Малахитовое колечко

      "Хорошие девочки не гуляют с мальчиками и сидят дома, - постоянно твердит Юленьке мать. – Они хорошо учатся и помогают по дому".       Она знает, что снова услышит эти слова, когда придет домой. Ноги гудят и с трудом вышагивают по снегу, портфель кажется тяжелее, чем был утром, и жарко очень. А Ольке хоть бы хны! Идет такая же бодрая и бойкая, как и всегда.       Было уже восемь вечера, так что Юля не сомневается, что ей знатно влетит за то, что ушла без разрешения. Вернее, не пришла после школы домой, чтобы ей запретили пойти гулять с Олькой и ее двоюродным братом Борькой и она провела очередной пятничный вечер за непонятными ей физикой и геометрией.       Юленьке тринадцать и у нее нет права быть свободной, она должна подчиняться. Иначе не будет «хорошей девочкой». Юля идет спать в девять, потому что «хорошие девочки ложатся спать рано». И невдомек Смирновым, что их дочь – сова, что для нее это пытка. И девочка вновь будет плакать в подушку. Беззвучно, потому что «хорошие девочки» не могут быть несчастны, а потому не могут и плакать – не должны.       Юленьку разбудят в 6 утра – к часу приедут тетя Софа с доченькой Светочкой – очень любимой «всеми» чуть ли не двухметровой закомплексованной шестнадцатилетней девицей. Сама тетя Софа в массе уже давно преодолела отметку в центнер, только была на полторы головы ниже дочери. Нет, Свету Юля любила – та была единственной в семье, кто ее понимал. Да и знает Юленька, что, если бы не тетя Софа, Светлана была бы популярна среди сверстников. У нее были для этого все данные, но не сложилось. И не по ее вине, как и Юлька, она просто заложница чужого мышления.       Только днем на вокзале Юля Свету, удивительно похорошевшую, едва узнала. Зато тетя Софа была еще более тетей Софой, чем обычно – еще более вредная и еще более прожорливая. Все, что Смирновы готовили с 6 утра, уничтожено за пару часов. Причем ведь почти все тетей Софой.       - Юлен, ты как? – Светлана сидит на полу и чистит мандарины, тайком притащенные для Юльки. – Тетя Лариса сказала, что ты, - голос ее приобретает насмешливые нотки вперемешку с назидательной интонацией. – "Совсем от рук отбилась".       Юленька срывается и плачет, она не может объяснить, что с ней, но ей очень плохо. А Светка ласково гладит сестренку по волосам, что-то говорит об особенностях возраста, о том, что главное – не потерять себя, и что-то о любви, которая все изменит, исправит. Света сама сильно изменилась, даже похудела неплохо, когда встретила Даньку, который как раз и достал мандарины. Абхазские, Юлины любимые.       И Юля в эту ночь ляжет спать с легким сердцем, потому что ее понимают.       А в новогоднюю ночь Юленька загадывает желание – встретить свою любовь. Ту самую, что должна все изменить.

