Купи жену, Ведьмак

Стоя на поляне посреди леса, я вслушивалась в шелест листвы и шорох ветерка. Услышав то, что мне нужно, я открыла глаза. Я всегда была тесно связана с природой, так что она неизменно откликалась на мой зов помощи. Пришедший мне от святильцев заказ был неожиданным. Скорее это был даже приказ, но единственным отличием была плата, из-за которой я принялась за эту работу. Вообще для настоящего мага это была мелочная цена, ради которой он не пошевелил бы и пальцем, но для меня это довольно приличная сумма денег. Будь возможность, я не стала бы этого делать, так как ни заказчик, ни сам заказ мне жутко не понравились: светильцы — прислужники драконов и последователи вранов были слишком набожными на публику и при этом довольно высокомерными, впрочем, как и сам обожествляемый ими народ. Сами же эти «боги» после великого раскола и потопа, разделившего один континент на две неравные части, тоже разделились. Осталась ли вторая половина жить где-то за Великим морем или погибла, доселе не известно. На нашем же континенте враны вымерли, зато драконы остались; они имели свои города и считались высшей расой. Так вот, эти самые светильцы задали мне задачку: найти и привести к ним какого-то мага, оскверняющего их святилища. Этот некто забирал из храмов и вранских некрополей магическую силу, проводил ритуалы и пару раз даже крал какие-то магические предметы из могил и алтарей. Причины, почему выбрали меня, элементарны: у меня были хорошие инстинкты, я родилась в семье охотника, при том была проявившейся валькирией, так что выследить кого-то мне не составило бы особо большого труда. На профессионального мага тратиться придётся как минимум в четыре раза больше, к тому же они предпочитают на своих не нападать; плату мне заранее не дадут, лишь небольшой задаток, так что если помру, не жалко. Как говорят деревенские: «Самим мараца не хоце». Итог: я была первой пешкой, с помощью которой собирались проверить более сильную фигуру, то есть если убью — молодец и к тому же сэкономили, сама помру — немного потеряли, но вот на мага придётся раскошелиться. Естественно, меня эта перспектива ни с какой стороны не радовала, но этот год был голодным, продовольственных запасов и средств после зимы категорически не хватало, и для решения этой проблемы мне требовались деньги, не только для себя, но и для помощи брату с семьёй, вырастившим и пригревшим меня в тяжёлые времена, а эти упыри предлагали кругленькую сумму, так что я взялась за этот заказ, не сказав брату о его сути. Вряд ли он что-то заподозрит в моём длительном отсутствии, ведь последние семнадцать лет в тёплые сезоны я часто путешествую с места на место, порой даже зимовать домой не приезжаю, оставаясь у друзей. Я выслеживала этого выродка уже практически месяц, когда след привёл меня к одной из немногих очередных усыпальниц вранов. Выйдя из леса, я ступила в низину на небольшой пустырь расположенный перед скалой. Кладбище было огорожено белокаменным забором высотой, примерно, по грудь. Я шла мимо больших братских могил с перечисленными на гробовых плитах именами. На одной из них внизу осталась наполовину стёртая надпись: «… дороже жизни и старше самой смерти» перевела я. Вроде бы так, я не магичка или дракон, чтобы знать язык вранов в совершенстве. Вот умеют же они делать всё основательно, почти всё целое и даже не скажешь, что отстроено наспех и стоит уже больше тысячи лет. Я шла, тихо скользя меж белокаменных, но от этого не менее мрачных в вечерних сумерках памятников разных змиев: женщин и мужчин с оскалами и нет, отдалённо похожих на людей. Неизвестно, как давно охранная магия покинула это место, но я полагаю, что даже если какие-то крохи после долгих веков одиночества оставались (что очень вряд ли) их окончательно уничтожил мой заказ. По большим и не очень деревцам было видно, что эту обитель мёртвых давно никто не посещал. Да и кому посещать? После великого земельного раскола на территории нашего материка практически не осталось чистокровных вранов (да и в любом случае неизвестно, где они тогда прячутся), да и нечистокровных тоже было маловато, так что ухаживать за многочисленными некрополями возможности и желания ни у кого особо не было. Ну, что-то я отвлеклась. Пройдя общее кладбище, на котором были похоронены рядовые представители великого народа, я вошла внутрь скалы, так сказать «в святая святых». Пещера делилась на два проёма; я присела перед ответвлением на корточки и приложила руки к земле, «прислушиваясь». Через несколько секунд магическим образом я услышала вибрации в земле. Шаги! Я свернула направо, шла крайне аккуратно, дабы не вызывать и малейшего шума. Пройдя практически весь коридор, я осталась в тени, наблюдая за магом, стоящим в самом конце зала возле стены за главной могилой. Он стоял подле нарисованной узорной арки, состоящей из надписей на старом диалекте вранов, который, к моему сожалению, я не знала. По мере того как он читал заклинание, арка и кристаллы рядом с ней начинали светиться каким-то бледно-жёлтым цветом. Он собирается открыть портал?! Назревает вопрос: куда и зачем?! Когда же он закончил говорить, надписи арки снова потухли, а от кристаллов брызнуло искрами. — Блять! Паскуда!.. — выругался он, после чего развернулся ко мне — Я знаю, что ты здесь! Выходи уже! Я медленно вышла на свет, следя за каждым малейшим движением этого мужчины. — Что ты тут делаешь? — ледяным голосом спросил он. — Охочусь на расхитителей гробниц. А ты? — отвечать не хотелось, а вот узнать ответы очень. — Открываю портал, — в той же краткой манере ответил он. — Позволь узнать: куда и зачем? — попробовала попытать удачу я, хотя сомневалась, что он мне что-то скажет. — Охотнику не следует знать планы преследуемого, — ухмыльнувшись, сказал он. — Пожалуй ты прав, — согласилась я и мы, смотря друг другу в глаза, слегка улыбнулись от понимания ситуации и последующих действий. Молния, летящая в меня, врезалась в стену, выбив в ней немаленькую пробоину. Я вышла из туннеля на более-менее открытое пространство, решая, какую из стихий лучше призвать на помощь. Про топор или кинжал можно забыть, поскольку с магами подойти на расстояние замаха не только трудно, но и жизненно опасно, так что придётся вести тактику дальнего боя. В ходе сражения я честно старалась