Бедствие

Марта пробирается сквозь толпу, растерянно озирается по сторонам, стискивает зубы так крепко, что скулы начинают болезненно ныть. Марта закрывает уши руками, чтобы не слышать встревоженного гула, испуганного человеческого роя, — (Юрген, что делают пчелы, когда в улей пробирается шершень?). Марта задерживает дыхание, но горький запах пыли, сажи и догорающей плоти забивается в ноздри, грозится стать вечным напоминанием о чужой боли, чужих потерях, чужом страхе, что возложила на свои плечи тяжестью небосвода. О преступлении, совершенном во имя блага. Правда в этот раз не всеобщего, а собственного. Когда в рукав пальто впиваются чьи-то пальцы, стискивают мертвой хваткой, преисполненной ужаса и надежды, отшатывается, поспешно стряхивает чужие прикосновения, избегает смотреть в лица (подними взгляд — увидишь оплывающие воском огарки), убегает прочь, прячется в ближайшем переулке, растекается по грязному, заплеванному асфальту, давится криком и дымом, что ветер несет с пепелищ вместе с удушливым зловонием смерти и вины.

Близко мы, Господи, близко, нас можно схватить.

Солнце издевательски разливается расплавленным янтарем, просачиваясь сквозь узкий просвет крыш, опаляет теплом, оставляет поцелуи на щеках благословлением. Марта отвергает его, ибо отныне проклята. Марте смешно от мысли, что она все еще может чувствовать что-то кроме сковывающего нутро холода. Марта отступает назад, прячется в тень, вжимается спиной в каменную кладку стен. Осознание того, что именно сотворила, комом подкатывает к горлу: исторгнуть бы, выхаркать, выблевать, чтобы без остатка, чтобы внутри остался лишь первозданный вакуум, но вместо этого бережет, лелеет, дабы разделить на двоих, как когда-то делили яблоки с блестящими багряными боками. Самые красивые катали по фарфоровому блюду, вглядывались в призрачные образы, угадывали чужие воспоминания в неясных видениях, а после закапывали в саду (Так надо). Марта выкапывала их руками — влажная после очередного дождя земля забивалась под ногти, — наблюдала за тем, как черви кишат в коричневой слизи, что некогда была сочащейся соком мякотью, сжигала заклинанием, считая, что оказывает услугу. Не из-за нарушенных ли ритуалов случились все беды? К тому моменту, когда вина медянкой сворачивается в подреберье и засыпает, когда решительность крепнет, наполняет силой ослабевшее хрупкое тело, когда с глаз спадает красная вуаль и взор становится чище, чем вода в роднике (рядом гнездятся змеи), бежать становится слишком поздно. Звуки, доносящиеся с площади, тонут в безмолвии, будто в серой комковатой вате, воздух становится плотным, каждое движение дается с трудом, словно пространство переулка обратилось болотной топью. Лай ищеек, рыщущих по площади, заползает в уши насекомыми-некрофагами, но Марта не прячется, не пытается скрыться, ведь ей есть, что предложить Государству, ведь пьеса разыгрывается по ее замыслу в точности до секунд. Но когда к горлу прижимается волшебная палочка, Марта понимает: все кончено.

Иди, нет братьев твоему часу, ты уже — уже дома.