***

      - Девочка моя, - Надежда Витальевна, Юлина бабушка, держит в своих горячих ладонях бархатный мешочек. – У нас в уральских легендах кто герои?       - Хозяйка Медной горы! – Юля, конечно же, помнит только ее, потому что обожает и верит, что любая ящерка может оказаться ею.       - Ох, и нравится же тебе Малахитница, - говорит бабушка, вглядываясь в ликующие глаза внучки, предчувствующей очередную сказку или легенду. – Ну, слушай тогда… У Малахитницы, значит, у настоящей, которая не из сказов. Так вот, у нее, красавицы уральской, муж есть и сын.       - А откуда ты знаешь об этом?       - Так маленькая девочка я была, гуляла в лесу, да и заблудилась. Плакала-плакала, а потом глядь – царевна идет в сторону шахты старой, заброшенная которая была. А царевна красивая, словно кукла китайского фарфору, платье на ней шелковое, цвету малахитового, да коса такая, какой я ни у кого больше не видывала, тяжелая на вид и неподвижная словно каменная. Вот только не признала я тогда Малахитницу-то, ой, не признала. Иначе бы не подошла бы к ней, ибо боялись мы ее, дети деревенские, сильнее чем других существ волшебных, что у нас тут водятся…       - Бабушка, а почему же вы ее боялись? – Юленька искренне недоумевает.       - Так у Малахитницы натура тонкая, словно хрусталь, да обида крепкая, как гранит, из коего в Ленинграде мостовые делали при Петре-то, - Надежда Витальевна улыбается, видя непонимания девчушки. – Ну, значит, обидеть ее легко, а прощение заслужить, наверно, и невозможно. Поняла теперь?       - Ага, - серо-голубые глазки Юли озаряются.       - Ну, вот, вижу я царевну, Малахитницу, значит, да и побежала к ней, - бабушка улыбается и ерошит волосы внучки. – Она знатно удивилась, но гневаться не стала. Успокоила она меня, значит, да и рассказала мне о муже и сыне. Некому, наверно, ей было больше рассказать это. А я тебе могу рассказать. Хочешь?       - Да! – девочка от нетерпения вскакивает.       - Ну, начала истории точно не знаю: муж ее обидел как-то словом неосторожным, да и убежала она от него домой, на Урал. А жили-то они в Ленинграде, только когда он Петербургом был, помнится, говорила она, что еще до нападения Наполеона случилось это. Давным-давно то есть. А сынишке-то их годков 7-8 было, тяжко бы далось ему путешествие такое… Сама-то помнишь, как тебе было ехать сюда на поезде? – Юлька кривит личико, ведь всю поездку ее заставляли сидеть на месте да не мешать. – Вот то-то же. И не стала Малахитница мучить сыночка любимого, оставила в Петербурге с отцом. Думала, муж поймет, что обидел ее, письмецо с извинениями отправит - она и вернется. Вот только не было ни письмеца, ни какой другой весточки.       - А как они помирились?       - Да не мирились они, Юлена. Так в разладе и прожили: она – на Урале, он – в Петербурге. Но с сыном Малахитница продолжила общаться: письма пишут друг другу, думаю до сих пор, он к ней приезжает иногда. Гордится она им сильнее чем иным чем-то в жизни своей…       - А почему они не помирились?       - Я у нее тоже спросила об этом, – Надежда Витальевна раскрывает мешочек. – А она тему перевела на иное. С ручки своей колечко сняла и мне протянула – сказала, любовь мне это колечко сулит самую крепкую, да строго наказала передать лишь той, кому счастья желать буду больше чем себе самой…       Юля теряет логическую связь в том, что говорит ей бабушка, но смотрит глазами, полными внимания и любопытства.       - …Вот я и хочу передать его тебе. Сначала думала, матери твоей подарю в день свадьбы, да вот жадность в ней углядела. Ларка колечко как-то увидела, а потом в шкатулку мою залезла и примерять стала. Даже не спросила, можно ли – тайком, все тайком. Ну, я и осерчала на нее.       - Ты злишься на маму?       - Нет, просто я не люблю таких людей, как она. Ну да не важно это уже, я ж с ней вижусь редко, - теплая ладонь крепко держит кольцо Малахитницы. – А колечко я тебе отдать хочу, ты заслуживаешь самого великого счастья.       - Я заслуживаю..? – удивляется Юленька.       - Да, каждый заслуживает, пока он сознательно не вредит другим. А моей маленькой Юлене я желаю счастья великого, - женщина приобнимает внучку. – Можешь, конечно, считать, что я не права, когда вырастешь, но я не представляю для женщины счастья без сильной и настоящей любви…       - Угу, - а взгляд девчонки сфокусирован на украшении.       - Колечко возьми и никому не говори о нем. А когда будет нужна помощь, попроси у Малахитницы поддержки, да привет мой, Надежды Витальевны, ей передай. Она через камень-то, малахит, все слышит, ибо он часть души ее.       Юленька просыпается раньше других и, аккуратно обойдя Свету, довольно растянувшуюся на полу, направляется к шкафу, в котором в самой глубине спрятана «сокровищница», где среди всякой ерунды хранится колечко.       Малахит, обрамленный в золото, сверкает даже в темноте. И это мерцание завораживает. Завитки солнечного металла напоминают волшебные ветви сказочных деревьев.       Юля целует кольцо, как ей казалось, сохранившее тепло бабушкиных рук, и молится о том, чтобы Малахитница ее услышала. Она на самом деле не знает, хочет ли этой крепкой, великой любви. Она жаждет получить внутреннюю силу, которая будет ей поддержкой. Ей кажется, что она чувствует исходящее от камня тепло, и это ощущение дает ей надежду на то, что великая Хозяйка Медной горы услышала эту мольбу.       А под конец новогодних каникул Юля увидит во сне самое красивое создание в мире – Малахитницу. Невысокая, зеленоглазая, с каменно-неподвижной черной косой, в которую вплетены медно позвякивающие, переливающиеся зеленым и красным ленты, и платье на ней из шелкового малахита.       В том сне она смотрела на Юленьку и улыбалась так нежно, что взгляд ее казался медовым.