бы мы как все остальные. Как все эти пьяные идиоты. Но у нас же что-то другое. Всегда было что-то другое. Ему надо на работу, а ей на самолет. Никто не подписывался на общую дорогу. Никто и не говорил, что они будут дружить вечно.О чем же он тогда думал? Обидно за что-то. И жаль. И хочется матернуться. Но он не знал, из-за чего именно. Не хотелось просрать что-то хорошее в самом конце. Можно было разъехаться красиво, но разъедутся они максимально отвратительно. Пока что они оба просто в туалете. Он подходит к ней и садится на корточки, начиная рассматривать, как сентиментальный доктор, прощавшийся со смертельно больным пациентом. Она спала крепким сном, учитывая то, что под задницей холодная плитка. Хочется разбудить ее. Сказать заботливо, но с нотками непривычной ему строгости: «прости, но о чем ты думала, твою мать?». Проснись, чтобы я сказал тебе в последний раз, как ты по-идиотски поступила, ввязав меня в свой круговорот идиотизма. Она не хотела ни трахаться, ни трахаться с ним, так почему все это случилось? Хочется разбудить, чтобы разозлиться окончательно, и потрясти за плечи, потому что кадры прошлой ночи только сейчас начинают заново вырисовываться в мыслях. Только сейчас он снова не знает, что делать. Что делать с ней? И зачем они позволили себе друг друга? Теперь ты не подруга, а девчонка, с которой я спал. А таких целый список. Ну и зачем? Не хотелось терять ее имя среди других имен, ведь она не заслужила обобщения. Как она могла мне дать? Идиотка. А зачем ты взял? И все же: берет ее на руки, потому что ему надо в душ, а кричать сейчас на нее он не может. У него болит голова, человеческих сил хватает только на планерку. Решать нерешаемое нужно явно не утром. Если проснется — он обязательно психанет, а если нет — не судьба. Давай, судьба, решай: что им двоим делать? Она не просыпается у него на руках. Саша благодарен и одновременно зол; хочется заботливо накрыть одеялом, но хочется и дать пощечину, набросившись с риторическими вопросами. Как он мог перестать считать ее близким человеком из-за одного идиотского поступка? Не мог. Поэтому он и трещал по швам от двух несовместимых чувств. Это так, к сожалению, не работает. Если люди любят по-настоящему, они будут продолжать любить. Оно не оборвется по щелчку, даже если этот щелчок напомнит удар ножом в грудную клетку; даже если самым логичным будет оборвать… не обрывается. Если они друг другу притерлись… если они друг для друга блядски уютный перевалочный пункт, то как его можно разваливать? Просто потому что случилось то, что не надо? Зачем мы родились такие чувствительные, блять? Несет ее, будто мертвую, в комнату. Даже если бы она замочила его соседей, он бы все равно взял ее на руки спящую. Опустил бы на свою кровать и убрал волосы с ее лица. Он бы дождался ее пробуждения, чтобы спросить: «Почему?». Ему просто не все равно, и все равно внезапно не станет. Если он дождется, когда она проснется, что он спросит? Что он хочет знать? Он хочет крикнуть. Банально, но ему надо. Рыжий друг, все еще замотанный в одеяло, оборачивается, чтобы увидеть Кузнецова с Аней на руках. Что он подумал? — Она со вчерашнего в ванне осталась? Конечно, никому и в голову не придет то, что пришло в голову Кузнецову. И почему все думали, что вечеринка четыре часа назад была вчера? Любой сон заменяет вожатым полноценную качественную ночь. — Да. Кто-то спит на балконе, — кладет ее аккуратно на свою кровать, и голова снова падает на бок, словно мышцы тела полностью атрофировались. В ней нет жизни. Словно жизнь не хотела в ней находится. Будет лучше, если мы на время забудем, и если мы на время не будем осознавать. Таблетки от такого нет, поэтому выпей воздушный плацебо и поверь. — Оставим их здесь? — хриплым прокуренным голос интересуется друг, с одним открытым глазом рассматривая чьи-то спящие ноги на балконе. — Да, — выпрямляется Кузнецов. — Уйдут, когда очухаются. Я хочу быть здесь, когда ты проснешься, но с другой стороны, я не хочу, чтобы мое лицо было первое, что ты увидишь после беззаботного сна. Это как-то нечестно. Как-то сразу нокаут. Вчера мы, конечно, добили друг друга, но давай без следующего раунда? Он исчезает в душе, моется, встречается со своим другом на пороге, нехотя бросает взгляд на лежащую куклу на его кровати, — и они уходят. Их комната тоже медленно уходила. Самоочищалась. Расходилась по своим комнатам, а кто-то сразу на работу. Ане не надо было больше на работу: она открывает глаза и слышит оглушающие звуки самолетных крыльев. Слышит грохотание вещей на верхних полках. Музыку в