Лунная одурь

А тогда, зимой 2005-го, мне было 22 с небольшим года, и я полгода как переехала в Москву из своего Заснежинска-Медведебродского – сибирского города Т... Работала корректором в рекламном агентстве при выставочном холдинге, снимала комнату в разбитой трехкомнатной квартире за МКАДом и гордилась первым опытом самостоятельной жизни. У меня были длинные волосы, которые я плела в замысловатые косы, я любила черное и ароматизированный табак и преодолевала страх того особого одиночества, которое окружает человека только в мегаполисе. Моя подруга Ульяна сейчас, как и всегда, плюет на эстетические соображения, стрижется в мужской парикмахерской, курит любую гадость, живет в своем собственном крейзоватом мире и ничего не боится. Она незадолго до того переехала в комнату в старинной питерской коммуналке – немного в сторону от Невского проспекта, в доме, затерянном в переходах и лабиринтах питерских улиц, в комнате с огромными потолками, ветхими шкафами, которые не забрали себе прежние владельцы (была и невзрачная советская мебель, а было и что постарше, правда, в таком состоянии, что ремонтировать вышло бы себе дороже), и множеством артистичных безделушек, с которых никогда не вытиралась пыль. Ульяна их не собирала, но они как будто сами притягивались к ее рукам. Она и гостей никогда намеренно не звала – они тоже невзначай материализовывались в ее комнате: на ее древнем широком и продавленном диване, где можно было разместиться и троим, а если мелким, то даже четверым (кажется, постельного белья там не было как класса, я во всяком случае не помню), или попросту на полу, на спальнике. Я приземлилась у нее так же случайно, как и все другие. В те дни середины февраля 2005 года я убегала в Питер из Москвы от призрака скуки. Формально – на одну уникальную выставку в Фонтанном доме и на новоселье к подруге Стасе, которая разменялась с родителями, фактически – чтобы не проводить выходные одной. Увы, самостоятельность еще не означала наполненности жизни событиями и смыслом, и я только-только начала это понимать. Новоселье Стаси планировалось проводить в две серии, как она мне сказала – одну (в воскресенье, чинно, благородно до 20.00) для приличных гостей, другую (в субботу – с алкоголем и песнями на всю ночь) – для неприличных. Приличные – это коллеги по школе, где Стася преподавала русский и литературу, неприличные – это друзья-товарищи. Мне оставили свободу выбора: я выглядела достаточно цивильно, чтобы не смущать Стасиных подруг-училок, но была достаточно толерантной, чтобы Стасины друзья-неформалы не смутили меня. Переночевать – а нужна мне была всего-то одна ночь с субботы на воскресенье – я собиралась как раз у Стаси, пока все поют под гитару и пускают по кругу уже забыли какой по счету стилизованный под средневековье серебряный кубок с вином. Льяне места в моих планах изначально не было: мы близко не дружили, хотя и знали друг друга с первой моей поездки в Питер в 2000 году, и лишь незадолго до того стали друзьями в «Живом журнале». Как только я узнала, что он у нее есть. Мой поезд приходил в Питер в несусветную рань. Летом я бы сразу пошла гулять, но на дворе стояло непроглядное раннее утро промозглого января. Я нашла круглосуточную кофейню и заказала самую большую чашку кофе-латте. Получаса в кофейне должно было хватить, чтобы сменить симку в телефоне на питерскую, привести в порядок мысли и пропустить толпу, которая ломилась в метро сразу после его открытия. Только-только я вознамерилась выключить мобильный, как он зазвонил. Отвечать я не стала, но, переменив сим-карту, перезвонила сама. Она узнала о времени моего приезда от общей знакомой (о самом факте, что я еду, она знала), возжаждала немедленно со мной пообщаться, героически разбудила себя в 6 часов утра (легла, кажется, в 4) – говорила со мной еще хриплым спросонья, но очень бодрым голосом, – и через полчаса после нашего разговора уже сидела со мной за столиком. Кофе пить, однако, не стала и потащила меня к себе домой. Я у нее раньше не была и сейчас пыталась запомнить дорогу. Когда мы через отсутствующую – вернее, от самой двери переходящую в длинный кишкообразный коридор – прихожую вошли в комнату, Льяна резко понизила голос: «Тут у меня вписчик. Спит – лег часа в 4. Тоже можешь на пару часиков упасть». Я воспользовалась этим предложением. – Куда падать? – спросила я, бочком пробираясь по полутемной и захламленной огромной комнате. – На диван, я сдвинусь, чтобы тебе не мешать. На огромном диване с