Кто, если не ты?

У Сашки уже сто лет есть ключи от его квартиры. Давались они когда-то давно по пьяни, помнит он только, что Смол всучил их и полушутливо сказал: «Если загнусь – первым найдёшь». Со стороны Феди это было фатальной ошибкой, о которой он впоследствии неоднократно пожалел. Получивший возможность хоть немного контролировать жизнь Смолова Саша, что неудивительно, никогда не ждал больше трех дней с исчезновения Фёдора, вламываясь со своими ключами и разгребая весь пиздец, устроенный лучшим другом за время отсутствия. Два поворота ключа в замочной скважине, за дверью, что странно, тишина. На полу у входа тяжёлые белые кроссовки, точно не Федины, рассыпанные мятные подушечки жвачки белеют у стены. Брезгливый Сашка не разувается, медленно идёт по коридору, заглядывая в попутные комнаты. Кавардак там, ожидаемо, просто чудовищный, парню даже кажется, что мебель стоит не на своих местах. Цокнув, он пинает чей-то вычурно красный лифчик в сторону и добирается до просторной спальни. Любимая Федина драцена вместе с белым цветочным горшком валяется на полу, рассыпавшаяся земля неровной горкой покрывает угол ковра молочного цвета. Дышать становится тяжелее, запах алкоголя и дыма сигарет заставляет Сашу сдавленно кашлянуть в кулак. На кровати лежит кто-то неопределённый, по пятке Кокорин понять не может – парень то или девушка, поэтому с отвращением откидывает край одеяла и морщится. Белобрысая коротко стриженная макушка, помятое мальчишеское лицо и татуировки, ползущие по рукам. Задержав на несколько секунд взгляд на лице незнакомца, Саша резко накрывает его и вздыхает, стискивая в немой злости зубы. Смолов опять взялся за старое. Осмотревшись, Кокорин устало трёт глаза и ерошит волосы на затылке. Пепельница, переполненная окурками, стоит на тумбочке, рядом с ней несколько бутылок дорогущего шампанского и коньяка, пробки и фольга лежат рядом. На полу валяются использованные презервативы. Гадкая тошнота подступает к Сашиному горлу, поэтому задерживаться в спальне Фёдора он не намерен. Пошарахавшись по комнатам, Кокорин находит хозяина квартиры в ванной. Сашка не стучит и не просит, можно ли войти, а молча открывает дверь и замирает на пороге, глядя на Смолова с осуждением. - Привет, – тупо выдаёт всё еще пьяный Федя и инстинктивно подтягивает к себе колени, будто Саша никогда прежде не видел его голым. Вода в ванне кажется Кокорину странно-розовой, и он хмурится еще сильнее, вдруг испугавшись, что Смол поранился или чего хуже играл в самоубийцу. - Чё вода розовая?! – подскочив к нему, Сашка хватает друга за запястья, но порезов не видит, а Фёдор косится на дюжину пустых бутылок из-под шампанского, что прячутся между раковиной и ванной: – Нахуя? - Холодной воды нет, – Фёдор откидывает голову назад и улыбается ровно до тех пор, пока Саша с силой не отпускает его руки, немного придав им ускорения. Брызги летят в разные стороны, оседая на белой поверхности ванны и светлом кафеле. Поняв, что его юмор не оценили, Смолов со скрипом проводит пальцем по керамике, размазывая шампанское. Кокорин усаживается на бортик и не знает, что сказать. Пугать, грозить наркологическими центрами и смирительными рубашками он не хочет. Устал уже одно и то же повторять. На Федю ни один аргумент не действует, второй год он вот так плавает на грани и никак не может определиться, что именно ему нужно от жизни. Бывают, конечно, минуты просветления, даже дни и недели просветления бывают, когда Фёдор работает, не творит дичь и даёт ложные надежды на своё исправление близким людям. А потом снова накатывает. Внимательный к состоянию друга Сашка за эти долгие месяцы уже успел выявить «предвестников» очередного Фединого «ухода в себя». Ему достаточно просто посмотреть в глаза Смолову, чтобы определить, когда именно сработает «будильник». Рассматривая грязный пол ванной, Саша прикусывает губу и ковыряет дыру на джинсах. Раньше она была чуть меньше спичечного коробка, теперь же разрослась до размеров среднестатистической пачки сливочного масла. Сбоку от парня чиркает зажигалка, и Кокорин моментально оборачивается. - Ды блять! – рычит он и отнимает у Фёдора подожжённую пятитысячную купюру. Тушит в воде и её, и сигарету, которую тот уже успел прикурить: – Кто в спальне? – махнув ладонью, чтобы дым немного рассосался, спрашивает Кокорин. - Какая разница? – вины во взгляде Феди нет ни капли, ему абсолютно всё равно. Выпитое за два дня количество алкоголя никак не отпустит, но это даже хорошо, потому что с ватной головой проще не чувствовать. - Сколько еще? – в оригинале вопрос звучит как: «Сколько еще ты планируешь разлагаться?», но Сашка не договаривает, зная, что Федя и так поймёт, поэтому смотрит требовательно, брови хмурит и губы дует. - Дня два, – с грустной улыбкой хмыкает Фёдор и отводит глаза. Ему самому от себя тошно, вот так топить светлое, казалось бы, чувство – просто кощунство. Но… Дружба дороже любви, правда? Да и кому эта его любовь нужна вообще? Не Саше, явно. Хотел