наушниках соседа. Лучи солнца в небе напротив. Но на деле, она лежала на чужой кровати, пахнущей не ею. До солнца надо сломать шею. Потолок сверху не от ее комнаты. Зарядка в розетке не от ее телефона. Никакого самолета и в помине не было: предстоит пробыть в лагере еще целый день. Хочется перемотать. И если кто спросит, они с Кузнецовым проснулись в одной кровати. Но в разное время. Подушка здесь пахла водкой. Мужским шампунем. И апельсинами. Мозг Ани работал заботливо — на блокировку плохого влияния. В голове тишина и плотное, успокаивающее гудение. Ощущение, что она проснулась после наркоза не покидало ее всю ту минуту, что она пялилась, не моргая, в потолок. Голова словно перекатывается туда-сюда, но на самом деле неподвижно лежит на подушке. Дверь несколько раз хлопала. Несколько раз Аня провожала взглядом растерянных вожатых. Кто-то уходил уверенно, кто-то шатался и просил помощь друга. Следы прошлой… или этой ночи повсюду. Возвращаются и дышат Ане в спину. Горячее, расплавляющее чье-то дыхание в затылок, от которого голова еще больше кружилась. И голос: «Ты знаешь, что ты делала. Шл…». Она не знает. Мозг блокирует, но Аню тошнит. Ей хочется рыдать и кричать уже сейчас, но она оставит истерики на завтра, когда окажется дома. Здесь она слишком уязвима, слишком доступна для всех и даже для самой себя. В лагере ее могут достать из-под земли, если ей захочется закопаться где-нибудь рядом с детской площадкой. Простите, дети, но есть вещи похуже тихого часа и каши на завтрак. Какие только мысли не пролетели, прежде чем она выпрямилась. Мозг блокирует… Подавая ей рациональные решения: иди к себе, иди переоденься, собери вещи в чемодан, иди позавтракай, сдай все отчеты, иди сделай дела, иди-иди-иди… Только не думай о людях. Встает. Не думайте, что она не осознает, где она. Притворяется, что ничего не было, нет-нет. Она знает, помнит в мельчайших деталях (от мест касаний до громкости и температуры вздоха), но предпочитает не думать. Оно болит. Тело болит от разума. Или от другого тела. Стук сердца звучит иначе, словно их все еще два. Аня несколько раз лихорадочно оборачивается, прежде чем подойти к двери. Только Валера, ответственный вожатый, который лег в 23:00, все еще спал в своей постели. Остальных нет. А кого она ждала? Никого, Господи, никого. Дай Бог никого из этих «остальных» и не видеть. Как ломанная, и только что научившаяся ходить, нажимает на ручку двери. Катя. Катя, Катюха, ее подруженция. А вот и «остальные». Аня думала, что выглядит, как дерьмо, по сравнению с кем угодно, но сейчас утров восемь, и никто не пах свежим огурцом. Аня в помятой майке, помятой юбке, с какими-то не расчесанными зарослями на голове, хоть она и мылась; Катя уже в другой одежде, но по лицу проехался бульдозер. Ее круглые очки криво сидели. Челка в разные стороны, пыталась сбежать от хозяйки. — О, Ань, — искренне рада и искренне удивляется. — А ты что здесь делаешь? Ночевала? — Что? — панически переспрашивает Аня, но понимает, что никому и в голову не придет то, почему она ночевала. А ночевала она, как и все, потому что напилась и вырубилась. — Нет, — говорит твердо, но заикается и сглатывает. Бред какой-то. — То есть да. Я не пошла в свою комнату, уснула здесь. — Все ясно. Я телефон забыла. Не видела? — Катя почти заходит внутрь и будто бы спрашивает разрешения у Ани, а Аня смущается еще больше. Хочется крикнуть: «Да нет же, не спала я с ним. Я нормальная!», но ее никто и не допрашивал. Разве что она сама себя вмазывала в стенку и избивала, добиваясь правды. А в чем правда? — Не видела. Зайди, поищи. Заодно и чувство моего собственного достоинства. Но, спойлер: ты его не найдешь. — Ладно, — проходит мимо, поглаживая Аню по плечу. Аня остро реагирует, слегка уклоняясь и сжимаясь. — Еще увидимся сегодня? Попрощаться успеем? — Да-да, конечно, я буду на обеде. — Хорошо. До обеда ей предстоит прособирать вещи. Завтрак отменяется. Катя пружинисто уходит в комнату, Аня уходит из нее вся сломанная и побитая. Бежит, словно от кого-то по коридорам. От самой себя? Весь корпус оформлен в ярко розовом цвете (перила, стены, шкафчики), и Аня всегда восхищалась праздничным настроением, которое внушает не стандартный цвет, но сейчас ей хочется застрелиться. Насколько иначе мы умеем воспринимать одинаковые вещи, только если захотим. Раньше розовый — как же мило. Раньше — Кузнецов, где же он, когда мне так скучно?! Сейчас — где же он, чтобы не быть в том же месте. Сейчас — розовый кричит на нее. Светит на нее. Мол, смотрите на эту шлюху, смотрите все… Куда ты, Ань? Ты