Лунная одурь

Бокалы были толстые, из красного стекла. В количестве двух штук, из которых Льяна с Анджело пили накануне и, конечно, забыли помыть, так что я, чертыхаясь про себя, чтобы не перебудить соседей, отмачивала их в раковине от сгустившегося и почти засохшего вина. И, конечно, по закону подлости расхряпала один о кафель пола. Без стеснения припрягла Анджело помочь собрать осколки. В результате пили по очереди из оставшегося бокала. Разумеется, сидеть на стульях около грязного Льяниного стола – я решила оттереть его наутро, посветлу – было неприятно, жестко, да и лень сохранять строго вертикальное положение, так что мы перекочевали на диван, на который сначала просто залезли с ногами, а потом чуть ли не валялись в обнимку. Английский у Анджело как будто стал заметно лучше за считанные часы. То ли он слегка втянулся и перестроился на малоупотребительный и находившийся до сих пор в пассиве язык, то ли я перестала обращать внимание на неправильности его речи, то ли народная молва не преувеличивает чудодейственные свойства алкоголя при преодолении языкового барьера, то ли всё вместе. Короче, этот самый барьер почти перестал чувствоваться. Анджело с юморком, хотя местами и черноватым, рассказывал про различия северной и южной Италии: его семья, коренные северяне из Милана (все-таки не сильно ошиблась я насчет «флорентийца»), некоторое время прожила в одной из самых бедных и консервативных (а также при этом коррумпированных и мафиозных) провинций юга. Что-то связанное с работой родителей. С местным населением контактировали только по рабочей необходимости: во-первых, из северного снобизма, а во-вторых потому, что тамошний итальянский итальянским назвать было затруднительно – еще не отдельный язык, как неаполитанский, но уже близко к тому. Так у Анджело в памяти и запечатлелось: любовь к местной природе (он в окрестностях городка излазил каждый квадратный километр) – и инстинктивное отторжение к людям. Когда мальчику было 13 лет, они вернулись в Милан, школу оканчивал и учился в институте он уже там. – А сколько вас в семье? – Трое. Брат моложе меня на пять лет, сестра – как ты. Избалованная-я-я-я... – Анджело нежно улыбнулся. – А ты у своих одна, да? – Одна. И тоже дома не сидится: уехала. Из-за денег. Я филолог, нам трудно найти работу. Предлагали остаться в университете, но там платят копейки. – Мне бы кто предложил! – Ты не сравнивай – сколько у вас преподавательский состав получает, а сколько у нас. Кстати, ты что – в институте учился? – В Миланском политехническом. Архитектор. Однако! Такой маленький, а уже архитектор... – О, ну так оставайся в России – будешь нашим «скоробогатикам» строить дачи в стиле бидермейер. – Спасибо, дорогая. – Будь на моем месте парень, Анджело бы мне точно показал фак, а так ограничился зверской рожей. – Ну не обязательно же бидермейер, бывают люди со вкусом. – А все равно душа не лежит. Иллюстрация и анимация как-то ближе. Всю жизнь ими кормился, а потом решил играть всерьез. – А что не учился музыке? – Ушел поезд. Протормозили: в семь лет не засадили за пианино – и всё, время упущено. Да и где бы они там в Калабрии взяли хорошую музыкальную школу. – Жалко. – Да нет, в общем-то. Виртуоз из меня бы в любом случае не вышел. А на том уровне, на каком я занимаюсь сейчас, мне хватает. Весело, на самом деле. – К тому же музыкантов девушки любят, – решила подначить я. – Это, несомненно, бонус, – хмыкнул в ответ Анджело и передернул плечами. – Но ты как будто ему не рад? – Я ж не подросток, мне уже 30 лет. Я не ослышалась? – Сколько-сколько? – переспросила на всякий случай. – 30. Хорошо сохранился? – Слов нет, как хорошо. А все-таки ты насчет девушек лукавишь. Кто меня целовал на лестнице? – Тебе не понравилось? – Если бы не понравилось, я бы так и сказала. Здорово, на самом деле. – Я, насмелившись, провела пальцем по контуру его губ. – Я только не