не трогать мемориальных памятников великого народа, но мой оппонент этой цели не преследовал, так что в скором времени я поняла, что о полноценной награде мне придётся забыть. К тому же, скорее всего, мне придётся выслушать проповедь о моих греховных деяниях в ходе преследования, так как разрушенные в пух и прах памятники они мне не простят (пусть даже если причиной этому являлась и не я). Признаюсь честно, у меня ещё никогда не было такого долгого и трудного боя. Разбив в пещере абсолютно всё и основательно потрепав друг друга, теперь я наблюдала за тем, как земля под моими манипуляциями медленно поглощала мага, а корни тем временем, связав, пытались его задушить и смять все внутренности. Я наплевала на приказ святильцев «привести его живым» (поскольку сами хотели устроить над ним самосуд), в данный момент моя жизнь мне была дороже, а насчёт разоренных им мемориалов… пусть считают, что я отомстила. Он хотел попасть на это кладбище, так пускай здесь и останется. Моя связь с природой была сильнее, чем у него, поэтому ему не удавалось перебить мои чары, но он смог сбить меня с ног, с помощью телекинеза бросив огромную глыбу. Пока я приходила в себя, он повторным заклинанием отправил меня в полёт. Ударившись головой об стену, я потеряла сознание. Когда очнулась, увидела, как он повторно стал открывать портал. Собравшись с силами, я послала в него огненную волну. Прервав или закончив заклинание, он ругнулся и, зашипев, схватился за обожжённую руку с вранским кольцом-когтем, не как иначе с трупа. Письмена, сиявшие жёлтым, засветились алым, портал открылся и вся пещера засветилась могильным светом. — Сука! — рыкнул он на меня, сверкнув своим ненавидящим взглядом — Да сдохни ты уже! Он уже собирался снова запустить в меня молнию, но портал, открывшийся как-то не так, поглотил его. Маг сопротивлялся, но это не помогло и его всё равно проглотил тёмный зев. Дело — дрянь! Оперевшись о стену, я встала и приняла решение уходить отсюда как можно скорее, так как портал стал засасывать в себя все осколки статуй и остальной мусор, который остался после нашего с магом поединка. Идти было очень тяжело из-за усталости, труднопроходимости пути и тянущей назад силы. — Чёрт! — воскликнула я, упав от сбившего меня с ног булыжника — Нет! — воскликнула я, пытаясь зацепиться за остатки памятного ящера, но пальцы не долго выдержали такой нагрузки и меня поглотила тьма, заставившая вывернуться чуть ли не наизнанку.

•⫷⫸•⫷⫸•⫷⫸•⫷⫸•⫷⫸•

Очнулась я ночью в незнакомом лесу, до безумия уставшая и не понимающая, где нахожусь. Вокруг лежали куски белого, серого и чёрного мрамора, бывшими некогда частью вранского наследия и скорбной памяти. Приподнявшись на локтях, я увидела метрах в десяти от себя мёртвого мага, лежащего в неестественно вывернутой позе, со здоровенным булыжником в груди. Маска удивления и боли навечно застыла на его бледном лице. Хреновый же он открыл портал, да ещё и так нелепо помер, гад. Всё-таки переделывать заклинания на матерные очень вредно… Наверное, не стоило его огнём отвлекать. Съебался бы, в конце концов, отсюда, как и мечтал, и мне меньше мороки. Нахрена я в это ввязалась?! От бессилия я снова легла и, закрыв глаза, потеряла сознание. В следующий раз, когда я очнулась, уже был день. Не без труда поднявшись, я, хромая, как старая кляча, направилась на поиски ближайшей деревни. Нашла. На свою голову. Языка, на котором говорили люди в этом поселении, я не знала. Впрочем, они не были особо разговорчивыми и выглядели странно: да, такая же простая одежда, но всё равно в них что-то было не так. Кажется, меня порталом перенесло в южные широты, но вот почему я не понимала здешнего языка, я не знала, ведь моя мама тоже с юга. Так почему? Этот факт просто сводил меня с ума. Я попыталась на пальцах спросить, где я, куда мне нужно идти, чтобы попасть в свою деревню или ближайший крупный город, или где купить провизию за те жалкие остатки монет, которые у меня были. Многие, посмотрев на них, отказывались: видно, моя валюта их не устраивала, только одна добрая женщина согласилась продать кое-что из своих запасов. На постой меня никто к себе не взял, ну и ладно, не привыкать, хорошо, что в этом году середина весны была уже тёплой и я кое-как могла бы переночевать и без крыши над головой. Вот же ж! Один-единственный раз прошла через портал, а уже такая херня. Ненавижу порталы! Повезло ещё, что я не закончила своё существование как тот придурок с глыбой в груди. И чего он этим добивался? Ночью меня поймала компания каких-то полупьяных здешних уродов, я как могла сопротивлялась, но практически все мои магические и физические силы были потрачены на того злосчастного мага. При помощи магии я погребла двоих из них под землю, а ещё двоих смогла достать кинжалом, вспоров им шею и живот; но пара оставшихся в живых нападавших, сумели поймать меня, стукнув чем-то тяжёлым в висок, а потом, разбив губу, нехилым ударом отправили на землю. Я не отключилась, но и в состоянии хоть как-то защищаться больше не была. Я ощущала, как они щедро били меня по всему, до чего могли достать; по лицу ударили только один раз напоследок, а потом, связав, куда-то поволокли. Не видела куда, поскольку почти сразу же потеряла сознание. Я была несколько удивлена, что меня передали с рук на руки каким-то другим мужикам побогаче, облачённым в кожаные одежды; не убили, не изнасиловали, а именно отдали. Те, в свою очередь, откупившись небольшой наградой, поволокли меня куда-то ещё, отобрали все вещи и оружие. Пока я лежала на каменном полу в практически бессознательном состоянии, долго спорили, вертя в руках какие-то наручники. Наверное, думали надевать на меня их или нет. Очнувшись спустя полдня в своей клетке, я поняла три вещи: кроме всех тех синяков и гематом, которые эти уроды мне добавили, кажется, они сломали мне ещё и ребро, так как боль была постоянной, особенно при вдохах; эти наручники были антимагическими; у меня нет никаких шансов выбраться отсюда. Теперь, кажется, я понимаю, почему они спорили насчёт надевания на меня наручников: эти пропитые деревенские забулдыги не давали никакого мало-мальски чувства доверия к своим словам. Я была потрёпана и избита настолько, что меня даже мама родная с трудом узнала бы, вряд ли бы кто-то подумал, что я какая-то