же и есть ты. Ты не изменишь себя. Не выбросишь на помойку. Мочалкой можешь обтираться сколько хочешь, но она не сотрет касания. Да что там… мысли не отмоет маминым эффективным шампунем. Чем бы отключить себя? Чем бы забыть, если снова заливаться алкоголем не вариант? Смириться и уехать. Разобраться одной, за тысячи километров от ненужных людей и вопросов, где она сегодня ночевала. Отлично. Залетает в свою комнату, которую делила с двумя девочками-вожатыми. Тупой раздражающей и болтливой блондинки нет. Была другая. Спокойная, милая, пухленькая брюнетка. Стадия «Почему все не вымерли?» сменяется стадией «Ладно, хорошо, только не трогайте меня». — О, Ань. Привет, — она стояла перед зеркалом, прикрепленном к дверце шкафа, и подтягивала джинсы. Уже в вожатской форме. Аня мельком улыбается, будто бы незваному фанату, и проходит мимо нее. — Ты из пятнадцатой что ли возвращаешься? Оборачивается в панике. С одышкой. Бред какой-то. Просто глючит. Давит улыбку, как остатки пасты из тюбика. — Да. Сейчас буду собирать чемодан. — Ночевала? — втыкает маленькие сережки в уши, разглядывая их в зеркало. Втыкает маленькие иголки в тело подруги, чтобы узнать, где болит. Аня дергается вновь. С открытым ртом. С (не)готовым оправданием для соседки. С горящими глазами и диким, неукротимым желанием оскорбить каждого, кто говорит ей о пятнадцатой комнате. С непрошенными слезами, которые остались в горле после вчерашнего. Господи, сколько же там еще сожалений завалялось. И когда ее перестанет дергать, как преступницу? Соседка слишком занята зеркалом, чтобы ощутить долгое молчание Ани. А если бы она повернулась, она бы увидела страх, у которого выросли ноги и руки. Не молчи. Успокойся. Ты ночевала. Это многим известный факт. — Да, — неуверенное, дрожащее, плачущее. — А теперь я буду собирать чемодан, — уговаривает саму себя, склоняясь над тумбочкой. Сгребает все крема, расчески и витамины на кровать. Шмыгает носом. Утирает его. Да блять, почему ты так палишься? Своим нытьем? Никто не знает, и тебе не смысла знать. — Твой Алексей тебя искал. Как удар лопатой по голове. Как последнее, что ей было абсолютно не нужно в сегодняшнем дне. Или нужно настолько, что именно это вытащит ее за шкирку на берег. Как-то, ради чего она была заперта не с тем в ванной комнате. Ради того, чтобы наконец набраться храбрости закопать его труп на заднем дворе, она спала по тупости не с тем. И еще раз: ради чего? Ради того, чтобы Леша в последний момент опомнился? Сука, бошка взрывается. — Почему, почему он искал? — торопливо запинается об свои собственные теории, пока разгребает землю на заднем дворе. — Ты, вроде, кофту ему должна вернуть. Сука, бошка взорвалась. Сидит на корточках у могилы, сжимая землю в кулаках. Как эта наивная придурошная дура могла подумать, что он признается ей в любви перед отъездом? Потому что она его любить не перестала. Ни за что. Просто увидела впервые и влюбилась, а он не сразу понял, что надо отрезать. Они же целовались. И они уже разговаривали о «ничего не будет, Ань, уезжай», так с хера ли Леше после трехнедельного игнора опомниться? Аня уже оплакивала разрыв их недо-отношений у Саши в объятиях. Он отвел ее в дальний угол на лагерном мероприятии и обнимал ее, пока она плакала, с ладонями у него на груди. Как же все смешалось. Кто, блять, закопан-то? Нужно копать еще? А как вырыть яму себе?Развалилось, как карточный домик. Даже после вчерашней ночи Аню простреливает на сказку. Где-то внутри еще борется миленькая, романтичная Аня, которая умоляет Лешу любить ее. Которая пишет ему письма спустя месяц и пытается узнать адрес. Надежда вообще не подыхает. Даже если Аня только что трахалась с другим. В ее голове стоит несуществующий барьер между вчерашним парнем в туалете и Сашей, который обнимал ее, пока она плакала. Сказочница. Берет телефон, заходит в вконтакте. Бессмысленная переписка с Кузнецовым со вчерашнего висит теперь вторым диалогом. Первый с Лешей. 8:36. Ань, вернешь мне мою кофту? (Которую одолжил, когда мы вместе сидели на моем дежурстве и тебе стало холодно. Я предложил тебе выбрать между двумя: фиолетовая или синяя. Ты выбрала фиолетовую. Будь мы вместе — я бы не просил назад. Но смирись. Отдай мне мои вещи, и оставь свои щенячьи глаза себе). 