поняла, ты один, девушки у тебя нет? – Уже нет, – вздохнул мой собеседник. – Да и можно сказать, что вообще нет. Ее зовут Селена. Анджело познакомился с ней четыре года назад, когда его в очередной раз обуяла страсть к перемене мест и занятий, и он приехал в Бельгию. Девушка была, выражаясь языком американских молодежных сериалов, популярной, профессионально танцевала всё от классического балета до трайбл-дэнса, иногда снималась как модель, а Анджело, хотя и быстро нашел знакомых, еще никак зарекомендовать себя не успел. Но влюбился по уши, как школьник. И попал, выражаясь языком тех же сериалов, в число лучших друзей. Что означает: «Ты хороший, ты самый лучший и достоин всегда подавать мне пальто, но встречаться с тобой я буду только в промежутках между другими». Анджело сначала воспринял всё всерьез, нарезал круги и пытался компенсировать галантностью недостаток любовного пыла противоположной стороны, над ними угорала вся тусовка, спрашивали, что это за провансальская куртуазная поэзия в лицах. Потом итальянцу надоело изображать влюбленного трубадура, он решил, что не судьба, насильно мил не будешь. К тому же Селена скоро съехалась с каким-то невнятным типом по имени Карим. – Карим? – Да, араб, мусульманин. После этого, конечно, общаться перестали, да Селена и вовсе отошла от компании: араб был страшно ревнив, готов был невесту запереть в доме и еще в покрывало закутать для пущей страховки. Замуж за него она, кстати, не соглашалась: тогда бы пришлось принять ислам и уж точно надеть паранджу, а на профанацию таинства в мэрии ни за что не согласилась бы Каримова мама, которая жила где-то далеко, но о которой слышала вся тусовка. – Царство победившей политкорректности, – криво усмехнулась я. – И ты всё еще один? – Да я сначала думал, что долго у них не затянется, а потом привык. – Так только, на гастролях девиц целуешь? А за Льяной почему не поухаживал? Анджело слегка покраснел, из чего я заключила, что моя догадка попала в цель. Но тем не менее Льяна оставила меня с ним наедине. Видимо, не пришла в восторг. Мы переглянулись и вдруг стали неудержимо хохотать. Еще не отсмеявшись толком, итальянец прижал меня к себе и поцеловал в висок. – Вот скажи, зачем я это тебе рассказываю? – Ну рассказываешь и рассказываешь, – пожала плечами я. – Не разлюбил еще, значит. Правильно, что рассказал. – Устроившись поудобнее головой у него на плече, я зевнула. – Спать хочешь? – Нет, сейчас включу компьютер и зайду в «Живой журнал». – А я порисую. Мне тут в голову кое-что пришло… – Покажешь? – Если получится что-то толковое. Он углубился в свою синенькую бархатную мажорскую тетрадочку, на которую я села несколько часов назад, а у меня уютно загудел, включаясь, компьютер. Я сделала запись в ЖЖ, написала электронное письмо маме, пыталась отловить в аське кого-нибудь из коллег (как назло, цветочки все были только красные). Кончилось тем, что открыла «Библиотеку Мошкова» и стала перечитывать Цветаеву. Давно не виделись, Марина Ивановна, я по вам диплом писала. По некоторым особенностям словоупотребления... – Вот, Вера, готово. – Он протянул мне открытый альбом. Огромная ущербная луна и на ее фоне – высокая, тонкая женщина в длинном платье и в позе какой-то из фигур Таро, с лицом, полузакрытым маской. Черно-белая графика, прихотливые линии в духе Обри Бердслея. Это было первое, что я увидела. А второе было на том же развороте, но на другой странице, слева и ниже. Полуобнаженный очень худой – ребра можно пересчитать – молодой человек с неестественно сцепленными за спиной руками стоял на коленях. Просто стоял, перед ним ничего не было, но создавалась иллюзия, будто он коленопреклонен перед луной и той женщиной. Автопортрет Анджело. И текст – на странной смеси итальянского, английского, латыни, еще с какими-то руническими вкраплениями, но я его читала и понимала, как будто по волшебству возвысившись до