Кто, если не ты?

Я невозможно скучаю, Я очень болен, я почти умираю, А где-то ты и ничего не узнаешь, И я боюсь, что потерял тебя

Часы, снятые с руки, тикают на тумбочке. За стеной кто-то громко ругается на испанском. Слышимость здесь ужасная, и, если бы Федя понимал язык, наверняка, бы оказался свидетелем какой-нибудь горячей драмы. Но он не понимает. И это хорошо, потому что драм уже предостаточно. Бессмысленно перебирая пальцы правой руки пальцами левой, Смолов искоса поглядывает на телефон, что посекундно вибрирует от оповещений. В комнате пахнет перегретыми на солнце персиками и сухой пылью. Ему под весом кислой депрессии хочется сжаться и спрятаться под одеялом, чтобы перестать улыбаться хотя бы на день, прекратить изображать вселенскую радость и прогнать мнимое чувство грядущих перспектив. Рефлексируя над собственными поступками, Федя в очередной раз чувствует себя идиотом. Тем самым князем Мышкиным, чужим всему на этом празднике жизни. Поиски своего места в мире занимают слишком много времени и отбирают у него все душевные силы. Глупо, наверное, но, на самом деле, Фёдор давно уже знает, где его место. Знает, кто он такой, и чем должен заниматься в данную минуту – тоже знает. Поэтому его поиски заведомо провальны и похожи больше на бег по кругу от самого себя. «Меня не ценили! – шипит он самому себе мысленно. – Поэтому я переехал! Я буду играть и никогда туда не вернусь! Никогда!» Думает и поднимается с кровати. Растягивая мысли, подходит к стене, прикладывается к ней лбом и сползает по ней же на пол. Странное ощущение почувствовать тонкие обои под ногтями не оставляет его вот уже неделю. Но портить чужое имущество как-то некрасиво. Поэтому Федя сдерживается. Он сидит в углу комнаты и всеми силами удерживает себя от глухих ударов кулаком по бетону. Проблема-то, конечно, не в самореализации и уважении. В «Локомотиве» можно было сидеть хоть до старости, светить зубами для фотографов и доигрывать таймы за более ценными игроками, получая ровно столько, сколько хочется. Проблема в Федином случае заключается лишь в человеке, избавиться от которого, как выяснилось, он не может даже в Испании. Он непреднамеренно забрал его в чужую страну вместе с собой. Нелегально перевёз в сердце, в мыслях и воспоминаниях. Хотя, как бы парадоксально это не звучало, в огромной России им было тесно. Теперь тесно. По окну без предупреждения и необходимости начинает колотить дождь, частый и не по-испански холодный. Смолов обнимает себя руками и закрывает глаза до радужных кругов под веками. Боль от непрекращающейся тоски исходит из диафрагмы, сжимает её, тянет, солёной поволокой затягивает зрачки и губы в злобной улыбке сводит. Он уже давно не позволял себе страдать вот так. Пока единственный необходимый для лёгкого дыхания человек находился в местах не столь отдалённых, Федя пребывал в совершенно скотском спокойствии. Оттуда Саша не мог внезапно сорваться и приехать, не мог писать сообщения и звонить, тревожа сердце, не мог присылать фотографии, где улыбается. Когда он вышел, всё пошло наперекосяк. Ожидание «чуда» вновь захлестнуло Фёдора. Напрасное ожидание, надо сказать. Поднявшись на ноги, Смолов возвращается на кровать и укладывается на самом краю, оставляя пространство для того, кого нет рядом с ним. И не будет уже. Его самого от себя воротит, хочется встрепенуться и перезагрузиться. «Ты что, не соображаешь, что всё в прошлом? Чего ждёшь?!» – спросил бы он у себя, если бы имел смелость. «Ничего не жду. Скоро всё наладится», – соврал бы и скуксился от хлипкой лжи, неспособной уже никого спасти. В попытке навязать себе «правильные» мысли Федя с расстановкой внутренним голосом перечисляет заученные уже наизусть «плюсы» его нынешнего положения. Но это больше не успокаивает. Тогда он трусливо списывает свою хандру на адаптацию и выдыхает, будто бы с облегчением. Еще и широкая кровать, для одного не предназначенная, спину холодит. Наверное, поэтому ему так одиноко. Да, определённо, виновата лишь кровать. Писать Саше он, конечно, не будет. У того жизнь бьёт ключом. Гаечным. По голове. И Федя в этом хороводе клубов и многочисленных проблем Кокорина, совершенно точно, лишний. Они еще в прошлой жизни договорились не мешать и не помогать друг другу, особенно, когда тяжело. Ведь так и привыкнуть можно. Снова. Вопреки желанию ворваться в чужую жизнь, подобно урагану, Смолов не напишет ему, заглушив ностальгические страдания бестолковым по содержанию разговором с Машей. Не напишет, загнав все придуманные речи и признания в глотку, подавится настоявшимися чувствами, как терпким вином, и успокоится до следующего приступа. Не рискнёт, а потому и не узнает, что больно в действительности не ему одному. Не узнает, что там, в тёплом Сочи пару минут назад были в шаге от набора выученного наизусть номера. Не узнает, что там, в холодной России кто-то с разорванным сердцем и полусломанной волей очень сильно нуждается в нём. Не узнает, что Саша тоже его. До сих пор.