9:55. Аня: Да, где ты? Я верну. Отвечает моментально. Как же ему дорога кофта. Леша: Я прохожу мимо твоего корпуса. Выходи. Аня: Хорошо. Аня бросает сборы, сканирует свою треть комнаты, видит кофту на стуле, берет, и выходит в коридор. Идет, как на смерть; как будто забыла, где находится, а один неверный шаг может вызвать трещины на полу. Не видит цвета, кричащих и оскорбляющих ее. Они же не понимают, что Леша остановится у ее корпуса, чтобы встретиться с ней. Они же видят тысячу вожатых за месяц. Зачем стенам Аня? Зачем им запоминать человеческие отношения? Она настолько ебнутая, что ей интересно, зачем. Как складываются чувства между людьми? Всегда случайно. Но как именно? Кто выбирает человека, который остановит сердце? Кто выбирает, чьи сломать чувства? Есть ли смысл чувствовать что-то к Леше сейчас? Смысла уже нет, но Аню это не смущает. Ее смущает не отсутствие смысла, а все что произошло вчера в ванной комнате. Другое чувство. Чувство вины раздирает грудную клетку, будто бы Леша обиделся, если бы узнал. Что за несуществующие отношения мы строим у себя в головах? Мы любим так сильно, что надеемся на взаимность. Если больно мне, будет больно и тебе. Но взаимно бывает в фильмах, либо на неделю. У них было на неделю. Спускается по лестнице медленно, в надежде, что он не заметит в ней изменений. На мне не написано, что я спала с другим? А даже если написано, ты будешь счастлив это прочитать, Леш? Они будут наедине, наедине! И Ане больше не хочется пытаться его переманить. Убедить в чем-то. Хочется похоронить. Она уже наломала дров, что сама себе не нужна: зачем навязывать себя кому-то другому? Виновата, виновата, виновата в ненужности и бесполезности… Когда же ты умрешь, Аня. Аня толкнула стеклянную дверь как раз тогда, когда с дороги к корпусу сворачивал Алексей. В синей вожатской футболке, растянутых джинсовых шортах и в своей модной кепке. Таким она его помнит с первой встречи. — Привет. — Привет, — на выдохе произносит Аня, не протягивая ему кофту, словно им есть о чем поговорить. Словно сначала хочется извиниться, но не за что. Прости, что не та, которую бы ты смог полюбить. Леша вежливый и нормальный парень. Он много молчит. Коротко улыбается. Он не станет торопить. Он не разобьет с тобой лед, если этот лед ему выгоден. С людьми он скромно выжидал неловкость, пока тот другой не поймет, что ситуация действительно неловкая. Аня ощущала слишком много вещей одновременно, чтобы думать в первую очередь о неловкости. Какая неловкость, когда она, возможно, видит его в последний раз? Когда вы знаете, что это последний раз — не бойтесь. В этом нет пользы никому. — Вот, держи, — усмехается Аня, только сейчас замечая палящее солнце в глаза. Морщится. Солнце не позволяет по привычке разглядывать Лешу. Июль, как никак, подожжет нас всех, как навязчивый пух. — Ты как? — Нормально, — он не брезгливо принимает вещь, прокашливается, задевает взглядом ее сияющие глаза (сгорающие) и сворачивает к горам за ее спиной. Горы не кричат на тебя, не сжирают, не просят… Или он ее такой помнит? Если он бы присмотрелся, он бы увидел жалкие попытки Ани вспомнить саму себя. Увидел бы мертвое безразличие к происходящему. Дерганную улыбку. Сонный вид. Но он не видит. Он по привычке не видит… Неловко. Пиздец, как неудобно. И только Леше, потому что Ане предоставилось удовольствие посмотреть на парня в последний раз и постоять с ним некоторое время. Хотя уже не хотелось. В голове каша из чувств, и ни одно ей не приятно. Только он не хотел стоять тут и ждать. Аня знала, что должна сделать что-то напоследок. Не просто кинуть его в реку, а насмотреться, прикоснуться, сказать, чтобы… затошнило, и больше никогда не захотелось возвращаться. — Я уезжаю сегодня вечером, — пожалуйста, ну полюби меня, смотри, как больно. Попытка вывести его на любую воду. Чистая вода уже есть, но, может, будет что-нибудь по-вкуснее? На такие выбросы в лагерях всегда универсальные ответы вроде: «Держи подарок», «Я провожу тебя до остановки» или «Буду скучать, оставь свой номер»… — Еще приедешь? — спрашивает в горы. О, Боже. Аня слегка улыбается и смотрит в ноги. — Да, возможно, следующим летом, — вдумывается она. — А ты? — тянет спросит по инерции. — Не знаю, мне надо к детям, ладно? — он указывает большим пальцем себе за спину. Прежде чем Аня успевает открыть рот, он отходит передом. До конца культурный. До конца никогда не мог вытерпеть Аню и ее разводы на сентиментальные разговоры. Говорить ему не о чем, кроме как: — Пока. — Пока, — он не слышит. Даже не увидимся. Ему похуй, приедет ли она. Даже если они окажутся в одном месте в одно время — он найдет ближайший столб, чтобы спрятаться за ним. Так бывает. Ты не хочешь видеть человека, который смотрит на тебя влюбленными черными глазами, а ты смотришь на голубя на дереве, потому что он смешно сидит. Будь она нормальная, поняла