там валькирия. Но незнакомцы были предусмотрительными и всё же нацепили на меня эту железку. Меня что-то спрашивали, скорее всего даже на разных языках, но я ни один не понимала, так что спокойно поносила их по-своему. Правда, много говорить не давали, начиная бить за излишнюю болтливость. В общем как говориться «Прищемила ты себе пальцы, Нэй, чужой дверью». И вот я сижу одна в клетке, евшая за эти три дня один чёрствый ломоть хлеба и пившая всего три кружки воды. Напротив меня в других клетках сидели несколько десятков женщин, насколько я понимала простых, поскольку они были не связаны, но красивых. Скорее всего, они отобраны на продажу или, может, выберут несколько для личного пользования. Некоторые сидели, как куклы — с мёртвыми глазами, смотрящими в никуда, другие плакали, третьи кричали и истерили, впадая в жуткую агрессию из-за отчаяния, кто-то делал какие-то повторяющиеся действия (например, раскачивалась из стороны в сторону или стучалась головой о стену), в общем сходила каждая с ума по-своему. Вдруг к нам зашла дюжина мужчин с верёвками. Связывая девушкам руки, их выводили из клеток. Были те, кто особенно сопротивлялся — им просто перерезали горло. От этого зрелища остальные переставали причитать, рыпаться и, становясь более покорными, послушно выходили из клеток. Трое из мужчин, глянув в мою сторону и недолго что-то обсудив меж собой, вытащили и меня. Сил сопротивляться не было никаких, впрочем, как и стоять, и я покорно встала в конце вереницы девушек замыкающим хвостиком. «Всё-таки будут продавать». Как ни странно, я очень хотела жить, поэтому страх от предстоящего смешивался с тенью надежды выбраться отсюда. Прикрикнув, нас повели по каким-то длинным тёмным коридорам и в итоге вывели на охраняемую огороженную площадку; яркий свет, резко ударивший по глазам, ослепил меня, однако разглядеть мужчин, стоявших и сидящих в тени за пределами площадки, удалось. Их было десятка два-три, нас же, девушек, было гораздо больше, почти в три раза. Большинство резво поспешили к изгороди, давая лучше себя рассмотреть, я же поняла сразу, что мне туда идти незачем. Меня никто не выберет. С моими-то шрамами на лице рядом с этими красавицами делать нечего. Форм, таких как у них, нет. Я, скорее, была жилистой, да и кожа вся в отметинах. Для родов есть кандидатки получше меня, если и возьмут, то только для работы. Поэтому обречённо остановилась возле входа на площадку и, облокотившись на стену, устало съехала вниз, глядя с отчаянием куда-то во тьму зала, после чего уткнулась лицом в колени, решив, что даже видеть всего этого не хочу. Поверьте, я многое пережила за свою короткую жизнь, вплоть до изнасилования, но чтобы меня, как корову, продавали на торгах?! Ещё никогда такого не было. Я не видела, но слышала гул мужских голосов и щебетание женщин, сама же пыталась отрешиться, понимая всю безысходность своего положения при таком количественном соотношении. Хоть я и не была раньше в подобных местах, представление о них всё-таки имела: в любом случае, если меня не выберут несколько торгов подряд, я пойду в расход, да даже если и выберут, ещё неизвестно будет ли это лучше — неизвестно, к какому «хозяину» я попаду. Жутко хотелось плакать, но было нечем, да и к тому же при них нельзя показывать свою слабость. Вот отведут обратно в клетку, там и поплачу, потихоньку так. Вдруг кто-то сильно толкнул меня в плечо, из-за чего я, чуть не упав, шикнула от боли. Подняв глаза, поняла, что это был охранник, а может и сам работорговец, кто ж его знает. Он мне что-то сказал, но, не получив от меня никакой реакции, поскольку я его не понимала, схватил за плечо и, вздёрнув, потащил меня куда-то. Я не сопротивлялась: отчаяние, страх, недосып, голод, боль во всём теле и жуткая усталость породили во мне полное безразличие и отупение. Поэтому, идя покорной овцой к мяснику, даже головы не подняла, чтобы посмотреть на, как я уже успела догадаться, того, чей выбор пал на меня. Даже стало немного интересно, у какого ж мужика такой хреновый вкус. Мы остановились. Я по-прежнему смотрела в пол, разглядывая обувь своего тюремщика и покупателя и вслушиваясь в их голоса. Голос охранника я уже знала — он был холодным и неприятным, как звон тюремных цепей. Второй глас был уверенным, спокойным, жёстким и глубоким, чем-то похожим на голос брата. Возможно, он мне бы даже понравился, не окажись я в данной ситуации. Было страшно поднять глаза и увидеть того, кому всецело буду принадлежать, того, от кого будут зависеть моя жизнь и моя судьба. Было страшно, заглянув в глаза, понять уготовленную мне участь. После недолгого мужского диалога, охранник что-то сказал, как оказалось мне, но я этого не поняла, за что тут же поплатилась: меня дёрнули за подбородок так, что будь у меня между зубами язык, откусила бы его напрочь. Подняв голову, я посмотрела на обладателя второго неизвестного мне голоса. Им оказался массивный мужчина в возрасте около тридцати пяти — сорока лет на вид с тёмными отросшими волосами. Одежда на нём была крепкая, кое-где с шипами, явно рассчитанная для боёв и походов, за спиной у него виднелись два меча. Он не был красивым, с грубыми чертами лица, мощным подбородком, широкими скулами и носом; через правую щёку, от верхней губы до виска, проходил ветвящийся шрам; на руках они, кстати, тоже были и немало, а его небольшие жёлтые светящиеся глаза, как у здоровенного смертоносного кота, пристально и угрюмо рассматривающие меня, перевели свой осуждающий или даже предупреждающий взгляд на тюремщика, который быстро отдёрнул от меня руку. Но главное — окружающая его аура, рождающая страх и леденящая кровь, заставляющая всё внутри сжиматься и преклоняться перед ним, лишь бы не разорвал в клочья. Он вообще человек?! — Имя скажи! — потребовал от меня чего-то охранник, я молчала, заворожённо продолжая смотреть в глаза незнакомца, без возможности оторваться от них — Просим прощения, она иностранка, наших слов не понимает, — обратился он к мужчине, а потом снова гаркнул на меня, от чего я вздрогнула: — Скажи имя! — приказал он, кивнув в сторону воина. — Нэйтари, — сказала я. Отчего-то мне подумалось, что мне требуется представиться. Он думает, что если будет орать, я лучше пойму?.. — Зубы, тело, рефлексы проверять будете? — вновь завязался диалог