краю, ближайшего к компьютеру и дальнего от меня, уже кто-то спал, я в темноте я не разобрала кто – мужчина, женщина, парень, девушка: неопределенной формы фигура, закутанная в клетчатое одеяло (конечно, без простыней). – А может, тебе простыни достать? Кажется, какие-то есть в шкафу… – Кажется, на миг ей стало неудобно передо мной за свой неряшливый быт. – Я что – принцесса на горошине? Но спасибо, не откажусь. Я быстро и бесшумно постелила себе постель, разделась до белья, быстро переплела волосы в две простые косы, поставила будильник на телефоне на 11 часов и нырнула под одеяло. Он зазвонил, вырвав меня из темного провала – мне показалось, будто я проспала не больше получаса, но прошло три с половиной часа. Я скосила глаза на другую сторону дивана – не проснулся ли от будильника мой сосед – и увидела, что он уже и так не спит, а просто ленится сменить положение с горизонтального на вертикальное. Это была худощавая растрепанная личность лет 24–25, судя по угловатым очертаниям фигуры – мужского рода, судя по мелированным волосам и подводке на глазах, не смытой вечером и изрядно потекшей после сна, – не очень. Он бездумно смотрел на мои голые руки, которые я неосторожно вытащила из-под одеяла. – Э-эй, ты не отвернешься? Мне переодеться надо. Не дожидаясь ответа, я отвернулась сама и вылезла из-под одеяла с другого края, так что моему соседу осталось созерцать голую спину и лямки бюстгальтера на ней. Ничего, переживет. К тому же непонятно, интересно ему это зрелище или нет: накрашенные глаза и неестественный цвет волос наводили на мысль, что вряд ли. – Sorry, – внезапно услышала я слегка хриплый со сна голос. Он добавил еще что-то, но не по-английски, я не опознала язык – какой-то из романских, но не французский. Испанский, итальянский? Ай краса! Что он тут делает? Как это у Льянки получается? Натянув джинсы и футболку, я снова повернулась к соседу: – Good morning. Он улыбнулся и протянул мне руку. Это был невинный примирительный жест: видимо, ему было неудобно, что он так стормозил. Мы несколько секунд поулыбались друг другу. – Говоришь по-английски? – Не очень хорошо. У меня не было языковой практики. Я итальянец. – А по-русски?.. – Нет, совсем. Говорю по-французски. Льянá хорошо говорить по-французски. – Она его преподает. – Я знаю. Как тебя зовут? – Вера. – Вероника? – Нет, просто Вера. Это русское имя. Значит – faith. Знаешь это слово? – Да, конечно. У меня хороший словарный запас, но мне трудно строить сложные фразы. Говорил он и правда медленно и тяжело, надолго замолкал, чтобы построить фразу, хотя и получались они у него достаточно правильными. – А тебя как зовут? Ты не представился. – Анджело. – Красивое имя. – Спасибо. Говорить в таком телеграфном стиле было тяжко. Где там Льяна? Судя по звукам, она возилась за шкафом, перегораживавшим комнату – там стоял крохотный холодильник и стол с однокомфорочной плиткой, чтобы не ходить готовить на кухню. Электрочайника и микроволновки, которые могли бы облегчить холостяцкий быт, не было: Ульяна этим не заморочилась. Анджело, воспользовавшись паузой, свесился с дивана, закопался в свой рюкзачок, извлек оттуда умывальные принадлежности и сменную футболку и ускакал в ванную. Я не ожидала подобной прыти от человека, так тормозившего спросонья. – Льянка, где ты это чудо откопала? – Аха, тебе тоже кажется, что чудо? – во все 32 улыбнулась она. – Да не знаю... Но сам факт – итальянец, гей, в Питере, зимой, у тебя на вписке… but how? – Во-первых, он не гей. А во-вторых, ничего сверхъестественного. Музыкант, живет в Бельгии, приехал играть, кинули с размещением. То есть договорились с какой-то гостиницей, а там что-то пошло не так. Случайно столкнулись с ним на улице, веришь? Я верила. У Льяны был талант «случайно сталкиваться». Всегда. – Ну и что он тут, ждет с моря погоды? – Да почему. Уже неделю лабает то там, то сям. Завтра последний день, в понедельник уезжает. – Уезжает? Даже не улетает? – Да, кажется. – Ну, приключенец… Хоть с работой и билетом не прокинули, только с гостиницей. – Да ты за него не беспокойся, – махнула рукой Ульяна, – он привычный. Объект нашего обсуждения, заметно похорошевший после душа, одетый в футболку под горлышко и с длинными рукавами (мерзнет, что ли?), вошел, на ходу вытирая полотенцем длинные волосы, которые от воды завились в кудряшки. Изначально они были либо черными, либо очень темно-каштановыми, но их портило неаккуратное мелирование. И все же он был… нет, не просто симпатичен. Красив? Не