бы, понял, ведь так? А он два года нянчится, сопли вытирает, разгоняет шлюх и с ворчанием пустые бутылки после попоек выносит, но того, что должен увидеть, даже под лупой не замечает. Оставленный без спасительной сигареты Смолов вздыхает и с головой уходит под воду, оставив глаза открытыми. Глядя на него сверху-вниз через розоватую воду, Кокорин горестно думает о том, что когда-нибудь этим дело и кончится, если Федька не перестанет дурить. Проницательный там, где не нужно, Сашка, как и все в окружении Фёдора, считает, что тому лёгкие деньги вскружили голову, вот и бесится, не зная, куда себя деть. Вглубь, к сожалению, никто не смотрит. Иногда, в минуты раздумий и затяжных размышлений за бутылкой пива, Саше мерещится совсем уж нереальная причина Смоловских закидонов, и взгляды острые, как лезвия стилетов, он на себе нередко чувствует. Но предпочитает малодушно списывать свои наблюдения на больную фантазию, чего только не придумаешь, когда мечтаешь о взаимности. Сашка уверен, что Фёдор его не хочет, просто на очередном совещании или заключении договора, случайно остановив внимание на друге, он вспоминает о своих блядях и мальчиках на одну ночь. Не больше. - Придурок, – цедит Саша сквозь зубы и вытаскивает Смолова за руку наружу. Тот утирает лицо мокрыми ладонями, молчит, пока холодная уже вода, перемешанная с шампанским, стекает с него обратно в ванну: – Еда есть у тебя? - Да, вчера заказывал что-то, – Федя кивает и робко поднимает глаза на Сашку. Смолову неприятно это осознавать, но появление Кокорина всё-таки отрезвило. Отрезвило для того, чтобы вызвать очередную волну желания напиться до беспамятства. - Федь, я знаю, что ты скажешь, но… У Дзюбы есть знакомый врач, он…. – не дослушав, Смолов начинает смеяться. Трясётся плечами, зубы оголяет, а глаза прячет за ладонью, на которой кожа от воды сморщилась. Сколько он уже так сидит? С тревогой вглядываясь в лицо друга, Кокорин не понимает, это вода с чёлки на щёки капает или слёзы льются: – Ты чего? – пытается руку от лица оторвать, но Фёдор отмахивается, зажимая глаза с безумной какой-то улыбкой. - Уходи, Саш, – выдохнув, наконец, произносит Смолов и умывает лицо: – Всё равно нихуя не понимаешь. - Объяснишь, может быть?! – срывается Кокорин и нависает над ним угрожающе, еще не зная, что сделает, в случае, если взбесится окончательно. Бить Федю в таком состоянии бессмысленно, он, по мнению Саши, сегодня совсем не в себе. А жалеть себя Фёдор просто-напросто не позволяет, злится сильнее и кидается, как затравленный зверь, отчаянно, но с пониманием своего бессилия. - Нет. Иди, – ровным тоном, близким к истерике, произносит Смолов: – И ключи оставь, – Федя знает, что не оставит, но всё равно просит и делает неуловимый жест пальцами, задерживая их на бортике ванны. - Ага, обойдёшься, – зло шипит Сашка, но с места не трогается. - Ладно, просто уйди и всё, – у Фёдора покрасневшие глаза. «Наверное, от шампанского», – заключает Саша, игнорируя навязчивую мысль о слезах. Они с минуту смотрят друг на друга в упор, Смолов рассматривает растерянное лицо друга, Сашка думает, как поступить умнее: – Иди, у меня еще много планов на это утро, – нарочно выдаёт Федя, зная, как Кокорин относится к его похождениям и, в частности, к смазливым пацанам, которых Фёдор тащит в кровать во время загулов. - До смерти этого сопляка решил заебать? – в раздражении бросает Саша и с неохотой поднимается с бортика. Он бы с радостью вышвырнул пацана из квартиры, навёл бы порядок, Федьку бы привёл в себя и пожалел, но… Надо ли оно Смолову? – Я тебя насильно в клинику упеку, – дойдя до входной двери, обещает Кокорин, хотя знает, что ничего такого не сделает. Столько раз собирался и ни разу еще дело до конца не довёл. Отвечать ему Федя не торопится, смотрит на мигающую лампочку на потолке и тянется к пустым бутылкам, надеясь, что хоть в одной из них осталось еще немного алкоголя: – Завтра приду, – вновь доносится из прихожки, закрывший глаза Фёдор не обращает на Сашу внимания, прижав к губам круглое горлышко с толстым стеклом. На следующий день, когда Сашка заявится к другу с пакетами еды и таблетками от всего на свете, дверь ему не поддастся. Ключ не подойдёт. В квартире будут шуметь, стонать, петь песни и звенеть стеклом. Пищащий звонок никто не услышит. Никто, кроме Феди, который будет стоять в прихожей и глотать сигаретный дым, слушая Сашины проклятья через новую металлическую дверь. Кокорин бросит покупки у порога, развернётся и уйдёт, спрятав злость и ревность под рубашкой. Смолов медленно, театрально почти, сползёт по стене, осыпав майку пеплом, и руку запустит в тёмные волосы. Возможно, случись признание, хотя бы скомканное, хотя бы одностороннее и на пьяную голову, что-нибудь бы изменилось. Стало бы проще, может быть. Но «проще» – это не про них. Поэтому Федя потушит сигарету об линолеум и утянет Глеба в сторону спальни. Поэтому Саша отчаянно ударит кулаком по подъездной двери и съёжится от январского ветра в апреле.