между мужчинами, понять который я была не в силах, но они явно говорили обо мне. — Нет надобности, — прозвучал резкий и жёсткий ответ. — Лучше отдайте её вещи. — Это будет требовать отдельной платы, — что-то сказал тюремщик. — Я знаю, — ответил незнакомец, и мы втроём снова куда-то пошли. Охранник снова было хотел меня вести, но мой хозяин отбил у него это желание одним взглядом, так что я шла одна. Впереди вышагивал этот продажный гнилой пёс, а рядом пугающий меня мужчина. Пугающий не шрамами, а ощущением безмерной силы и опасности. Вскоре мы пришли к здоровенной крепкой двери, запертой на несколько замков, её распахнули передо мной и воин сделал приглашающий жест. Я, помявшись, вошла первой, мужчины последовали за мной. Факелы слабо освещали помещение, но я быстро поняла, что это был склад. Мужчина снова сделал приглашающий жест, предоставляя, как я поняла, мне возможность найти свои вещи. От его действий я, мягко говоря, была в шоке, но, быстро сориентировавшись, отправилась искать свои вещи. Нашла кожаную куртку, свой любимый кинжал и папино кольцо — простой стальной ободок с выгравированной надписью. Кошелька и отцовского боевого топора я не нашла, наверно, их уже заграбастал себе один из тех деревенских уродов или этих ублюдочных работорговцев. Больше брать ничего не стала, так как представляла, в какую кругленькую сумму влетит моему новому хозяину вызволение моей утвари, хотя причины жалеть его у меня не было, но совесть не позволяла взять лишнего. Я положила выбранное на стол перед мужчиной. Тот, осмотрев мои «пожитки», обернулся к охраннику, кивнул на меня и вещи, что-то сказал, а потом отдал кожаный звенящий мешочек, взамен получив какую-то свёрнутую бумажку, скорее всего, купчую на меня, и стал внимательно читать. В этот момент моё сердце сжалось от боли, но я, сжав зубы, покорно ждала развязки своей судьбы. — Мужики говорили, что она двоих из них под землю погребла, уж не знаем чародейка она или нет, думается, что она просто их заколола — на кинжале как раз следы были, но двимеритовые оковы надели на всякий случай, правда ключ потеряли, — говорил что-то охранник, пряча мешок себе в карман. — Ясно… — ответил мужчина, забирая мои вещи; как же неприятно быть темой разговора сути которого не понимаешь. — Нам пора, — сказал он толи мне, толи тюремщику, но когда он слегка подтолкнул меня, указывая на дверь, поняла, что это было адресовано мне, и я тихо направилась к выходу. Идти мне было тяжело, не только из-за страха и усталости, а из-за элементарного незнания пути. Видимо, заметив это, воин, остановил меня, бережно, но крепко взяв за руку где-то в районе локтя, и, выйдя слегка вперёд, повёл за собой. В каком-то смысле я была благодарна появившейся новой опоре и проводнику, но я боялась разозлить его своей медлительностью и накатывающим на меня предобморочным состоянием. Спустя пару минут мы вышли на улицу и меня обдало прохладным бризом, солнце начинало клониться к закату. Я слышала звук волн и крики птиц, но внимания не обращала, продолжая следовать за этим воякой. Как ни странно, он привёл меня в кузню, переговорил с маленьким пожилым, но ещё довольно крепким гномом, как я поняла по рукам и одежде кузнецом, после чего подвёл меня к нему. Тот долго рассматривал мои наручники и что-то сказал мужчине непонятное мне: — Замок с очень хитрым механизмом, если я сделаю малейшую ошибочку, она останется без рук, нужна ювелирная точность и отпетая воровская ловкость, чтобы открыть его. Я не могу этого гарантировать, руки уже не те. Не примусь за эту работу, так что не обессудь. Вот цепь снять могу… — Ну, хоть её сними, —тяжело выдохнул тот. После окончания разговора мужчин, седовласый мастер снова подошёл ко мне и стал освобождать от цепей. «Браслетов» он не снял, но теперь я могла двигать руками и развести их как захочу. — Благодарю Вас, — сказала я от чистого сердца, поклонившись насколько смогла. Не поклонилась в пояс лишь потому, что боялась упасть от усталости и головокружения. — Эй, ты чего?! Девушка, я же ничего не сделал! — удивлённо поднял брови старик. — Слышь, ведьмак, поднимай свою барышню, а то мне неудобно. И деньги мне тут свои не суй, я же так и не избавил её от наручников и браслетов не снял, а значит и оплату брать не за что, —сказал он, отпихивая протянутые моим хозяином деньги. Сочетание букв «Ведьмак» было явно обращением к моему покупателю. Может, это имя? Значит, они с этим кузнецом знакомы? Я не могла найти ответов на эти вопросы, но слово «Ведьмак» отложила на подкорочку сознания. — Всё равно спасибо. Береги себя, — сказал он, после чего вновь взяв меня за руку, повёл прочь. Как оказалось, идти было недалеко, к находящейся рядом с каким-то трактиром поилке, где отдыхала единственная запряжённая и навьюченная лошадь. «Неужели он так спокойно оставил её одну, а если бы украли?», — подумала я. Но, подойдя к, как оказалось, коню, я поняла почему его не трогали: во-первых, привязанная к седлу голова какого-то здоровенного чудовища издавала не самый приятный запах, а во-вторых, это кем же надо быть, чтобы завалить такую ужасающую громадину? И это только одна голова. Мужчина отвязал башку и, не отпуская меня, понёс её в этот самый трактир. Поговорив с тамошним хозяином, он обменял голову на деньги и мешок провизии. После совершившейся сделки мы вышли на улицу. Он отдал мне кольцо, надел на меня куртку и, сев на коня сам, подхватил меня, усадил вперёд себя, после чего мы тронулись, уезжая прочь из города. Он старался ехать не слишком быстро, чтобы не вызвать у меня неудобств, но всё же чувствовалось, что торопился куда-то до наступления ночи. Я могла бы спокойно перенести данный темп, будь я в полной форме, но сейчас я в этой форме не была и, стиснув зубы, терпела до тех пор, пока могла. Главными источниками боли оставались грудная клетка и бедро. Когда конь перепрыгнул через поваленное дерево, я всё не выдержала и заскулила от боли; мужчина тут же остановил жеребца. — Что случилось? —спросил он, перегибаясь ко мне через плечо и заглядывая в лицо. Я его не поняла, но вместо ответа закатала свой рукав, показывая здоровенный синяк, и тем самым давая понять, что со мной не всё в порядке и такого «добра» у меня много. Он взял мою руку в свою, всматриваясь в синяк, после чего спросил: «Почему