Лунная одурь

Январь 2013-го На самом подходе к Кэссиному дому – благодаря гугл-карте в ноуте мне на дорогу за глаза хватило получаса – у меня в сумке завибрировал мобильный. Я прибавила шагу и наконец у подъезда успокоила надрывавшийся аппарат. Это был не звонок, а памятка. Через 15 минут должно было начаться событие дня – собственно, то самое, на которое артистов и увезли от нас в таком темпе. (И все же могла бы Натали быть повежливее!..) Видеоинтервью одному светскому онлайн-изданию. Вернее – видеоответы на вопросы публики, которыми она бомбардировала сайт с прошлого воскресенья. Там, наряду с вопросами обычными – о детстве, о творческом пути, о музыкальных предпочтениях, – чисто техническими относительно того, не завели ли Флавьен с Эви аккаунты «Вконтакте» и какой из тамошних аккаунтов Анджело подлинный (уверена, что никакой), а также остроактуальными в свете новейших инициатив Госдумы – об отношении к нетрадиционным сексуальным связям, – был и мой вопрос. Может, и он был корректен не более, чем те самые, которые интересовали слэшеров и Госдуму, но все-таки я не могла не расставить точки над i. Даже попросила своих студенток подкрутить мне счетчик и проголосовать за вопрос на сайте, что повышало его шансы быть заданным. Мои подозрения должны были подтвердиться. Подъезд с коврами на полу и стенами, расписанными детскими рисунками, третий с половиной этаж – и правда с половиной, как Кэсси мне и написала. – Быстро нашла! – улыбнулась открывшая мне Кэсси. – Здравствуйте, Вера. Лиза говорит, вы из Т…ска. – Да-да, именно оттуда. Глаза с трудом привыкали к полутьме прихожей. А посмотреть было на что – вышитые бисером картины, светильники в абажурах из бус, расписанная витражными красками стеклянная дверь в одну из комнат. Я понимаю, почему Кэсси не торопилась в питерскую квартиру, где жила с мамой до замужества, – захламленную, безвкусную, неудобную, с «ностальгической» советской обстановкой, которая оставалась таковой даже тогда, когда Кэсси стала приносить в дом достаточно денег, чтобы сменить прежние «их диваншества» и «их ворсейшества» на что-то более уютное и пригодное для жизни. Мои родители таким жлобством никогда не страдали, и это было одной из причин, почему мне даже в 31 год было приятно и комфортно жить с ними. – Вера, это папа, Александр Иванович. – Очень приятно. Извините, Александр Иванович, можно сейчас куда-нибудь приткнуться со своим ноутбуком, посмотреть одну онлайн-трансляцию? Ни ответа ни привета, прямо с порога… Невежливо получается, но Лиза меня пригласила спонтанно… – Да не извиняйтесь, Вера… Вот сюда проходите, там есть столик для ноутбука. Здесь же можете себе постелить, это будет ваша комната, гостите на здоровье. Я вошла в небольшую комнату, в глаза мне бросились обои с черновиками Леонардо да Винчи и коллекция старинных икон на полке. Я села на диван с забавным клетчатым нитяным пледиком, который контрастировал с аристократизмом остальной обстановки, достала ноут и стала настраивать трансляцию. – Кэсси, иди сюда, посмотришь со мной? – Хо, а почему нет? Мы все-таки немножко опоздали, и интервью уже началось, хотя интересных вопросов задать еще не успели. Специального переводчика, кстати сказать, не приглашали, и переводила Натали. Вот была бы она просто переводчицей – цены ж бы не было! Мы вполуха слушали про то, какие русские блюда знают дорогие гости («блини», «кисьель», «шши» – ну все как положено), какие достопримечательности хотят посмотреть в Москве и Питере, как сожалеют о том, что питерским белым ночам не сезон (вот Солюс их застал где-то в середине 90-х), и надеются – а это, ласково улыбаясь в свою мягкую черную бородку, добавил Флавьен, – что одни из следующих гастролей придутся на июнь, и вот тогда они смогут не только услышать, но и увидеть. В основном я рассматривала лицо Анджело. Он уже успел прийти в себя – уложить слишком коротко остриженные и пережженные некачественной краской волосы (статус и деньги не приучили его более серьезно относиться к трендам и брендам; скорее всего, он красил волосы, как и раньше, сам), нанести полный грим, без которого его ни разу не видели на публике с самого начала подготовки к постановке «Гения и злодейства» (мы в аэропорту – исключение), надеть на лицо то самое тщательно отрепетированное лукавое и невинное выражение, которое свело с ума тысячи поклонниц мюзикла в целом и исполнителя главной роли в частности. И было ему на вид сейчас никак не больше 27–28 лет. И все же сердце у меня сжалось от тоски, так что я снова поймала себя на мысли: я помнила его, когда он был таким на самом деле. И сейчас, несмотря на все невинные улыбочки и жесты на камеру, я видела только смертельно усталого человека, который без лукавства, но и без особой радости честно тащил свою ношу. Впрочем, это было то, что я увидеть не боялась. Боялась другого. И вот тут – пока не перешли к серьезным вопросам о творчестве – прозвучало то, чего я так ждала и ради чего «оскоромилась» подставными голосами своих студенток. – Анджело, какие воспоминания у тебя остались после прошлого посещения России и с какими чувствами ты возвращаешься сюда? Сердце у меня заколотилось, я нервно сцепила руки и закусила губу. Кэсси зорко взглянула на меня. Лицо Анджело мгновенно поблекло, стало задумчиво-невыразительным, он помолчал несколько секунд, как будто не понимая, о чем его спросили, и слабо, то ли удивленно, то ли виновато улыбнулся: – Извините, это какая-то ошибка: я никогда раньше не бывал в России. И, словно для того, чтобы придать выразительности своим словам – а может, специально обращаясь к тому, кто задал ему этот вопрос, – повторил, внимательно глядя расширенными глазами прямо в веб-камеру: – Никогда.