бы это и отстала еще месяц назад, но как видите… Отстала она только сейчас, потому что Леша перестал быть проблемой. Он выброшен за борт. Он мешался. Смешался… И теперь легче, но не очень. Самая тяжелая на корабле она и ей тяжело находится в своем теле, в своем разуме; тяжело вспоминать глупость, которая не вяжется с ней и с… ее, вроде, близким человеком. Одно дерьмо из головы вышибается только чем-то хорошим, либо дерьмом похуже. Она выбирает то, что похуже. Как бы то ни было — в с е. Вы не понимаете — на этом все. На этом кончается данный этап жизни, кусочек жизни отрезается и больше не будет воспоминаний. Все, мертвая зона, которая с каждым днем становится все серее. Сначала забудешь голос. Потом лицо. Потом тебя пробьет, и ты залезешь в телефон за фотками и видео. Это нормально! Ты будешь так делать много раз. Но не забывайте, что это все. Это черно-белое, блеклое, в каких-то местах расплывчитое. А однажды ты сидела с ним на лавочке, укрывшись одеялом, смотрела в звезды и вы казались навсегда. Всем влюбленным кажется, что навсегда. От мыслей скрипела грудь, сердце больно било, распыляя кости и выпрыгивая на поверхность. От мыслей, вы только подумайте! От неугасаемых идей, от яркого света, который светит ей в мозг по ночам и мешает спать; от диких, бесконечных, реалистичных мыслей ее тело приказывало бежать. Осознание, главное осознание, что можно здесь и сейчас, но есть вещи, которые от тебя не зависят. Или же все напрямую от тебя зависит? От этих вопросов, никак не относящихся к ее планам тоже болела голова и сердце металось, как дикое животное в клетке. Нужно бежать отсюда. Она сломала все, что могла. Ее сломал каждый, кто мог. Аня собрала вещи в чемодан быстрее, чем планировала. Даже забыла, как она это сделала: вспомнила, только когда соседка указала ей на ноутбук, оставшийся на ее кровати. Ее ноутбук. И она чуть не забыла его. Аня дергается, и не сразу понимает, что ноутбук ее. Лучше сбросить вещи в море, чтобы не вести за собой ни один запах, ни одно пятно, ни одно сообщение… Диалог с Лешей вконтакте так и потянуло удалить, но ведь удалить хочется совсем другой диалог. Который ниже. Аня даже не смотрит на него, а если она в него зайдет, боится, что заплачет. Эмоция. К ней возвращаются человеческие эмоции. Адекватная реакция на случившееся. И это плохо, ведь она не находится в безопасном для этого месте. Она идет на обед в столовку на автомате, так как договорилась с Катюхой. Идет той же дорогой, с которой спускалась по уличной лестнице к детской столовой. Идет, как во сне, который уже видела несколько раз. Ее больше не интересуют птицы на деревьях. Не интересует гладкое море вдали. Не интересуют визги детей, ведь ей больше не хочется мгновенно определить отряд, а тем самым узнать нужного вожатого, от которого в желудке расплескаются фейверки. Некого искать. Узнавать. Алексея уж точно… Катя всю дорогу рассказывала про планерку, про ошибку в датах уезда детей; про то, что ее поставили сегодня на разъезд. На всю ночь. Ни один вожатый не любит стоять на разъезде, ведь это дело сложнее, чем находиться в лагере и заправлять кровати. — Лучше бы была ночным. Ночным дежурным. — Напарники-то поспят, а завтра на утреннею нужно придти всем. Сдавать журналы. — Поспишь потом, — выдавливает куда-то себе под нос Аня, стоя в очереди за подносом. Катя сегодня не со своим отрядом. Аня уже одной ногой в самолете. Ей абсолютно больше не о чем волноваться, кроме как о мягкой посадке. В голове пустыня, от которой становилось невыносимо жарко. Мыслям тесно и больно, будто бы их всех связали колючими проволками. Подумать было о чем, но Аня по-прежнему действует по инерции: берет поднос, берет вилку и ложку, берет борщ и макароны с котлетой, чай, уходит за дальний стол в самом углу. Катя берет борщ, чай, жареную картошку, хлеб и следует за Аней. Катька ставит поднос напротив, хочет сесть, но тут же на пружине поднимается обратно. — Яблоко хочу. Будешь яблоко? Аня отрицательно качает головой, наматывая ложкой круги в красной жиже. Как капризный, обиженный ребенок, но на кого? Нет. Ей просто не хотелось в двадцатый раз за сегодня открывать рот и издавать человеческие звуки, потому что дается это с трудом. Каждый раз больно отдавало в желудке, как будто она камни проглатывала. Во всяком случае она выглядела обиженно. И с бодуна. Хотя все были с бодуна, но они научились неплохо маскироваться пудрой и мятными жвачками. Катя не идиотка. Она прекрасно знает ее хорошее и плохое настроение, но разговоры о Леше преследуют их общение уже несколько недель, и