сразу не сказала?». На его слова я лишь качнула головой, показывая жест неопределённости, потому я не знала, что отвечать на вопрос, которого я не понимаю. Он тяжело выдохнул и повёл коня куда-то в сторону, сворачивая с дороги. Мы остановились на поляне. Сначала мужчина слез сам, а потом осторожно спустил меня. — Где ещё болит? — спросил он, пристально глядя мне в глаза. — Я не понимаю вас, — отрицательно покачала головой я. Он опять тяжело вздохнул (видно, я была для этого человека непредвиденной и нелёгкой ношей; зачем же тогда брал?) и, закатав мой рукав, показал сначала на синяк, а потом на меня. А, так он хочет знать, где ещё у меня синяки! Я медленно стала снимать куртку, а потом с усилиями и наполовину порванную рубашку, благо под ней ещё был короткий топ и эластичные бинты, прикрывающие грудь. Мне не хотелось этого делать, но так как отныне я принадлежала ему, мне следовало подчиняться (по крайней мере, пока у меня не наберётся достаточно сил, чтобы «уйти» от него или в лучшем случае договориться с ним, а лишняя пара синяков за непослушание мне сейчас была не нужна). Мужчине требовалось отправляться в путь, значит, он должен знать о проблемах и осложнениях, которые имеет его собственность. Его глаза на миг расширились в удивлении, а потом начали пристально изучать моё тело, покрытое мелкими шрамами и синяками разных форм, размеров, цветов и оттенков. Он обошёл вокруг меня, рассмотрев всю с ног до головы, особенно его заинтересовала моя татуировка на левом предплечье и, скорее всего, треснувшее ребро, поскольку эта часть грудной клетки очень опухла и покрылась кровоподтёком. — Холера! Вот же ублюдки! — насколько я поняла по интонации, он выругался. Да уж не самый лучший товар он выбрал. После этого воин, взяв меня и коня, кого за руку, кого под уздцы, повёл в неизвестном направлении. Пройдя метров двести, нашему виду открылось озеро. Мы подошли к самому берегу и мужчина, какое-то время всматривавшийся в синюю озёрную гладь и противоположные берега, начал копаться в сумке. Спустя время он вытащил оттуда свои чистые рубашку и штаны, а ещё, кажется, кусок мыла, после чего протянул их мне. — Сначала помойся этим там, а потом переодеться в это, — сказал он, сопровождая свои слова жестами, указав сначала на меня, потом на кусок мыла, воду и напоследок на одежду. Я, поняв, чего он хочет, кивнула и, когда я уже было начала волноваться, что за моими действиями будут наблюдать, он, отвернувшись, сел на берег и стал заниматься своими мечами, разом уничтожив все мои страхи. И я начала медленно раздеваться, после чего, зайдя в прохладную воду, начала осторожно мыться, постоянно косясь на мужчину. Что удивительно, он не сделал ни единой попытки обернуться. Единственный, кто на меня один раз глянул, это его конь, но, поняв, что топиться я не собираюсь и сочной травушкой не являюсь, потерял всякий ко мне интерес. От прохладной воды боль немного поутихла. Мыслей о побеге даже не возникло. Какой тут побег? Мне бы не утонуть, упав от бессилия, и на том спасибо. Ноги и всё тело ныли и гудели и я не могла дождаться, когда мне позволят присесть, а ещё лучше прилечь (навсегда). Этот большой и сильный мужчина и в мои лучшие времена смог бы запросто меня поймать и схватить, если бы не моя магия, что же говорить о битой-перебитой мне сейчас. Отмыв тело, принялась за волосы; намылив их и окунувшись с головой в озеро, я почувствовала себя ненамного, но лучше. Стоя по пояс в воде, я смотрела на своё отражение. Да ты, Нэйти, красавица писаная! Ни у одной коровы на шкуре нет такой коллекции пятен со столь шикарной палитрой как у тебя. Это я ещё про шрамы молчу. Шрамы. Я присмотрелась к рубцам на своих щеках и передо мной как вживую замелькали картинки: Убитые горем мы с мамой возвращались из другой деревни с похорон моей любимой бабушки. По дороге, уже не вытирая слёз, я всё думала о её предсмертных словах: «Нэйти, деточка, скоро твоя жизнь круто поменяется, но я прошу тебя, не бойся. Нельзя всю жизнь бояться. Сколь много в этом мире есть плохого, столько же в равной мере есть и хорошего. Будь сильной и осторожной, птенчик мой. Доверяй своему сердцу, оно тебя не обманет». Тогда я не до конца поняла, о чём она говорила, пока мы не наткнулись на разбойников. Мы с мамой пыталась сбежать, потом драться. В этот день я впервые убила человека своим топором, но нападавших было гораздо больше. Один из них, которого я ударила кинжалом по лицу, отобрал у меня оружие, избил, порвал на мне одежду, а другие смотрели, злорадно и самодовольно хихикая. Мама пыталась меня защищать, молить, угрожать, но всё без толку. Мой мучитель отошёл от меня и, подойдя к матери, сказал: — Назови своё имя, шкура поганая. Несмотря на заломанные руки и оттянутые назад волосы, она молчала, тогда этот ублюдок приказал одному из своих дружков пнуть меня, куда попадёт. — Не трогай моего ребёнка, тварь! Ликея! Моё имя Ликея! — крикнула она, пытаясь вырваться, но её крепко держали за волосы. Мы смотрели друг на друга через пелену слёз. Мне было страшно и я чувствовала в какой-то степени себя виноватой в таком унизительном положении матери. Она взирала на меня с огнём бесстрашия и внутренней силы, даря мне свою поддержку. Я не знала, что последние мгновения смотрю ей в глаза. — «Волчица» значит… — задумчиво протянул стоящий подле неё мужчина, покручивая в руках меч. — Что ж, собаке — собачья смерть, — сказал он, замахиваясь мечом. Мой крик должен был быть услышан на другом концерте континента. В мгновение обезумев, я смотрела, как этот монстр вытирает свой меч о мамино платье, а её голова лежит неподалёку и такими родными карими глазами смотрит на меня. Он с отвратительно ужасным оскалом каждой клеточкой своего тела наслаждался моим страхом, болью и отчаянием, моими жалкими попытками рваться и трепыхаться. — Что же ты ревёшь, цыпочка? Наслаждайся, радуйся! А хотя знаешь, твои чистые хрустальные слёзки так мило смотрятся на твоём нежном личике, что хочется оставить их навечно. А почему и нет? Шрамы это не страшно. Видишь какой «красивый» ты мне оставила, вот и я тебе подарочек сделаю, — прошипел мужчина, навалившись на меня всем телом. Потом он достал нож и прочертил мне полосы от глаз до самого подбородка, из которых потекла кровь, смешиваясь с моими слезами. А