священного межъязычия. Анджело и Луна. Судя по истощенному телу, опущенной голове и рукам, связанным за спиной (именно связанным, хотя веревок и не видно, красноречива была сама поза бессилия), не адепт ее, а жертва. Потомок древней расы, носитель священной крови, несколько капель которой (действительно всего несколько, много быть не должно, так как давно это было; нынешние девушки не столь непорочны, чтобы вместить в себя бессеменное семя тех, кто не знает плотской страсти и смерти) должны на мгновение утолить вечную жажду богини. Я поморгала, выныривая из легкого сна, почти дремоты. Текста на странице не было – он мне привиделся. Всё поле покрывали какие-то закорючки, клинья и руны, но в них не было ничего осмысленного: просто узорный фон, подчеркивавший зловещий вид рисунков. – Анджело, что это? Ты это только что нарисовал? – Только то, что справа. – А слева – автопортрет? – Да. То есть не совсем. Мне он долго покоя не давал, явно это не просто портрет, а часть картины, но я не знал, что должно было быть еще. И оставил на всякий случай пустое место. Сегодня я ее увидел. Сама пришла и встала у меня перед глазами. А если совсем честно, я именно эту девушку в маске и увидел за твоим столиком – вместо тебя… Привидится же! Меня пробила крупная дрожь: ох не соврала Льянка про кровь, серебро и луну, все мы тут сходим с ума, причем примерно одинаково. – Зато красиво получилось. – Опять эта чертова воспитанность, когда говоришь то, что уместно сказать, а не то, что чувствуешь, потому что чувствуешь неудобьсказуемое, страх и панику. – Луна и маска – точь-в-точь, как на подвеске, которую ты потерял. – Да. Ты знаешь, я не могу понять, чем мне дорог этот символ. Он как будто был со мной всегда, еще до моего рождения. А сегодня я его нашел у Льяны в коробке. Ну, не странно ли? – Знаешь, Анджело… – наконец решилась я, как будто воздух в грудь набрала, прежде чем нырять в ледяную воду. – Мне действительно страшно смотреть на этот рисунок. И если заговорили о галлюцинациях, то… когда ты только что показал его, мне почудилось, будто на фоне вместо этих закорючек – связный текст. – Текст? – Анджело тревожно впился мне взглядом в лицо. Его зрачки расширились так, что почти сравнялись по размеру с радужкой. – Ты что-то помнишь из него? – Он был странным, как будто на смеси языков. Но я его понимала. – А смысл? Ты запомнила хоть что-нибудь? – Прости, это бессмыслица какая-то, как из дешевой фэнтези, ты меня примешь за сумасшедшую… Будто бы тебя приносят в жертву богине Луны… или ты – сам себя добровольно. Древняя раса… кровь, которая не может передаваться путем обычного человеческого зачатия. А-а-а-а! Анджело, что это?! – Мой голос сорвался на визг. Черно-белая страница, которая до сих пор была открыта перед нашими глазами, стала наливаться цветом – не то золотым, не то кровавым, будто смотришь на солнце сквозь закрытые, но не зажмуренные веки. Узорный фон задвигался, перегруппировываясь, в текст, и засветился, как надпись на Кольце Всевластия. Я отбросила проклятую тетрадь куда-то в угол, Анджело не успел меня удержать. Внезапно я почувствовала удушливый запах – жасмин, сирень, гиацинт, роза, левкой, кардамон, кофе, амбра, ладан и еще что-то странное, как будто грязная козья шерсть, я не могла понять, прекрасно оно или омерзительно, – и скорее угадала, чем услышала движение у меня за плечом. Почти за пределами поля зрения мелькнула тонкая продолговатая фигура, я хотела обернуться и посмотреть, но Анджело закрыл мне глаза рукой. – Это по мою душу. Не смотри туда! Другой рукой повесил мне на плечо сумку и вытолкал за дверь. – Уходи! Он говорил по-итальянски, но я все равно поняла, как если бы слышала непосредственно его мысли, минуя язык. Вывалившись на лестничную площадку, я опустилась прямо на ступеньку и села привалившись к перилам, дрожащими руками нашарила в сумочке сигариллу и мундштук и закурила.