Виски? Коньяк? Минет за барной стойкой?

      Сможешь ли ты избавить меня от той боли, за которую я держался? Я не могу выбраться из этой дыры Эти фотографии и воспоминания — всё, что у меня осталось Почему ты должен был уйти? «If I Were You — Memories»

— Хроническое горе или так называемое — в соответствии с медицинской терминологией — «длительное расстройство горя» — это определённая форма тоски, при которой наблюдаемый субъект (в данном случае такой измотанный задохлик как вы) испытывает длительную или интенсивную боль после потери близкого человека, в связи с чем у него возникают некоторые трудности, препятствующие спокойному продолжению его собственной жизни. Ключевое же проявление данного нарушения заключается в том, что при хроническом горе пациент отказывается осознавать и принимать смерть близкого человека. Он испытывает вину, постоянно терзает себя дурными мыслями и всячески пытается заставить себя поверить в то, что погибший всё ещё находится где-то неподалёку. Что он всё ещё жив. — Хорошо, я вас прекрасно понял. — Например, когда у матери погибает желанный ребёнок, — зачастую первенец — она может начать убаюкивать пустую колыбель. Или пытается носить на руках закутанные в одеяло игрушки, представляя вместо них своё сгинувшее чадо. Поёт колыбельные, из раза в раз меняет чистые памперсы или даже кормит грудью. Конечно же, это ни в коем случае не попытка заменить утрату чем-то неодушевлённым, просто подобным образом мозг пытается справиться со столь бесценной потерей, не позволяя страдающему человеку изменить устоявшийся образ жизни. Вы когда-нибудь слышали такую поговорку — «время лечит»? Так вот, не нужно воспринимать её буквально. Лечит не время, а долгая и правильная реабилитация. И чем быстрее мы к ней приступим, тем быстрее сможем добиться весомого прогресса. — Очень интересная информация, благодарю. Однако я более не вижу нужды продолжать данный диалог. Напомните, какой у вас адрес? Хочу заказать такси. — Мистер Манфред, скажите, у вас есть близкие родственники? Или же друзья? Кто-то, кто сможет уделять вам достаточно своего времени. Знаете ли, повседневное непринуждённое общение и ежедневные оздоровительные прогулки ещё никому не приносили вреда. — Вы хотите сказать, что пустая болтовня и регулярные побегушки по парку вернут мне моего мужа? — Да нет же, я хочу сказать, что при соблюдении моих рекомендаций, со временем вам может стать легче… — Мне станет легче тогда, когда Маркус вернётся домой. — Позвольте, но мы ведь только что с вами об этом говорили. И вы сами отдаёте себе отчёт в том, что ваш супруг мёртв. Или я не прав? — Правы. Маркус мёртв. — В таком случае я вынужден вас попросить… — В таком случае я вынужден прервать нашу с вами терапию. Не вижу смысла продолжать этот разговор, если он не принесёт за собой ничего большего, чем банальную информацию из открытого доступа в интернете. Всё это я уже слышал. Мне надоело. — Я не понимаю, чего же вы тогда от меня хотите? Я разъясняю вам проблему, составляю порядок лечения и планирую шаг за шагом взяться вытаскивать вас из того состояния, в котором вы на данный момент пребываете. Мистер Манфред, послушайте, вам ни в коем случае не станет лучше, если вы продолжите столь упорно держаться за прошлое. — Я не держусь за прошлое. Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что мой муж давно погиб. У меня нет никаких проблем с тем, чтобы осознать и принять данный факт. — Но если это и правда так, то почему вы всячески отказываетесь от терапии? И почему так сильно боитесь хотя бы на минуту снять своё обручальное кольцо? — Потому что я всё ещё замужем и всё ещё люблю человека, который мне его подарил. Всё, хватит. Благодарю за уделённое мне время, однако на сегодня я вынужден прервать нашу с вами беседу. — Вы уверены? У нас же осталось ещё… целых пятьдесят пять минут! Учтите, что наш центр не возвращает деньги за досрочное завершение сеанса. — Я в курсе, можете оставить их себе. Бывайте и всего вам наилучшего.       