затем он изнасиловал меня. Было так больно… Я кричала и рыдала, вокруг витал этот противный запах алкоголя и крови, а в ушах всё слышался этот дурацкий смех множества мужчин. — Хе-хе. Эрлав, чего ты возишься?! Давай быстрее, а то на всех не хватит! — Хватит-хватит! Куда она денется?! Ха-ха! — Можешь спереди зайти. Двоих сразу быстрее обработает. Ха-ха! — А ведь красивая всё же, потаскуха. Даже резать как-то жалко будет. — Да чё ты эту шкуру ебаную жалеешь? Сама виновата. И без неё ещё понародятся. В этот день я умерла трижды. Вместе с моими страхами и отчаянием во мне вспыхнула ярость, и единственное, о чём я могла думать, это о том, чтобы они все горели в аду. На хмуром небе вдруг сверкнула молния, грянул гром, а одежды всех разбойников вместе с кожей и волосами, включая моего мучителя, разом вспыхнули. Они сгорали на моих глазах, а моя душа ликовала чёрным счастьем под крики боли и страха. Теперь пусть они меня боятся! Пусть им будет больно! Пусть все они сдохнут! Я опомнилась, когда вокруг звенела тишина, а обгоревшие тела мёртвых мужчин стали испускать слишком сильный запах жареной плоти. Моё ликование прошло. Я, кое-как замотавшись в те тряпки, которые остались от моей одежды, находясь словно в трансе, подошла к маме. Грянуло ещё несколько раскатов грома и хлынул дождь, вот тогда-то меня и прорвало. Съедая саму себя ненавистью, презрением и упрёками, я не знала, что делать дальше, как жить теперь на свете. Зарыдав и заскулив в голос, я убаюкивала мамино тело в одной руке и прижимала к своей щеке её голову другой. Спустя какое-то время, может минуту, может час или век, я, взяв своё оружие, потащила мамино тело подальше отсюда. Мне казалось, что я шла практически вечность до того момента, как добрела до знакомого дуба. Бездумно стала копать, попеременно чередуя кинжал, топор и руки, земля словно помогала мне, уходя в стороны сама. Выкопав глубокую яму, я положила в неё мамино тело и, в последний раз поцеловав, стала закапывать. Долго закапывать опять же не пришлось — земля податливо вернулась обратно практически без моей помощи. Проклятая сила. Проклятый день. Теперь у этого дуба я похоронила ещё одну часть своей души. Мам, пап, будьте счастливы там. Я буду ждать нашей встречи. Спите спокойно. Постояв так ещё какое-то время, я, оборванная, грязная, перепачканная в своей и чужой крови, рванула домой к брату. Прибежав, бросилась на колени к его жене Марте, захлёбываясь слезами и звериным воем. Асвард, схватив свой тесак и батин топор, расхаживал из угла в угол, словно волк в клетке, и пытался выяснить, кто сотворил со мной такое, и чьи головы полетят в ближайший овраг, но Марта прикрикнула на него, чтобы тот успокоился, и продолжала поглаживать меня по голове, как маленькую, шепча что-то ласково-утешительное. А я, обняв её талию руками и уткнувшись в колени, громко рыдала, скуля как побитая собака. Вынырнув из воспоминаний, я с ненавистью посмотрела на своё отражение и со всей силы ударила по воде. От моих действий мужчина дёрнул головой, прислушиваясь. Я, решив не сердить его, стала выбираться на берег. Вытеревшись своей рубашкой (всё равно её стирать), я надела предоставленную мне одежду, не забыв про бинты (топ я тоже решила постирать потом). Всё, естественно, было велико: рубашка на ладонь выше моих коленей, да и штаны не по размеру. Я попыталась вставить свой ремень в его брюки, но он оказался шире, чем нужно, так что я, придерживая их, дала знак, что мужчине можно обернуться. Он повернул голову, после чего встал и посмотрел на меня. Увидев мою проблему, он подошёл к коню и, достав из сумки не слишком длинную верёвку, протянул её мне. Я, благодарно кивнув, начала подпоясываться. Закончив, посмотрела на него, он, в свою очередь, удовлетворённо кивнув, подхватил мои вещи и повёл меня снова в лес. От бессилия идти было трудно, но я держалась — бывала раньше в подобных условиях. Мужчина усадил меня на поваленное дерево, после чего, порывшись в своей сумке, он протянул мне ломоть хлеба с куском мяса. Мой желудок от одного вида и запаха этой прекрасной красоты издал требовательный вой. Я от стеснения резко сжала себе живот, а после под пристальным взглядом этого человека, приняв еду, стала жадно есть. Старалась кушать не сильно быстро и тщательно пережёвывать, чтобы после долгого голодания не случилось несварения или заворота кишок, но мои глаза горели жадным огнём, а руки дрожали, не столько от усталости, сколько от желания запихнуть всю еду себе в рот. Господи, сейчас мне казалось, что нет ничего вкуснее этого. Мужчина, пристально наблюдавший за мной, снова отошёл, после чего, протянув мне бурдюк с жидкостью и платок, сказал: «Жди здесь» и, тыкнув на бревно, ушёл. Я, наевшись, напившись и вытерев руки, стала его ждать, обдумывая всю сложившуюся со мной ситуацию: кажется, я попала не к такому уж и плохому мужчине. Меня не избили, не изнасиловали, не замучили, он меня ни разу не обидел, даже не крикнул, по крайней мере, пока, освободил от цепи, вещи выкупил, вымыл, накормил, ушёл в лес, оставив одну, значит, доверился… От незнакомого человека, тем более мужчины, тем более владельца, этого можно никогда не ждать. Пока его нет, решила попробовать расчесать свои волосы хотя бы пальцами. Хоть я их вымыла, но колтунов от этого намного меньше не стало. Он пришёл спустя некоторое время с большой охапкой хвороста. Отобрав часть из них для костра, часть в запас, он присел на корточки и, соорудив рукой знак, зажёг огонь. Я так и застыла с рукой в волосах, в шоке глядя на огонь. Так он тоже валькирий? Хотя нет. Тогда может маг или стихийник, или как у них это называется? Теперь мне окончательно стоит забыть о свободе. Если он владеет ещё и магией, а я заточена в оковы, поглощающие магию, он поймает меня в два счёта. Да ему даже магичить не придётся! Но его глаза… такие удивительные, никогда таких ни у людей, ни нелюдей не видела. Мужчина внимательно смотрел на меня, а я, опомнившись, вынула руку из волос. Он подошёл к седельной сумке и, достав оттуда деревянную, повидавшую виды расческу, протянул мне. — Спасибо, — кивнула я, принимая в руки вещь. Пока он был занят готовкой чего-то травянистого в небольшом котелке, я пыталась по-человечески расчесать свои волосы. Некоторые колтуны всё равно было не продрать и