каждый раз они заходили в депрессивный тупик. Конечно, это все Леша, ведь столько времени был он. Разве может быть другая причина отстранено молчать и страдать? Кузнецов появляется в проходе со своим отрядом. О, да, есть другая причина. Но Кузнецов никому в голову не придет. Даже сейчас Ане он в голову не приходит, а то иначе она бы уже забилась в темный угол и тряслась от ненависти к себе. Покушать в тишине (крики детей и стучание тарелок уже не воспринимается, как шум) и уйти — звучит разумней. Где был он? Он возвращался в свою комнату после планерки, чтобы переодеться в вожатскую форму. Чтобы надеть белые брюки, морячку (ведь он руководил морским отрядом), взять флаги на тренировку, и чтобы застать там Аню. Он делал слишком резкие и быстрые шаги по направлению к своему корпусу, словно вот-вот уедет поезд. Прямо с его комнаты. И он не успеет. Как в воду глядел! Уходя, он подумал: вернусь и мы поговорим. Придя, он увидел пустую кровать: не поговорим. Ани на кровати не было, значит она ушла осознано. И почему это так хреново? Потому что он был готов ее разбудить, а теперь готов искать против ее же воли. Понятия не имеет, когда она уезжает. Понятия не имеет, что у нее происходит в башке. Лагерь огромный, время пикает, потому что на исходе, и, блять — ее нет в комнате. Кузнецов заглянул утром в душевую, словно она может быть там. Снова. Ебучие флешбеки. Словно мир даст ему еще один шанс, чтобы разбудить. Чтобы самому проснуться получше. Но комната пустая. Даже с его телом — она пустая, ведь он уже был повсюду. Искал ту самую свою Аню, мог хоть орать ее имя, и никому бы это не показалось странным, ведь они часто ходят вместе, смеются и в шутку дают друг другу подзатыльники. Хоть разорись, а плохо будет только ему и где-то там, непонятно где — Ане. Тупые вы люди. Нет, это не нормально. Это странно. Странно, что я должен искать ее, чтобы просто оттолкнуть. Тупые люди, тупые смешанные чувства. Он водил детей на завтрак, так как сегодня он будет на отряде до вечера. Он работает. Работающие вожатые не могут отпроситься, чтобы убежать решать личные проблемы. Личные проблемы никого не интересуют: в лагере главное дети. Вожатые могут умереть, но воскреснуть на работу они обязаны. Так и Саша воскрес сегодня, несмотря на дикое нежелание. В голове стучал один тяжелый молоток, и он не перестанет стучать, пока он не посмотрит Ане в глаза. Даже к местному врачу с такой заявой не подойдешь. Оказавшись в столовой и запустив своих детей в очередь, сам Кузнецов вытянул шею. Жираф, в поиске пищи. А где еще? Когда еще искать? — Сань, — пристраивается рядом рыжий друг, который точно так же находился здесь по причине нахождения здесь своего отряда. Только его дети уже заканчивали обедать и выходили на свежий воздух. — Че насчет сегодня? — Что сегодня? — он знал по голосу, с кем разговаривает. Взглядом крутил по большому залу и хватался за каждое женское лицо. — Ну, в город поедем. — Я ночной. — В смысле? — до этого момента их плечи соприкасались, но теперь его друг встал напротив, загораживая прекрасный вид столовой. Кузнецов устало переводит взгляд на него. — Митов поставил сегодня, — нехотя объясняется. — Ты же был на планерке. — Да я спал на планерке, — недовольно цокает и как-то по инерции отходит обратно в сторону, потому что стоял у самых дверей и тормозил поток людей. Кузнецов отключился от разговора в ту же секунду, как его сосед по комнате замолчал. Внимательный и неторопливый взгляд находит каштановые волосы и очки. Катя. Катя ее лучшая подружка. Шла с подносом. Шла куда? Он стреляет взглядом за нужный стол. И все. Не смог оторваться. Она. Как будто никогда прежде не видел. Или увидел привидение, что-то вроде того. Принимает решение в ту же секунду. Обходит очередь, встает в линию между кучей детей со своим подносом. Берет все, что можно взять на обед (ему накладывают побольше, потому что поварихи его любят, а он мило улыбается), оборачивается только единожды, чтобы вовремя заметить Катю, которая шла обратно на раздачу. Кузнецов доходит почти до конца раздачи. До корзин с грушами и яблоками. Катя протягивает руку за все-таки двумя яблоками, бок о бок рядом с Кузнецовым. — Пересядь за другой стол, — говорит он, словно в скрытый микрофон в ухе. Сам берет себе яблоко. Катя застывает с двумя, не совсем вдупляя, кому адресован приказ, ведь они с Кузнецовым не лучшие подружки. Даже не друзья, если уж на то пошло. Просто не общаются: только по лагерной работе, если вдруг приходится вместе тащить плакат «Добро пожаловать» в начале смены. — Ты мне