Глаза надзирателя полны гнили. Марте хочется поддеть край хрусталика острием кинжала, наблюдать, как гной и злоба растворяются в белизне. Марте хочется соскоблить улыбку с его лица. Марте хочется сделать хоть что-нибудь, но она может лишь смотреть. Тело, что некогда, казалось, было вылеплено из податливой мягкой глины, теперь обратилось гранитной тюрьмой, мраморным изваянием. Что если скульптуры, украшающие сад, с томными, преисполненными печалью лицами взирающие на мир, тоже являются узниками. Оживают ли они в минуты, когда их никто не видит, когда свидетельствовать могут лишь старые пихты, равнодушные падубы, да светила, помнящие и знающие слишком многое, чтобы обращать внимание на земное. Марта пытается вспомнить, сколько раз ей казалось, будто Артемида (розоватые прожилки мрамора — тончайшие переплетения вен под прозрачной нежностью кожи) поворачивает голову, смотрит вслед, перебирая пальцами оперение стрел, сколько раз чудилось, будто игривый фавн подмигивает, переминается с одного копытца на другое, приглашая присоединиться к танцу без единого па. Марта представляет, как вскоре станет одной из них. Сколько времени потребуется для того, чтобы ненависть к тем, кто не лишен возможности двигаться, окончательно угасла, уступив место надменному равнодушию (вечность, а может — две). Скрип дверных петель — раскаленная игла, пронзающая сознание насквозь. Марта краем глаза замечает тонкую полоску света, ковром выстилающую путь Ему и Юргену, идущему следом, на почтительном расстоянии в три шага. В предрассветном мареве волосы его кажутся жидким золотом. Марта не видит его лица, но точно знает: хмурится. Значит зол. Марта — больше не статуя, но еще и не человек, — опадает к Его ногам:

Что ты наделала, Марта? Что ты натворила? Неужели ты думала, что мы не узнаем? Неужели ты думала, что твой брат не расскажет о письме? Чего ты добивалась, Марта? Чего ты ждала? Что мы ответим за твои грехи?

Юрген перебрасывает яблоко (на багряном боку плавятся солнечные лучи) с ладони на ладонь. Марта знает: в эту пору яблоки самые сладкие, слаще меда (когда в улей пробирается шершень, его убивают). Пол щерится занозами, кусает пальцы. В полумраке амбара все кажется призрачным, окутанным кружевной завесой: смахнуть бы с глаз паутину, дабы увидеть происходящее в истинности. Когда-то давно Марта пряталась здесь от разъяренной экономки, когда-то давно под деревянными досками был тайник, в котором хранились милые сердцу камни с дырочкой посередине (кто придумал звать их куриными богами), перьями, выпавшими из крыльев ночных птиц, да увядшими цветами чайных роз. Когда-то давно они с Юргеном проводили здесь ритуалы в тайне от родителей. Когда-то давно Марта бежала сюда со своими страхами, желаниями и болью, дабы упорядочить их, уничтожить. Теперь Марта бесчувственна. Марта безмолвна. Марта поднимается с колен, глаз не сводит с брата, которому будто и дела нет до происходящего (яблоко летит вверх, приземляется в ладонь, Марта падает вместе с ним, но поймать ее некому).

Думаешь, я накажу тебя? Думаешь, предо мной тебе каяться? Думаешь, что можешь противостоять мне? Нам?

Когда Юрген делает шаг вперед, в горле сохнет (вместо слов один песок), голова тяжелеет (в висках — вырастают скалы, о лобную кость бьётся прибой: морю тесно, море хочется вырваться наружу). Марта запирает море внутри, не позволяет ему пролиться реками по щекам. Марта помнит: плакать нельзя. Когда Юрген разочарованно качает головой, ногти вжимаются в ладони, оставляют следы полумесяцев (алые луны — всегда дурной знак).

Марта, милая моя Марта, неужели ты и правда думала, что твои фейерверки на главной площади города, смогут сорвать наши планы? На что ты рассчитывала, глупенькая? Что твои письма, отправленные чиновникам и министрам дойдут до адресатов, а они все силы бросят на защиту Президента и Государства? Что смерти невинных заставят их выйти из роскошных кабинетов и объявить нам войну? Марта, милая моя Марта, зачем ты предала нас? Зачем ты предала меня?

На уровне рта, ощутимо: заросли тьмы.

Яблоко катится к ее ногам, в пыли оставляет свой след, распадается на две половины, разрубленное заклятием: вместо спелой мякоти — гниль. Марта обращается яблоком, гниет изнутри. Марта молит о прощении, клянется в верности. Марта предпочитает разделить себя пополам.