я, набравшись смелости, приняла решение и подошла к мужчине. — Простите, — обратила я на себя его внимание, он взглянул на меня снизу вверх, и мне пришлось присесть на корточки, чтобы поравняться с ним — Не могли бы вы дать мне кинжал или нож какой?.. — попросила я, пытаясь показать руками силуэт ножа. — Зачем? — задумавшись, спросил он. Кажется, он интересовался причиной, по которой мне понадобилось оружие. Тогда я показала свои колтуны. Посмотрев на них, мужчина всё же достал нож и протянул мне. Приняв его, я опять кивнула и начала стрижку. По старой примете отстриженные волосы я бросала в костёр. У нас так было принято: чтобы твоей энергией, хранившейся в волосах, не воспользовались, нужно было их сжечь или выбросить в реку. Я безжалостно резала их, не особо заботясь о том, как я выгляжу. Наверное, поэтому спустя непродолжительное время мужчина перехватил мою руку. Я удивлённо на него посмотрела, а он, забрав у меня нож, сел мне за спину и принялся, расчёсывая, аккуратно срезать мои волосы, время от времени бросая их в костёр. Признаться, мне было приятно ощущать мерные поглаживающие движения по голове, кроме тех моментов, когда гребень застревал в волосах. Спустя время он отстранился и посмотрел мне в лицо. Я, ощупав свою новую причёску, поняла, что она укоротилась мне примерно до плеч, причём была почти ровной. — Спасибо вам, — благодарила я воина кивком за старание и аккуратность. — Не за что. Жаль было резать, они у тебя красивые, — сказал он. Наверное, это значило что-то по типу «пожалуйста». Ну, мне так показалось. После этого он продолжил заниматься своим варевом. Мне стало интересно, как зовут этого человека или не совсем человека, а то как-то неприлично не знать имя собственного хозяина. — Вэдь… мак… — едва уловимым шёпотом повторила я услышанное ранее слово, обращённое в адрес этого мужчины, он снова поднял на меня слегка удивлённый взгляд. — Нэйтари. Нэй, — показала я на себя. — Вэдмак?.. — повторила я чуть громче, показывая уже на него, имея тем самым в виду, что спрашиваю его ли это имя. Он слегка улыбнулся (его черты от этого стали мягче, а вид дружелюбней; промелькнула мысль, что ему идёт улыбка) и, выпрямившись, сказал, показывая на себя: «Эскель», а потом, махнув назад на свои мечи, добавил: «Ведьмак». Так его зовут Эскель?! Красивое имя, а «ведьмак», наверное, означает его титул или род занятий, раз связан с мечами… Я кивнула, давая понять, что поняла, после чего села неподалёку, возле костра, всматриваясь в танцующие языки пламени. Солнце уже зашло и на небе скоро начнут появляться первые звёзды. — Нэйтари! — услышала я своё имя позади себя. Оказывается, я пропустила тот момент, когда ведьмак отошёл к коню, взяв мою не совсем чистую рубашку. — Раздевайся, — сказал он. Я непонимающе хлопала глазами, тогда он, подойдя ко мне в плотную, присел и потянул мою рубашку вверх. Я едва подавила желание шарахнуться от показавшегося мне по началу неплохим мужика, ударив при этом его по рукам, но всё же сдержалась. Кажется, пора платить по счетам. Перебарывая саму себя, я сняла рубашку и принялась ждать дальнейших указаний. Зажмурив глаза, я склонила голову насколько могла, пытаясь не думать о том, что случится дальше. Я вздрогнула, когда почувствовала тёплое влажное прикосновение к своей спине. Привыкнув к ощущениям, я осознала, что мужчина не собирался меня «трогать», он всего лишь лечит мою «пятнистость», втирая в кожу приготовленную им же мазь. Я сидела, замерев, как статуя, чувствуя вину и смущение, за то, что подумала о нём плохо (хотя теперь он мой господин, а значит ему никто не запретит сделать это со мною после). Я ощущала грубые мужские руки вместе с болью, расходящейся от тех мест, где он прикасался, но я, стиснув зубы, терпела. Закончив со спиной, он принялся за руки. Как ни странно, было приятно чувствовать прикосновения его грубоватых от частого использования оружия пальцев, вырисовывающих узор моей шрамированной татуировки. Вспомнив, как больно мне было, когда Альрик выводил мне её специальным крючком, протыкая и поддевая кожу, тем самым вводя мне под кожу смесь из специальных красителей и его с сестрой крови, и как меня передёргивает от чужих, особенно мужских, прикосновений, я не совсем понимала свои теперешние ощущения. Когда с руками было покончено, началась самая щекотливая тема: ребро и живот. Отведя взгляд в сторону, я выпрямилась и позволила Эскелю продолжить лечение. Когда он прикасался к моему животу, было даже щекотно и приятно, но когда дело дошло до ребра, тут уже приятно не было. Сморщившись от боли, я старалась шипеть как можно тише, а главное не дёргаться. — Терпи, — прозвучал рядом спокойный уверенный голос. Закончив, Эскель подтянул к себе мою рубашку и начал рвать её на длинные лоскутки. Возмущенный крик я удавила ещё в зародыше, а мужчина, сделав некий аналог бинта, стал меня обматывать. Закончив, вложил мне в руки свою рубашку, я в свою очередь покорно и даже счастливо её натянула. — Ноги показывай, — сказал он, а я опять напряглась от непонимания мною слов. Я думала, процедура окончена, так чего он ещё от меня хочет? Постелив какую-то тряпку на траву, он обернулся с ожидающим чего-то взглядом. Поняв, что реакции от меня не дождётся, указал на ткань, я продолжала непонятливо пялиться. — Сядь, — потянул меня за руку, усадив на приготовленное им место, а после указал на штаны. Я с ужасом отрицательно замотала головой. Чего он хочет?! Да для меня рубашку при мужчине снять уже подвиг, а он… Он же не собирался меня «трогать»?! Нет, я конечно понимаю весь свой появившийся долг перед ним, но остатки гордости, чувство безумного смущения и страха, заставили меня бунтовать, забыв о принятом ранее жизненно важном решении «не можешь обеспечить свою безопасность и сопротивляться, значит сотрудничай и подчиняйся!». Мужчина, сложив руки на груди, нахмурился, после чего последовало требовательное: — Снимай! Осложнений в дороге нам ещё не хватало! — я покачала головой. — Да не трону я тебя! — сказал он. Я снова замотала головой, не понимая ни слова из того, что он сказал. Тогда он придвинулся ближе и, пристально глядя мне в глаза, сначала указал на меня, потом на себя и в конце на штаны, говоря тем самым: «Либо ты сама, либо я». Я на мгновение замерла, а потом всё же согласно