А ведь забавно, что, казалось бы, такое заурядное и необычайно вежливое в контексте происходящей коммуникации прощание (присущее каждому добропорядочному человеку с хотя бы минимальной долей уважения к окружающим невеждам) на деле прозвучало со столь сухой интонацией, будто в процессе могло помпезно хрустнуть и расколоться пополам, прямо как высушенная на солнце деревяшка. И всё же Саймон — в силу своего сложного характера, а не в силу излишне токсичного высокомерия — не особо любил церемониться перед малознакомыми людьми, а потому не видел для себя абсолютно никакой выгоды в том, чтобы уподобляться пагубному желанию позёрствовать. (Ибо выпендриваться темпераментом — это удел всяких закомплексованных неудачников). Проще говоря, он представлял из себя обычного закоренелого флегматика, способного выдавливать на своём лице пусть и вымученную, но ни разу не пропитанную фальшью улыбку. Когда угодно, где угодно и с кем угодно, кроме как перед напыщенными и самодовольными квазипсихологами, хранящими в своём арсенале исключительно заученные из свободных энциклопедий формулировки.       Благо, мозгоправ (на удивление) пришёлся из понятливых. «Как там говорят? Знатная порода. Зна-а-атная порода!» Будучи не в силах оспаривать решение овдовевшего грубияна далее, он лишь молча пожал до нелепого костистыми плечами и устало откинулся на спинку своего рабочего кресла, на чём и без того не самый продолжительный диалог подошёл к концу. Да и стоило ли вообще что-то говорить в моменте, когда пациент явно не выказывал расположения к последующей дискуссии? Пусть и на первый взгляд беспочвенно. Всё же психология никогда не шла рука об руку с принуждением, ровно как и не терпела в своём отношении невысказанной неприязни — в первую очередь со стороны… «как их там называют?» душевного врача. А когда из приватной беседы пропадает всякая свойственная сдержанность, её результат так или иначе оказывается плачевным, как бы сильно одна из сторон не пыталась сохранить нейтралитет. Иными словами, при значительных расхождениях с необходимыми на сеанс целями следовало рубить проблему на корню, что Саймон в свою очередь и сделал, не постеснявшись даже громко захлопнуть за собой дверь. (Да так, что у него самого аж на мгновение зазвенело в ушах).       Поморщившись от застоявшегося запаха ещё невыветрившейся после минувшего клининга хлорки, он в отвращении прикрыл нос рукой, хотя от внезапного рвотного позыва это нисколечко не уберегло. Напротив, в связи с таким непредсказуемым развитием событий пришлось пренебречь собственными правилами о приемлемом и, взявшись сглатывать на ходу каждый подступающий к горлу ком, чуть ли не наугад искать выход обратно на улицу. Долго и упорно, безвольно тычась в каждую попадающуюся на пути дверь, как подобает всякому слепому котёнку. Да, всё верно, Саймон не особо хорошо ладил с большими пространствами. Он-то и в здании синдиката порой мог запросто заблудиться, хотя наведывался туда практически на протяжении пяти долгих лет. (До и после своего длительного пребывания в госпитале). Зачастую каким-то чудом всякий раз оказывался на цокольном этаже многоэтажки, но впоследствии сумел несколько перестроить маршрут и стал периодически наведываться то на подземную парковку, то на склад всякой ненужной всячины — до тех пор, пока аж сам Элайджа Камски не проникся к нему сочувствием и не распорядился повесить в коридорах парочку примечательных ориентиров.       «Я тупой», — бубнил тогда про себя Саймон, пристыженно тычась глазами в застланный окурками пол. «Ну что за глупости ты говоришь? — спешил в свою очередь подуспокоить его Маркус, делая тон своего голоса до нелепого снисходительным. — Золотце, у тебя всего лишь топографический кретинизм. В этом нет ничего ужасного, просто тебе может потребоваться чуть больше времени на то, чтобы изучить и запомнить окружающее пространство». Но Саймон его не слушал. Он в целом-то не особо любил слушать Маркуса в моменты, когда тот пытался раскидываться всякими заумными терминами. Вот была в его словах некая раздражающая нотка, пропитанная то ли сочувствием, то ли жалостью по отношению к своему непутёвому супругу. «Когда-нибудь я обязательно отсеку от тебя эту дурную привычку, — Саймон решительно хрустел костяшками пальцев, тем самым придавая своим обещаниям особую сердцу значимость. — И когда-нибудь ты поймёшь, что не надо так со мной цацкаться». Потому что цацкаются только с трусами и слабохарактерными тряпками, неспособными прорефлексировать возникшую трудность самостоятельно. А Саймон никакая не тряпка. Саймон — это в первую очередь хитрый и опытный убийца, что весьма и весьма искусен в указанном роде деятельности. И если всё та же условная тряпка уж точно не сумела бы украсить отдалённо стоящее здание кашицей из разбрызганных в разные стороны мозгов, то Саймон занимался этим с завидной регулярностью. И ему, чёрт возьми, его работа нравилась.       «Не я такой, а судьба такая. И всё почему? Потому что меня воспитала улица. Я вырос в самом опасном гетто самого преступного города и — о-го-го- каждый божий день участвовал в перестрелках с десятками вооруженных латиносов за чёрствую корочку заплесневелого хлеба», — с заумным видом хвастался перед всеми коллегами Саймон, делая свой голос в такие моменты до карикатурного охрипшим. Тем самым он лишь пытался подражать героям популярных на тот момент фильмов про суровую криминальную жизнь, строя из себя пусть и трудного, но зато мужественного и волевого человека, который — говоря на языке молодёжи — уже «прохавал всё это дерьмо». «А что? Креативно ведь получается! Заезжено, но зато почитаемо среди любителей подобного рода жанров». Ради таких историй Саймон даже научился правильно держать пистолет: не так, как это делают все нормальные люди, а самую малость боком; карикатурно, бессмысленно, но зато угрожающе. Плюсы: после таких бестолковых россказней коллеги из синдиката сразу его зауважали. Минусы: кто-то из них пустил дурацкий слух о том, что Саймон вышел замуж за Маркуса только по той причине, что благодаря своей суровой жизни он всё же пристрастился к «мясу потемнее».       Также вполне логичным мог оказаться тот факт, что ничего из вышесказанного не являлось истиной в высшей инстанции. Правды там было… процентов на ноль — не более того. Никаких латиносов, никакого гетто и никаких заплесневелых корочек хлеба в детстве Саймона не наблюдалось, ровно как и не встречалось никаких упоминаний об уличных перестрелках. Более того, сам по себе он вырос в достаточно благополучной и — что не менее важно в данной истории — уважаемой и консервативной семье, не промышляющей никакими незаконными делишками. (Разве что редкими проездами на красный сигнал светофора). Да и какие такие «делишки» в принципе могут встречаться на богом забытой Аляске? Да-да, всё верно, Саймон даже родился не в Мичигане, а в далёком и холодном городке под названием Анкоридж, что, по иронии судьбы, был назван в честь долбанной якорной стоянки. Именно там его отец в своё время промышлял охотой на диких зверей и именно благодаря его усилиям Саймон вообще научился стрелять из винтовки. Понятное дело, что так сразу не из снайперской, но долгие практики с новеньким крупнокалиберным «Винчестером» результативно привели к тому, что уже в тринадцать с небольшим лет он мог без труда прострелить пивную банку на расстоянии пятидесяти метров. (Да и врождённая дальнозоркость пошла ему только на пользу).       «Круто? Очень круто!» А ещё круче мог показаться тот факт, что в этом же возрасте Саймон научился разделывать разного рода дичь, начиная от лесных кабанов и заканчивая огромными чёрными медведями. И все соседи давались диву — как такой милый и хрупкий на вид мальчик способен столь умело обращаться с холодным и огнестрельным оружием? «Кристиан, ну и помощник у тебя растёт! — говорили они отцу, всякий раз добродушно хлопая того по широкому плечу. — Такими темпами вскоре ты сможешь спокойно выйти на пенсию. Глядишь, малой не оставит вас с женой голодными». И Саймон действительно не собирался их оставлять. Более того, он даже планировал в будущем открыть свою собственную охотничью лавку и продавать там все добытые им же в лесу сувениры, начиная от оленьего мяса и заканчивая шкурами гризли. «Вероятно, мой бизнес бы процветал, — мечтательно рассуждал он уже в далёком будущем, покручивая на пальце потёртое обручальное кольцо. — И, вероятно, родители бы мною гордились». Вероятно, они бы даже подарили ему на совершеннолетие именное охотничье ружьё и, вероятно, отец бы позволил Саймону выпить вместе с ним за одним столом пива… да, вероятно, так бы оно всё и было.       Вероятно.       Какое же это всё-таки приятное, но совсем не обнадёживающее слух слово.       Увы, судьба распорядилась иначе. Когда Саймону стукнуло шестнадцать лет, он внезапно начал за собой замечать, что вот уже какое-то время заглядывается вовсе не на стройных и повзрослевших после многих лет обучения одноклассниц. Не на женщин в целом. Более того, пока у всех его лучших друзей под подушками были спрятаны самые горячие номера популярного на тот сезон «Плейбоя», Саймон в свою очередь пересматривал кассеты со старыми записями соревнований по плаванию, невольно залипая на крупно взятые планы мышц и пресса. Одна только мысль о том, как он прикасается к ним рукой или опускается ею до уровня облепивших влажные бёдра плавок вызывала в нём столько до ужаса противоречивых эмоций, что хотелось в тот час провалиться под землю. «Как же это неправильно!» Но Саймон терпел и терпел достаточно долго. Ему в общем плане понадобился целый год на то, чтобы разобрать в своей голове некоторые щепетильные вопросы и, поборов всякие постыдные предубеждения о приемлемом, начать пытаться выстраивать свою личную жизнь. Естественно, в тайне от его же собственной семьи.       