говоришь? — Тебе говорю, Захарова. Возьми свой поднос и садись за другой стол. Полнейший диссонанс в голове и несовпадение происходящего с привычной рутиной. Она оборачивается, чтобы увидеть Аню, смотрящую в суп. Не складывается. Не решается уравнение с двумя неизвестными. За тем столом Аня. Ну и что? Ему хочется сесть с ней — ну и что? Иди садись. Иди попроси сесть рядом. Да как угодно. В этом и проблема. Она не согласится, Кать. Уже нет. Пойми, хоть я и сам запутавшийся с самой ночи. — Зачем мне это делать? — тихо и непонимающе спрашивает она без капли наезда. Катя была той самой милой и самой доброй вожатой, к которой всегда навстречу бежали дети. Как ко временной маме, которой всего девятнадцать. Катя хорошая, ей и в голову не придет ссориться с коллегами, но этот вопрос — честный. Из любопытства. — Потом с ней поболтаете по душам, просто пересядь. — Тебе скучно что ли? Кузнецов громко и недовольно вздыхает, заебавшись. — Хочешь быть ночной сегодня? — мертвым и холодным голосом спрашивает он. — Поменяемся. Я встану на разъезд. Деньгами вожатых можно подкупить, но лучше всего — отдыхом и здоровым сном. Кузнецов легко выдерживает нагрузки и покататься туда-сюда на автобусах ему будет нормально. Надоест, но нормально. Катя, видимо, нежнее и слабее. Как и все девчонки. Ей же так сильно не хочется быть на разъезде… Почему и зачем — не важно. Поест за другим столом. Аня поднимает голову, когда в поле зрение попадает чей-то силуэт. Катин. Шла уже не такая веселая; шла так, будто бы она списала на контрольной и ее поймали. Лицо кислое. С чего бы? Яблоки сменили на лимоны? Прошла минута с тех пор, как она ушла за яблоком. Захарова оставляет непрошеное яблоко на Анином подносе, свое кладет на поднос и его же вдруг поднимает, чтобы уйти. Аня даже не заметила бы, если честно. Ей было бы безразлично, точно так же как ей безразлично сегодня все, но она видит Кузнецова. Как на конвейере: напротив нее приземляется новый поднос, новый человек. Этот — в сто раз наглее и принципиальнее. Ее взгляд не может вернуться к супу. Пальцы крепко сжимают ложку, которую она еще не подносила к губам. Сжимает так, как бы сжимала ключи, оказавшись она с Кузнецовым в лифте. Готова к защите. Готова ударить, словно он готов напасть, словно вот-вот оно самое и произойдет, но ведь… мы не враги. Мы не враги, чтобы подраться тут ложками и вилками. Он не посмотрел на нее. Сел напротив, как к случайному прохожему на лавочке, и принялся за еду. Словно только что не обменял свою ночную смену на девушку напротив; не очень-то и хотелось ему сидеть с ней, но так уже и быть, сел. Ел и жевал так, словно еда не встанет противным комом в горле. Ему не резало горло, не тянуло желудок… Он просто хотел есть и он ел. Аня лишь удивляется, как новому элементу в повторяющемся сне. Я почти забыла, что ты есть. Я должна трястись от другого человека, но о другом я даже не думаю. Сработала схема. Ты помог мне забыть, но теперь — я хочу забыть тебя тоже. Он громко бросает ложку. Вилку. Делает резкое движение, чтобы взять соль. Ему хреново, но не так, как Ане. У него руки чешутся обо все, что попадается, ведь подходящих слов все равно нет. Можно спрашивать ее что угодно, но она уже в самолете. Он в лагере. И они больше не увидятся. Давай, спрашивай. Аня знает, что он хочет убить ее, но то, что она хочет защититься — неразумно. У него есть полное право психовать. Есть право схватить ее за руку. Есть право больше не любить ее, как всего лишь день назад. Не знает, почему он психует, но право у него точно есть. Мы разрушили, что у нас было. Пора смириться. Аня все-таки берет свою ложку и начинает есть. Могла ли она заговорить? Конечно нет. Даже под дулом пистолета просто закроет глаза… — Ты меня ненавидишь или тебе просто стыдно? — спрашивает он снова кого-то в невидимый микрофон в его ухе. Ненавижу? Как я могу тебя ненавидеть, если ты сделал то, о чем я просила. Мне стыдно? Но за что? И перед кем, если никто не узнает и даже мы забудем? Я испытываю чувство неправильности с тем, с кем всегда было правильно. От этого вскипает голова. Если бы он был честным и поднял голову — его раздражение было бы не скрыть. Повсюду дети. Едят, ходят вокруг, в том числе и мимо их стола. Он не мог быть собой, но больше ловить эту Аню негде. Она явно не хочет. Поэтому нужно ловить и ставить в неловкое положение где угодно и когда угодно. Аня не может спрятаться, потому что ее организм выворачивает со вчерашней ночи, и вопрос времени, когда же щелкнет. Что-то перед глазами, на слуху, в груди: неважно. Она плохо скрывала