кивнула. Увидев моё согласие, он отстранился и даже отвернулся, давая мне возможность спокойно их снять, чем я и воспользовалась. Прикрыв самое интимное место (пусть дальше сам снимает, это было выше моих сил), я коротким звуком позвала мужчину. Тот повернулся и стал изучать мои ноги, после чего протянул мне казанок с мазью. Я, открыв зажмуренные глаза, удивлённо на него посмотрела. Он что, не собирается ко мне прикасаться во всех смыслах? Тот, посмотрев на мой слегка ошарашенный взгляд, сложил руки на груди и, слегка усмехнувшись, сказал: «Женщина, определись уже, чего ты хочешь». Я его не поняла, но это, скорее всего, была насмешка над моей реакцией. Я рассерженно фыркнула и стала мазать свои синяки на ногах и особенно большую гематому на правом бедре. Да, он не слабая девушка, живущая в этом жестоком мире одна! Он не был куплен на торгах и его жизнь всецело не принадлежала какому-то человеку! Ему нечего бояться от его несуществующей «хозяйки»! А потом снова отругала себя за то, что второй раз за эти несколько минут беспричинно подумала о нём плохо. Нэй, ты абсолютно полная дура! Да кому ты, коза костлявая, такая сдалась?! Он тебя спас, вылечил, а ты, эгоистичная извращенка, только об одном и думаешь. Тоже мне цаца, не троньте её! Ох, уж эти дурацкие женские страхи! Теперь всю жизнь от мужиков шарахаться буду… Всё это время он внимательно смотрел за моими действиями и от его глаз не укрылся мой старый шрам на левом бедре от укуса клыками невменяемого Альрика. Когда я замазала всю свою «красоту», он протянул мне «бинты», сделанные из моей рубашки, а потом отвернулся, давая мне возможность одеться. Одевшись, я чувствовала себя гораздо лучше. Я была сыта, вымыта, меня не собирались трогать и к тому же даже полечили, это был явно самый лучший день за ближайший месяц погони и драк. Мои размышления прервал ведьмак, приблизившийся вновь ко мне вплотную. Я внимательно следила за его действиями, решив предоставить свободу делать, что ему вздумается. Я ему теперь больше чем обязана. Он снова макнул пальцы в мазь и, приблизив их к моему лицу, осторожно начал мазать царапину на скуле. Всё это время я внимательно смотрела на него: вот некрасивый, но какой внимательный и заботливый. В своей жизни я видела множество симпатичных мужчин, на деле оказывающими самыми что ни на есть моральными уродами, да взять хотя бы того разбойника, оставившего на моём лице и душе вечные шрамы. Жизнь научила меня отличать важное от надуманного, поэтому ужин и перебинтованные раны значат для меня гораздо больше, чем красивая физиономия. Тем более в пути, тем более там, куда мы направляемся (как я поняла по заходу солнца — на север), красота стояла в самом конце списка полезных мужских качеств. А ещё я понимала, что он не будет и не должен делать всё для меня, не получая ничего взамен. За эту заботу и защиту придётся платить, как минимум, телом. Я это понимала и принимала, как честную сделку, но хотела с этим повременить насколько возможно, а пока я решила стать ему максимально полезной. В этот момент мужчина поднял свой взгляд. Мы пристально глядели друг на друга, не на шрамы или что-то ещё, мы смотрели именно в глаза, пытаясь прочитать мысли друг друга. Какие же у него всё-таки удивительные и неповторимые глаза. Они смотрели на меня внимательно, изучающе и, как мне показалось, даже с каким-то теплом. Скорее всего, это была жалость. Не знаю, что он увидел в моих, но его на миг глаза вспыхнули ещё сильнее. Или это был всего лишь отблеск от костра? Потом он посмотрел на мои губы, я замерла, сглатывая набравшуюся слюну, а после он еле ощутимо прикоснулся к ним пальцами, накладывая мазь, и отстранился. После этого убрал остатки лекарства в баночку и, взяв котелок с моими вещами и мылом, кивнул мне в сторону озера. Я кивнула в ответ, но, замявшись на секунду, показала сначала на себя, а затем на кусты. Хотелось бы и трусы ещё постирать, да и с естественными потребностями организма разобраться. Мужчина, подумав недолго, кивнул, и я тут же упорхнула в кусты. Закончив, вышла, пряча нижнее белье у себя за спиной. Эскель на меня покосился, но ничего не сказал, лишь отдал мне мои вещи для стирки, и мы отправились к водоёму. Придя к нему, каждый из нас занялся своим делом: я начала стирать, он чистить котелок. Когда я закончила, то встала рядом, ожидая его. Выпрямившись, он отдал мне котелок полный воды и показал в сторону нашего лагеря. Я непонимающе посмотрела на него, а когда он стал без объяснений раздеваться, стремглав рванула к костру. По пути я подобрала здоровенную ветку, чтобы на неё развесить бельё для сушки. Придя к костру, повесила над ним котелок кипятиться, а одежду сушиться. Ведьмак уже долгое время отсутствовал, так что я даже начала волноваться. Успев более-менее высушить нижнее бельё, я, быстро надев его в ближайших кустах, продолжала смотреть в сторону озера. Мужчина пришёл немного с другой стороны, держа в руках какую-то крупную упитанную птичку, очень походившую на глухаря. Я незаметно с облегчением выдохнула. «Фух, охотился». После чего он занялся ощипыванием, разделыванием, а потом и приготовлением добычи. Честно говоря, я немного беспокоилась, что поела я одна, но лезть с этим не стала: во-первых, кто я ему такая, чтобы указывать, когда и что ему есть, а во-вторых, он бы всё равно меня не понял. Часть прокипяченной воды наполнила наши фляжки, часть — послужила вспомогательной средой для приготовления птицы. Закончив, ведьмак начал есть и дал также еду и мне. Хоть я и не была особо голодна, но отказываться от ещё одного кусочка вкусно приготовленной дичи не стала. Забавно, но, наверное, он поставил себе цель: откормить меня. Поужинав, ведьмак стал готовить импровизированную походную «постель», после чего кивнул на неё, тихо сказав: «Ложись». В кои-то веки я спорить не стала и послушно легла на долгожданную «кровать», ощущая всю свою усталость, боль и гудение мышц. Эскель накрыл меня плащом и сел на бревно с противоположной стороны от костра, став рассматривать и подтачивать мой кинжал. Я украдкой сквозь языки пламени рассматривала его, поражаясь этому необыкновенному мужчине. Но пережитые за последние дни события сморили меня, и я сама не заметила, как быстро заснула, думая о том, что, скорее всего, мне всё-таки повезло.