Лунная одурь

Начало 2000-х, Питер – Не пересказывай мне Толкина, Кэсси, – выпуская табачный дым в открытое окошко, усмехнулась высокая и худая стриженная под машинку женщина лет 30. Ее собеседница – миниатюрная девушка с распущенными волосами темно-золотого цвета и ореховыми с прозеленью глазами – беззлобно улыбнулась. «Толкин» – это еще не самое страшное выражение скептицизма. Кэсси – это псевдоним, тусовочная кличка. Немного ближе к реальной сущности, чем паспортное Елизавета, но далекое от настоящего имени на давно мертвом языке, которое нарекли ей 10 лет назад. … В тот год Лиза окончила 9-й класс (по-старому 8-й), а кроме того, развелись и разъехались ее родители: папа остался в Москве, мама вернулась к своим родителям в тогда еще Ленинград и забрала Кэсси с собой; в 10-й класс она должна была пойти уже в Питере. Это было первое лето, которое Лиза целиком проводила у бабы Кати – прабабушки, которая родилась в 1897 году. У бабы Кати была репутация ведьмы, на которой она имела твердый приварок к негустой зарплате деревенской учительницы (начальство, призванное бороться с суевериями, молчало, так как сами, а в особенности жены, бегали к ней то за тем, то за сем), а когда в конце 80-х началась мода на колдунов и экстрасенсов, Катерина Сергеевна не знала, как отбиться от съемочных групп. В 1990-м она сильно сдала. Не то чтобы болела, а как-то смутно недомогала. Собственно, поэтому и приставили к ней Лизу. Сдружились сразу: очевидно, старая ведунья была рада, что прелестная умненькая девочка, которая давно уже издалека ей нравилась, наконец пришла в возраст. К тому же Лиза была любопытна как котенок-подросток. Точь-в-точь, как сама Катерина Сергеевна, тогда просто Катя, в 1913 году, гимназисткой предпоследнего класса. Это был другой мир. Он все еще незамутненно верил в прогресс, но одновременно сходил с ума в преддверии невероятных катастроф, которые еще не мог предвидеть разумом, но которые были разлиты в воздухе как тонкий, горьковатый яд декаданса, как духи «Синий час» от Герлена, как дым из труб все новых и новых заводов и фабрик, как бензин первых автомобилей… как вызывавшие насмешку рафинированных стихотворцев стихи «любимца белошвеек и лакеев» Игоря Северянина, в которых, тем не менее, отразилась, как в капле, эпоха. Семья Кати шла с веком наравне. Катя собиралась после гимназии поступать на юридические женские курсы, ее старшая единокровная сестра Таня (ее мать умерла родами, а отец через пять лет женился второй раз – на матери Кати) зарабатывала переводами, писала недурные стихи и была вхожа в кружки так называемых новых поэтов – тех, кого в конце ХХ века будут изучать в школе под общим сборным названием «Серебряный век русской поэзии». Подружки Кати шептались о том, что Таня – уже не невинная девушка и у нее есть любовник. Катя не знала этого доподлинно. Может быть, некий широко известный в узких кругах, некрасивый и заносчивый, но чем-то неуловимо притягательный человек с заметно косящими глазами, поэт и путешественник по Африке, и перешел эту заветную черту, но сама Катя была влюблена в него по-другому – несентиментальной, подростковой, почти мальчишеской любовью. Звезды иных широт, предания о божествах древних финикийцев и йоруба, переливы луны на глади африканских озер ей были милее глаз знаменитого поэта. Он привык сначала в шутку, а потом и всерьез беседовать с чрезмерно вдумчивой и любознательной для девочки гимназисткой о том, что было неинтересно ее красивой сестре, чьи стихи вызывали улыбку, а губы звали к поцелуям. Поэт-путешественник знал больше, чем говорил, а своим гениальным чутьем ощущал больше, чем знал. Но для него это было всего лишь элементами его поэтического мира, личной мифологией, иногда – антуражем, который мог быть пустым и безвкусным, если бы не поэтический талант. Мечты об африканских путешествиях остались мечтами. Революция 1917 года, безумие 20-х, глухой, сторожкий страх 30-х, блокада… Таня, которая к тому времени успела выйти замуж за того, кто не попомнил ей грехов девичества, в 1920-м бежала с мужем и маленькой дочкой через польскую границу в Париж. Поэт ввязался в контрреволюционный заговор и был расстрелян в 1921 году. Родители Катерины Сергеевны, уже старики, умерли в блокаду. А она сама колесила по всей стране от Бреста до Хабаровска, и только к 60-м годам вернулась, как сама говорила, на свое родное финское болото, в деревню, где когда-то была дача ее родителей. Первая свекровь Екатерины Сергеевны, цыганка, научила ее гаданию и знахарству. Было ли в этом знахарстве больше истинного или обманного – Бог весть, но тайны африканских шаманов, полученные – а вернее, угаданные – в разговорах с великим поэтом и дополненные иными знаниями, которые женщина всю жизнь впитывала как губка, действовали, да так, что цыганская знахарка диву давалась, откуда что взялось. Но летом 1990 года силы окончательно оставили Екатерину Сергеевну. Она знала, что не переживет католического Дня всех святых, который древние кельты звали Самайн и считали днем, когда открывается граница между миром живых и миром мертвых. И была еще одна вещь, которую Катерина Сергеевна осознала уже пожилой, когда спросить было не у кого. Она не была дочерью своего отца. Катя родилась семимесячной, и это могло бы внушить подозрения, но вся родня с обеих сторон клялась, что не знала более невинной девушки, чем Нина Петровна, Катина мама… кто-то злословил даже, что малютка Нинон была слишком наивна для столицы. Пансионерка, точь-в-точь со страниц романов Лидии Чарской (до издания первых книг которой, впрочем, оставалось еще несколько лет), она оказалась не только телесно невинна в брачную ночь, но и абсолютно чиста – злословили, что даже до умственной неразвитости – душевно. И все-таки Екатерина Сергеевна могла поклясться: ее отцом был не Сергей Владимирович Стоцкий. Это был человек, чьего имени она не знала. Она не была уверена, можно ли назвать его человеком, или демоном, или джинном. Хотя, наверное, к нему было применимо слово «человек». По крайней мере когда-то его соплеменники были людьми, хотя со временем и практически перестали ими быть. Став почти бессмертными, они больше не нуждались в пище, питье и продолжении рода, хотя их пиры и оргии вошли в легенду. Женщины – красивые, сладострастные, владеющие всеми приемами ведовства (как сугубо женского, приворотного, так и иного) – были бесплодны, а мужчины могли продолжить свой род только одним способом – от человеческих девственниц, невинных не только телом, но и разумом. Как звучало название огромного острова за Геркулесовыми столпами, почти материка, напоминавшего по форме пятиконечную звезду, на древнем благородном языке его населения (близком, судя по всему, к семитской группе), Екатерина Сергеевна не знала. Она привыкла называть его так, как называли все – Атлантидой. Ошибались те, кто относил Атлантиду к баснословному доисторическому периоду, когда люди еще не произошли от обезьян (впрочем, в теорию Дарвина Екатерина Сергеевна тоже не очень верила). Платон, конечно, не был современником Атлантиды, и была эта цивилизация старше всех известных земных цивилизаций, но долгое время существовала параллельно. Какова была она на рассветной заре своего существования, Екатерина Сергеевна представить себе не могла, хотя и смутно помнила из снов своего детства какие-то горы, белоснежные башни и шпили на фоне полуденного неба или огромной луны, корабли в гавани, позолоченной рассветным солнцем. Но что было на ее закате, закончившемся катастрофой, которую семитский мир запомнил под именем Всемирного потопа, восстановить, при всей горечи произошедшего, было нетрудно, особенно для человека, пережившего крушение другой Атлантиды – Российской империи. У народа Атлантиды была Богиня. Ее знали под именами Изиды, Астарты, Кибелы, Тиннит, Гекаты, Морриган, Ойи и иными, забытыми в наше время. Ей посвящали стихи; она не была Беатриче или Прекрасной Дамой – но в образах Незнакомки, Снежной Маски и Фаины был виден именно ее смутный, сумрачный, снежно-огненный след. Была ли она богиней, или духом, или ангелом, или демоном, или эгрегором – коллективной душой народа Атлантиды, Екатерина Сергеевна не знала. Когда-то, еще до древних культов Средиземноморья, Богиня была светла, и больше ее величия была только ее благость. Но эти времена, действительно баснословные и доисторические, терялись в дымке такого дальнего прошлого, что сказать о них было ничего нельзя. Менялись люди Атлантиды, менялись, как в калейдоскопе, имена, под которыми почитали Богиню (от милосердной Изиды, благосклонно принимавшей, однако, увечья, которым подвергали себя ее жрецы, до кровавых африканских и финикийских божеств, требовавших себе человеческих жертв), менялась и сама Богиня. И хотя мудрость, которой она одаривала своих последователей, была неизмерима – Екатерина Сергеевна не завидовала тем, кому довелось видеть ее лицом к лицу. Лето пролетело незаметно. К осени Екатерина Сергеевна стала совсем плоха и перебралась в город к внучке – матери Лизы. Октябрь близился к концу, и все больше тосковала душа старухи перед смертью, а Лиза, несмотря на жалость, ходила охваченная лихорадочным ожиданием: она знала, что в час смерти прабабушки к ней перейдет вся ее колдовская сила и все знания, которыми та с ней еще не поделилась, потому что не могла подобрать слов. Екатерина Сергеевна умирала три дня. Запретила вызывать «скорую», не пускала в комнату никого, кроме Лизы, и в час Быка в ночь с 31 октября на 1 ноября шепнула на ухо Лизе ее истинное – атлантское имя. И с этим словом отлетела – то ли в небытие, то ли в чистилище, то ли в ад – ее душа. … – Так что не Толкин это, Льяна, – тихо, но твердо возразила подруге Кэсси. – Хотя, может, и Толкин тоже. Он видел во сне волну – ту самую, которая затопила нашу древнюю родину, стало быть, и в нем была капля этой крови, но он был ортодоксом, католиком, он не мог понять это иначе, чем наказание Всевышнего за грехи. Какая средневековая глупость! Если даже современное оружие может уничтожить Землю, то можно представить себе, каковы были силы, которыми владели мои предки! А я видела саму Богиню, и в ней нет того, чего следует бояться. Она страшна для фанатиков и невежд, но прекрасна для ищущих красоты и мудрости. Да и в мелочах она добра. Ты знаешь, как я выглядела до того, как я получила истинное имя? Я была страшненькой девочкой-подростком, мордатенькой, в очках, а потом – ты видишь, какой я стала. – Да ты не соблазняешь ли меня похорошеть? – расхохоталась Ульяна. – Знаешь, у меня и так всё в порядке с внешними данными. Если я вдруг захочу стать красавицей вроде тебя, я лучше заработаю на стилиста и визажиста. – Ну, – тонко улыбнулась Кэсси, – ты не того класса женщина, чтобы тебя соблазнять этакой суетой. Но вот мудрость… поэтический дар… признание… от этого ты бы не отказалась? – Но ведь Николай Гумилев, кумир и учитель твоей прабабушки – уверена, что это был именно он, хотя ты ни разу не назвала его фамилии, – и без Богини был великим поэтом. Да и Блок, у которого, если я что-то поняла из твоего рассказа, с ней были какие-то свои отношения, тоже не от нее получил свой гений. Это были великие люди, а я свои таланты не преувеличиваю, ты знаешь. – А ты принципиальная. Но все-таки я тебе ее подарю. – На ладони Кэсси сверкнула серебряная подвеска в форме маски на фоне ущербной луны. – Сама не воспользуешься – кому-нибудь подаришь, а не подаришь – так она сама найдет человека. Мало ли у кого из наших общих знакомых найдется капелька древней крови… У тебя она, кстати, тоже есть. P.S. Стихотворение из старой тетрадки Екатерины Сергеевны, написанное ею самой *** В эту осеннюю муть так приятно сходить с ума: Через почти сто лет и три тысячи верст – возвращаться домой, В домик с резными ставнями на октябрьском ветру, Где за разбухшей калиткой мокрые тополя, А на дорожках – листья ветхим ковром К каблукам прилипают, мешая взойти на крыльцо. В эту осеннюю муть так тепло возвращаться в жизнь: Где бальзамин, и свет, где ванилью пахнет тетрадь, Где нет иного счастья, чем новый номер «Весов» И нет иной беды, чем кошка, что размотала клубок. (Бабушка очень сердилась, а Мурка пуще шалит... Она была очень смешная, трехцветная... ее уже год, как нет.) В эту осеннюю муть мне не нужны даже Вы – Сотканная из винных паров, гротескная петербургская тень, В эту осеннюю муть я не верю Вашим стихам – Облачно-ровное небо не знает тропических звезд, А бледно-бескровное золото кленов и тополей Правдивей и ярче грубой зелени пальм и лиан. В эту осеннюю муть я, должно быть, сошла с ума – Нет бальзамина и кошки, и бабушка умерла еще до войны, Пепел моей тетради согрел кого-то в двадцатом году, В двадцать первом и вы ушли – как сами хотели давно, В восьмидесятом снесли развалюху – мой старый дом, А я, о Боже, скажи, что до сих пор делаю здесь? В эту осеннюю муть я сошла с ума...* Стихотворение автора, разумеется :)