эмоции, плохо сдерживала себя, вот и сейчас. Вот и сейчас ничего не получается. Просто сумасшедшим взглядом следит за каждым его движением. За каждом изгибом пальца. Сглатывает. Она молчит, а его движения становятся резче. Еще пару секунд и он бы поднял голову, чтобы дать ей пощечину взглядом. — Если бы я вернула время назад, — начинает ломанным шепотом, который мог услышать только Кузнецов в многоголосой столовой, — зная, как я буду себя чувствовать, — сглатывает опять и морщится неожиданно для себя, блокируя всплывающие окна в голове, как компьютерные вирусы, — я бы ничего не сделала. Я бы ушла и не пила бы, и ничего бы… — Поздравляю, Ань, — говорит громко, смотря в суп. Говорит так, что проходящие мимо услышали бы, но не обратили бы внимания. Ну разговаривают люди и разговаривают. Тем более это Саша с Аней, они часто сидят вместе в столовой. Никто ничего и подумать не может, и от этого факта становится тяжелее. Ведь они тоже не могли подумать. — Я бы тоже не сделал. Даже в голову бы такое не пришло. — Я стала для тебя противной, — кивает она самой себе, будто бы уже решила за него. — Это понятно, потому что… — Да не стала ты противной, — бросает вилку, с которой только что хотел взять котлету, и впивается взглядом в ее глаза. Рефлекс, не более, но сдержанную пощечину все-таки выдает. Аня на него смотрит по инерции. Видит задымленную комнату. Туалетную плитку. На талии руки. Сзади холодно. Только эти два разных Сашиных взгляда не вяжутся с ним одним. Вчера мы были другими людьми, так зачем мы разговариваем? — Как ты можешь стать… — мимо их стола проходит старшая вожатая и улыбается Кузнецову в знак приветствия. Он улыбается ей в ответ тоже, но в следующую секунду возвращается с колючим ветром на коже, — Не в этом дело, Ань. Аня понимает себя. Понимает, что ее выворачивает, но даже не от его вида, а от непрошеных и новых эмоций. От мотивации, которая в ней вчера проснулась. От не вовремя отключенной головы, потому что в голове сконцентрированы ублюдские мысли. Всю выворачивает наизнанку, лишь бы не быть в прежнем теле. Она не боится Кузнецова. Не боится, если он дотронется до плеча. Она боится того, что позволила себе подобное, и что в этом не оказалось никакого вселенского смысла. Это просто случилось. И теперь им неловко. Ради чего? Ради того, чтобы Кузнецов ее отчитал? Как заботливый папаша? Почему? Аня хмурится. — Ты все время с кем-то встречаешься. Целуешься. Спишь, с кем захочешь, — объясняет ему доходчиво, без ноток осуждения, ведь его бурную личную жизнь в лагере они часто обсуждают и смеются. Обсуждали когда-то и смеялись, ведь Аню это не касается. Да и Кузнецова особо не касалось, потому что на следующий день забывалось. — Что сейчас не так? — Ну может потому что это ты? — бесится сильнее, приближается к ней, вытягивая шею и повышая голос. Говорит, как самое очевидное, которое Аня никак не вдупляет. Вместо того чтобы лихорадочно обернуться и убедиться, что их не подслушивают, она упорно смотрит ему в глаза. Безотрывно. Глубоко дышит. Если бы она отвернулась, он бы наверно пнул ее под столом или дал подзатыльника. — Ты не просто «кто-то»? — ответ под прикрытием риторического вопроса. — Я уезжаю сегодня, — обрывает, не услышав его вопросы. Не находя в них ценности. Можно бесконечно говорит о том, какими они были хорошими друзьями. Спали они или нет — даже в этом нет смысла. Разговаривать о любых чувствах нет смысла. Кузнецов замирает. Не продолжает добивать ее заготовленными предъявами. Он забыл настоящую проблему. Они больше не увидятся. Наверно, в решениях остальных проблем тоже смысла нет. Цель была не в том, чтобы успеть поговорить до отъезда. Цель — поговорить, пока их окончательно не разорвало на кусочки. Успеть что-то сделать, прежде чем они больше никогда не заговорят по собственному желанию, но смысла нет, наверное… Ведь они не заговорят так или иначе. Раньше или позже. Она, вроде как, обрывает отношения сейчас со всеми. Кузнецов не особенный. Просто с тобой мы расстались раньше, чем должны были. Разница лишь в том, как жить с памятью о тебе. И я бы хотела помнить, но не так. Прости, Саш, ну прости, ну блять, ну что же нам теперь сделать… Прочитал ли он что-нибудь в ее серых глазах? Пепельных? В которых он сам не отражался? Пытался. Очень хотел вычитывать все, что не мог услышать. Но ему не хватает. И он понимает, что не хватило бы еще месяца. Еще бы год с тобой, или мне нужно даже больше, может даже жизнь, потому что я еще не готов… И не был бы готов вчера... И теперь мы так отчетливо понимаем, что проебались.