В семнадцать лет он каким-то неведомым чудом всё же умудрился завязать интрижку с одним из женатых «выходных» друзей отца. До сих пор не ясно, как это вообще произошло и что стало первичным катализатором дальнейших событий, но парочка достаточно приватных разговоров на тему половых отношений привели к тому, что они в эти самые половые отношения вступили. И состояли в них практически полгода — до той самой поры, пока этот глупый сорокалетний лоб не начал чувствовать позывы угрызений совести из-за регулярно происходящих измен. Саймон толком не понимал, как человек, который изначально и предложил ему «изредка приятно коротать время» вообще способен испытывать чувство вины, однако конкретно его мнения в данном вопросе так никто и не спросил. В моменте тот сам поведал его отцу обо всех случившихся встречах, превратив лаконичное «я, будучи пьяным, уломал твоего сына на секс» в такое длинное, но такое лживое: «твой сын полез ко мне в трусы, когда я был под градусом, а потом долгое время шантажировал меня, что расскажет обо всём моей жене, если я не продолжу заниматься с ним сексом». Звучало бредово? Бредово. Поверил ли отец в эту ересь? Да, поверил.       И на то у него были вполне объективные причины. Во-первых, сорокалетний пузан никогда не представал перед Кристианом в роли отпетого бабника или в целом плохого супруга. Во-вторых, сам по себе Кристиан Мильбрандт — как и упоминалось ранее — был мужчиной весьма устоявшихся консервативных взглядов, что никак не пересекались с такими неправильными понятиями как «измена» и «гомосексуализм». В-третьих, когда этот самый мужчина консервативных взглядов отправился убеждаться в услышанном лично, он перевернул все вещи в комнате Саймона с ног на голову, среди которых как раз и отыскал некоторые припрятанные плакаты, кассеты с записями школьных соревнований по плаванию и, к стыду самого Саймона, личный дневник с записями о том, чего бы он ещё такого новенького хотел попробовать в сексе. (Минет и взаимная мастурбация там были выделены цветными маркерами). Итого: результат был на лицо. Сорокалетнему пузану — сочувствие, понимание и прощение, а Саймону — личные вещи в руки и указательный палец в стороны входной двери. И никаких карманных денег сверху, мол, катись-ка ты сынок отсюда нахуй, чтобы глаза мои больше тебя никогда не видели. Живи как хочешь, побирайся как хочешь, а в отчий дом ни ногой, ибо здесь таких уродов как ты никто никогда не ждёт.       Тогда же Саймон и оказался в весьма затруднительном положении, синонимами к которому могли послужить такие многовыразительные слова как «пиздец блять» и «ебучий случай». Благо, посредством некоторой разумной экономии в прошлом, он всё-таки сумел отыскать по карманам пять сотен долларов, на которые купил билет на поезд и отправился к единственному знакомому человеку, который, в теории, смог бы приютить его хотя бы на некоторое время. Им оказался старый друг по переписке, живущий нигде иначе как в городе под названием «Детройт» — штат Мичиган. (И дай Боже здоровья почившей бабушке за то, что привила Саймону привычку сохранять все письма с обратными адресами в отдельно подобранной для этого полезного дела коробке). Вероятно, любой здравый человек сказал бы, что некрасиво вот так наведываться к кому-то столь малознакомому без приглашения, но ситуация была критической, а потому следовало понадеяться на удачу и взяться импровизировать. «Да и, в теории, продавать своё тело там наверняка будет проще, чем здесь», — печально гадал Саймон, понимая, что в противном случае ему придётся опуститься до не самых приятных способов заработка.       И всё-таки кошмарные наваждения миновали его стороной. Добродушный знакомый пусть и удивился такой — по другому не скажешь — внезапной встрече в реальной жизни, однако ночлег на первое время предоставить сумел. Правда, им оказалась всего-навсего старенькая раскладушка в гостиной, но на безрыбье и рак рыба, а потому жаловаться не приходилось. Саймон всё равно был крайне ему благодарен и уже на следующий день после прибытия честно взялся искать для себя работу, которая впоследствии и стала его основным источником заработка на ближайшие несколько месяцев. «Ого, вот так просто взял и устроился работать убийцей?» — можете спросить вы, однако тот период времени оказался куда более унылым промежутком самостоятельной взрослой жизни, чем мог кому-то показаться на первый взгляд. И пусть Саймон действительно положился на отработанные с отцом навыки, его основным рабочим инструментом оказалась далеко не охотничья винтовка, а простой и местами покоцанный разделочный нож. «Нож? Тоже солидно. Можно перерезать кому-то глотку». Нет, нельзя. Да и если уж выкладывать все карты на стол, то и устроился он не в преступную организацию, а в самую обычную мясную лавку, в которой отвечал за прилавок и за приготовление свиных и говяжьих вырезок.       Посему оказалось совсем не удивительно, что местные жители сразу же его заприметили и стали засыпать одними и теми же раздражающими вопросами, как такой симпатичный и молодой юноша, не выделяющийся особо развитой мускулатурой, оказался задействован в такой непривычной для его типажа сфере. Саймон же, в свою очередь, только и делал, что с улыбкой отшучивался, мол, на самом деле он учится на врача и подобным образом всего лишь практикуется перед полноценным переходом в патологоанатомы. Правда, невзирая на все эти провокационные и до тупого бессмысленные игры фантазии, его действительно не прельщала та рутинная работа, какой приходилось заниматься изо дня в день на постоянной основе. Она угнетала его своей нудностью и монотонностью, а из-за некоторых раздражающих покупателей ему и вовсе, порой, хотелось попросту вскрыться всё тем же разделочным ножом. Казалось, выхода не было от слова совсем, но выход всё же Саймон для себя отыскал — он взялся подбирать хоть какое-нибудь мало-мальское хобби, направленное на снижение стресса после длительных раздражающих будней. Перебрал всё, что только могло прийти в голову, начиная от чтения книг и заканчивая ставками на спорт, однако впоследствии открыл для себя куда больший подарок судьбы.       Им оказался ближайший стрелковый тир, расположенный всего в нескольких минутах ходьбы от мясной лавки, куда Саймон стал частенько наведываться после рабочего дня. Получив возможность вновь взяться обеими руками за пусть и пневматическую, но всё же какую-никакую винтовку, он весьма быстро к ней пристрастился и начал из раза в раз выбивать десятки на всех доступных ему мишенях, стартуя от тех, что располагались на расстоянии десяти метров и заканчивая теми, в которые не мог попасть даже инструктор по стрельбе. Каждый. Грёбаный. День. Тем самым пытался лишь немного выпустить накипевший во время рутинных дел пар и улучшить переданные отцом навыки, пусть и не видел никакой возможности применить их в будущем хоть где-то, помимо таких вот особых оборудованных мест. «Возможно, как-нибудь загляну на ярмарку и соберу там все возможные призы за первое место, — Саймон звучно перезаряжал винтовку, вытирая с лица выступивший от усердия пот. — А, возможно, меня и вовсе возьмут куда-нибудь работать киллером… ага, конечно. Размечтался, приятель. К сожалению, ты живёшь не в кино.»       Ну, кино или не кино, но ироничная подколка, на удивление, воплотилась в реальность. Саймон до сих пор не был уверен в том, как слухи о его достижениях дошли до одной из малоизвестных на тот момент преступных организаций, но факт оставался фактом. Скорее всего, некий неприметный посетитель — из числа всё тех же любителей пострелять по мишеням в свободное время — обратил своё должное внимание на значительные успехи очередного поклонника проделывать новые дыры в поверхностях из мягкого картона и решил использовать полученную информацию в своих интересах. Кому-то что-то сказал, кто-то кому-то что-то передал, где-то кто-то с кем-то посоветовался и вот, в один прекрасный день, когда Саймон снова находился за прилавком столь остоебеневшей ему мясной лавки, к нему внезапно подошёл весьма солидно одетый мужчина. Вежливо поздоровался, попросил по-быстренькому настругать ему один килограмм свиной поджарки и как бы невзначай поинтересовался, не мечтал ли Саймон о куда более высокооплачиваемой работе? — Эскорт что ли? — Саймон отрицательно покрутил головой, предположив, что таким образом его пытаются подтолкнуть к торговле собственным телом. — Простите, не интересует. — Нет-нет, что вы? Я что, похож на сутенёра? — мужчина громко рассмеялся и, порывшись в переднем кармане своего пальто, вытащил оттуда бумажку с написанными от руки цифрами контактного номера телефона. — Всего лишь периодические шабашки по уборке и не более того. Вызывают, правда, редко, но зато за один заказ можно получить от пяти тысяч долларов и больше. — