Лунная одурь

Саундтреки главы: Mikelangelo Loconte - Foglia di Africa http://www.youtube.com/watch?v=fyXVX5hdk30 Annwn – The Ballad Of Oriana http://www.youtube.com/watch?v=p0t1YEh4fUk Февраль 2005-го Я плакала и не могла успокоиться довольно долго. Анджело с Льяной трещали по-французски – не весело, но пытаясь казаться веселыми, – его я понимала, Льяну нет, но меня это не волновало. Анджело успокаивал меня не словами – они были обращены к Льяне и совершенно незначительны, – да и что бы он мог сказать по существу, если мир утратил привычные координаты, невидимый враг был в складках штор, в каждом тусклом блике Льяниных сувениров на запыленных полках, в каждой трещине зеркала (то ли оно треснуло ночью, то ли уже было таким – не помню), в каждом завитке на обоях... А рука, перебиравшая мои волосы, легко касавшаяся щек, шеи, ушей, была такой ласковой, что и плакать тоже было приятно. Я смирилась со всем ужасом окружающего мира, лишь бы только не прекращалась эта ласка. В кармане зазвенел и завибрировал мобильник. Стася. Ой да, я и забыла, что сегодня у нее вторая серия – «приличные». Мама, самые молодые и адекватные из коллег-учительниц (старперовский гадюшник она домой, конечно, не позвала – проставилась на рабочем месте), теоретически могла пойти и я. И совсем теоретически – взять с собой Анджело. «Да пожалуйста, – сказала Стася, – хотите – так приходите все втроем. И пусть Анджело гитару не забудет – должна же я похвастаться, какие у меня друзья!» Идея мне неожиданно понравилась. Несколько часов протрястись в испуге в опостылевшей комнате, пусть даже прижимаясь к такому привлекательному молодому человеку, было значительно хуже, чем слушать его же пение под гитару в благовоспитанной и приятной компании. Льяна и Анджело решили так же, и мы выдвинулись. Я собрала все вещи, чтобы от Стаси ехать прямо на вокзал. На улице оказалось неожиданно светло и снежно. И это был не вчерашний блоковский Петербург, а как будто и не Петербург даже. Природа как будто решила ободрить нас после ночной бесовщины. Мы почти не опоздали. Квартира Стаси была тщательно убрана после вчерашней вакханалии – полагаю, вместе со Стасей постаралась мама, Виктория Владимировна, – и мы были вторыми гостями после Иры – Стасиной коллеги, школьного психолога. А Ира принесла свой особый подарок на новоселье: Стася попросила котенка от ее сибирской кошки. Мелкую звали Грейс, и была она сибиряком если не чистопородным, то фенотипическим. И почему-то очень возлюбила Анджело, который никогда даже кошатником не был – у себя не держал никого, а у родителей всегда жили собаки. Мужчины и дети… мужчины и кошки… мужчины и котята – неисчерпаемая тема для умиления. Мы с Ирой обе по-дурацки восхищенно пялились на Анджело, у которого за пазухой угрелась Грейсинька. Держу пари, Ира тоже, как и я, хотела оказаться на месте кошки. Анджело смотрел на нее – на девушку, не на кошку – как-то, на мой взгляд, слишком заинтересованно. У меня упало сердце: я успела поверить в собственную исключительность и готова была возревновать. Другая на моем месте прижалась бы потеснее, чтоб показать, кто тут хозяйка, но мне стало неудобно воспроизводить такие пошлые маневры, и я просто уставилась в окно с видом полного равнодушия. Льяна, которую я привыкла считать грубоватой и бестактной, внезапно чутко ощутила неловкость ситуации и предложила Анджело взять гитару. Что он и сделал, вытащив из-за пазухи полусонную Грейс, которую тут же подхватила я. Поняла ли Ира маневр – как психолог, не могла не понять! – но ее лицо осталось непроницаемым. К тому же Стася позвала ее на кухню – переложить салаты в салатники и перенести в комнату. Пение откладывалось, а я немного успокоилась, видя, что Анджело вслед Ире даже не смотрит. Льяна толкнула меня под бок: «Я думала, ты совсем бесчувственная, а ты смотри, даже приревновала». Нашла новость! Да я ревнива как мавр! «Молился ли ты на ночь, Дездемоно?» (из гипотетической современной постановки Шекспира, где Дездемона не женщина, а гей). Звонил звонок, приходили еще гости, тискали Грейсиньку. Льяна была в центре внимания и туда же вытащила Анджело, переводя для него разговор (мне всё еще было понятно без перевода – видимо, «настройка» еще не сбилась). Теперь на него глупо смотрели еще несколько пар глаз, не только мы с Ирой. Вернее, я как раз не смотрела. Анджело с какого-то момента стал держать меня за руку – это было достаточно заметно, но не выглядело нарочитым или тем более вульгарным. Я мысленно сказала ему за это спасибо. Анджело бережно выпустил мою руку и снова потянулся за гитарой. А ведь и верно, я же его собственных песен-то еще и не слышала. Я прикрыла глаза и оперлась подбородком на сцепленные в замок кисти. …Война Никогда не останавливается в моем сердце И остановится только вместе с моим сердцем… Под гитару голос Анджело звучал лучше, чем со сцены. На сцене он брал другим, а тут у него не было никаких инструментов, кроме двух – голоса и гитары. Кроме того, я поняла, почему Анджело не старался продвигать свои песни: в них чувствовалась некая дисгармония. Даже там, где текст, взятый в его чистом смысле, был прост и чеканен, ритм и мелодия оказывались слишком извилисты, тонки, неопределенны, плыли неочевидными гармониями, и в них не было воли и стержня, которые могли бы поразить и пробить навылет. А ведь у самого Анджело это всё было, и даже в избытке. Интересно, как воспримут те, кто не понимает слов? Анджело, как будто прочитав мои мысли, шепнул мне на ухо: «Они понимают, я им «транслирую». Ай молодец, и их решил «загрузить», хихикнула я про себя. В какой-то момент Анджело остановился и отложил гитару. Вынул из кармана ручку и записную книжку – не ту, в которой рисовал, а меньшего формата, в обложке из узорчатой мягкой кожи, – и стал что-то сосредоточенно писать и черкать. Лида – еще одна Стасина коллега, женщина чуть за 30, бесцветная блондинка с жестким взглядом водянисто-серых глаз, – отметила, что единственный гость мужеска пола практически ничего не ест. Замечание для ушей иностранца не предназначалось, но Льяна перевела, и Анджело, рассеянно кивнув, вежливо взял что-то с тарелки, прожевал, хмыкнул нечто в стиле «ага, вкусно, спасибо» и снова уткнулся в записную книжку. Но на самом деле замечание Лиды было прологом к лекции о правильном питании. Поскольку, по ее мнению, Стася с мамой делали неправильно всё: от сервировки стола до салатов из большого числа ингредиентов с обилием майонеза. Ну как это вообще можно, говорила Лида, любой европейский повар повесится от стыда – сладкие ананасы из баночки, с курятиной, да еще с чесноком, и сыр, и орехи сюда же. И так продукты некачественные – то ли дело настоящие деревенские куры или советский сыр по ГОСТу, – так еще смешали их в месиво, натерли на мелкой терочке или нарубили маленькими кубиками, залили майонезом и думают, что это вкусно. А майонез этот – вы почитайте, что там в составе! Почти наверняка им же и куриные ноги – ужасные, жирные, бройлерные куриные ноги! – помазали, перед тем как в духовку отправить. (Виктория Владимировна мучительно покраснела: в духовке действительно спешно дожаривались куриные ноги в майонезе.) Так удивительно ли, что гость ничего не ест: итальянцы знают толк в еде, а мы опозорились по полной программе. Я посмотрела на Стасю ошеломленным взглядом: мол, это что – часто такие концерты? И подобная бестактность по их школьным меркам еще считается адекватом? Стася подмигнула мне и шепнула на ухо: «Ничего, просто ей Анджело понравился, а шансов никаких, она теперь отрывается и нас школит». Да уж, не первый раз за последние два дня меня поражало Стасино ангельское терпение на границе с бесхребетностью. Ну да ее дело, ей с Лидой работать, а не мне. Анджело наконец оторвался от своей записнушки и взял гитару. И это оказалась бомба, потому что эту песню он набросал буквально за эти 10 минут, и то большая часть ушла на то, чтобы вспомнить текст – стихи лорда Альфреда Теннисона. Я подивилась – бывает же у людей эрудиция, я его знала только по имени. My heart is wasted with my woe, Oriana. There is no rest for me below, Oriana. When the long dun wolds are ribb’d with snow, And loud the Norland whirlwinds blow, Alone I wander to and fro, Oriana. Мелодия – непривычно для Анджело – была простая и ясная, как бы стилизованная под старинную балладу, и пел он четко закругляя концы фраз, спокойно, но с таким внутренним надрывом, что я сначала не поняла его источника: начало сулило романтическую балладу о том, как несчастный влюбленный места себе не находит, да к тому же в весьма романтической обстановке, как оно по жанру и полагается, – но и только. …В тисовой чаще, черной, как ночь, Ориана, по которой я ехал на войну, из глаз моих лились блаженные слезы от солнечного сияния и от лунного света, потому что я дал тебе клятву верности, Ориана. Она стояла на крепостной стене, она улыбнулась, увидев мой герб, она откликнулась на мой зов, но вот меж нами вырос враг, и стрела отразилась от щита, сбилась с курса и попала ей прямо в сердце – ей, моей возлюбленной, моей даме, моей госпоже и невесте. Ах, как истошно вопили рога, ах какой смертоносной была битва, а я упал вниз лицом и плакал о ней. Почему меня не убили тогда же? Почему меня не зарыли в эту мерзлую глину? Когда ветры Норланда воют над морем, Ориана, я иду и не смею думать о тебе, Ориана, спишь ты под зеленым покровом леса, а я не смею умереть и быть с тобой, Ориана, я слушаю рев моря. Я очень надеялась, что эту песню Анджело не «транслировал», и, судя по реакции народа, он этого и не делал. Гости смотрели одобрительно, им понравилась простая и приятная мелодия, голос и эмоциональность исполнения – а что вы хотите, про любовь же, наверное, – техника аккомпанемента, стилизованная под игру на средневековом инструменте. Это у меня лицо, видимо, было такое ошарашенное, что Анджело провел рукой у меня перед глазами, мол, не спи, не медитируй. Я натянуто улыбнулась. И в тот самый момент я поняла простую вещь: после того, как мой поезд отойдет от Московского вокзала, больше ничего не будет. Очень может статься так, что я не напишу, не позвоню, не попытаюсь увидеть и заговорить. Но даже если и попытаюсь... Всё кончится даже не завтра – завтра допишется эпилог, а кончится прямо сейчас: когда я заберусь на свою верхнюю полку плацкартного вагона и в тряском, потном полусвете поезда переживу, пережую, перетерплю и пережгу внутри себя всё то, что мучило, пугало, радовало, возносило до вершин сегодня. Ничего не будет, потому что всё уже было. На часах меж тем уже натикало девять, и через два часа отправлялся мой поезд. Мы попрощались с хозяйкой, потискали на прощанье Грейс и вышли в ночь – уже вполне блоковскую. Всё это время мы с Анджело говорили обо всем и ни о чем. Бельгийские туманы, истомленная солнцем нищая и прекрасная земля Калабрии с изображением Девы Марии на каждой стене и со святилищем нимф в каждой рощице, огни Москвы, похожие на драгоценности, обернутые в тусклый бархат, тысячи километров снегов и тайги моей родины; стрекот клавиатур и запах кофе в белом стеклопластиковом оупен-спейсе новенького офиса и тишина старинной университетской библиотеки, пронизанная разноцветными огоньками витражей; прокуренные кафе и затихшие в глубокой ночи улицы – каждый на прощание спешил подарить другому свой мир, чтобы расстаться уже навсегда и чтобы эти два дня были не напрасными. Анджело и Льяна задержали меня на перроне до последнего, и я, в последний раз на прощание крепко обняв Анджело и помахав Льяне, заскочила обратно в вагон практически на ходу, под ругань проводника. Конец второй части