совсем то. У него было лицо с картины художника эпохи Ренессанса. Божественный флорентиец… Я не верила, что в реальности бывают такие лица. Анджело, кажется, смутился от моего пристального взгляда – сколько же времени я на него пялилась, пытаясь подобрать точное словесное определение для его внешности? Мне тоже стало неудобно, и я сочла за лучшее уйти в ванную умываться. Вернувшись, стала помогать с завтраком. Впрочем, завтрак – это пышно сказано. Хлеб, масло, сыр… И кофе. Ульяна, как истинная спартанка, не заморачивалась и пила растворимый, который я не признавала как класс… Как оказалось, Анджело тоже, и благодаря этому у Льяны в первый же день его пребывания появилась здоровенная пачка хорошего молотого кофе. Хорошего – на мой вкус, итальянская морда крутила своим флорентийским носом, но здесь вам не тут, пришлось пить что есть. Этот кофе и сварили на троих в кастрюльке. Нарезав хлеб, я выглянула из-за шкафа, чтобы позвать Анджело к столу. Он как раз заканчивал свой туалет – надевал на запястья массивные металлические браслеты. Я позавидовала, так как у меня даже в лучшие мои неформальские годы таких не было. Я не могла себе представить эту холодную, кисло пахнущую гадость на голой коже рук. Анджело догадался сделать то, что в голову мне не пришло: поддеть вниз какие-то банданки. И рукам не холодно, и смотрится стильно. Респект, как говорится. Вот этот респект я высказала вслух. Понял ли он всё, осталось для меня неясным, но общий смысл уловил и улыбнулся так, что я чуть не упала где сидела. Нет, решила я, все-таки давешняя подводка на глазах ни о чем не говорит – может, это грим, чтобы с фоном не сливаться. «Дарю идею. Можно без копирайта», – сказал он. За завтраком говорили в основном Анджело с Льяной. По-французски, шумно и оживленно. Анджело хохмил, Ульяна, потеряв остатки всегдашней строгости, хохотала. Я молча ела «ренессансного флорентийца» глазами, стараясь делать это не очень откровенно. Льяна из вежливости попыталась переводить для меня, чтобы я не выпадала из общей беседы, но в переводе получалось несмешно, и я скисла. Анджело, видя, что я начала уходить в себя, несколько раз меня потормошил, причем самым бесцеремонным образом – тактильным. А когда я резко сбросила его руку со своего плеча, понимающе кивнул, примирительным жестом взял в обе руки мою ладонь – я ожидала, что пожмет и отпустит, а он внезапно поцеловал. Прямо в ладошку. Хитро-хитро улыбаясь при этом. У меня брови от удивления неконтролируемо поползли вверх, чуть к волосам не прилипли, а он смотрел и улыбался, заразка, пока у меня не потеплело на сердце. Я улыбнулась – мол, ничего, всё простила, не сержусь. А после этого он оставил меня в покое. Впрочем, дело было вовсе не в нем. На него я бы еще пялилась час, два, да хоть целый день. Я чувствовала себя абстрактно неуютно. Льянка слишком явно ненавидела будни, в которых жила, и не пыталась их как-то обустроить. Говоря прозаичнее и, кстати, точнее, за таким замызганным столом было противно есть. Мне хотелось уже в Фонтанный дом, а потом к Стасе – помочь ей с уборкой и салатами до прихода гостей. Заночевать я планировала также у нее. Доев, я начала прощаться. И тут Анджело на своем телеграфном английском позвал меня в тот самый клуб, где выступал. Играть он должен был часов с восьми – как раз когда веселье Стаси с «неприличными» гостями должно было достичь апогея. Хотя, с другой стороны, можно было и после клуба вернуться догулять. – А ты, Льян, как? – спросила я у подруги. – А я никак. Я ходила. К тому же сегодня мне поставили третью и четвертую пару, отведу – и поеду в Кронштадт, студентка давно к себе зовет с ночевой. Анджело будет один на хозяйстве. – А у него реально есть что слушать? – Вполне реально. У него есть свои, но там он их петь не будет, а будет петь каверы всякие. Старый добрый рок-н-ролл. Очень необычная манера, просто гипнотизирует. Кстати, можешь его потом с собой к Стасе взять, если она разрешит. Уверена, с ее «неприличными» он сойдется. – А «приличных» просто очарует, они его усыновят, – рассмеялась я. И Льяна весело затрещала по-французски, переводя Анджело классификацию Стасиных друзей. Он оказался в восторге («Я неприличный! Я очень неприличный!»), а также не против ночевки в новом месте и в новой компании. На том и простились. Анджело попытался по своей загнивающей западной привычке расцеловать меня на прощание, но я «включила стерву» и не далась. Он даже не удивился – видимо, Льяна приучила, что у нас так не принято.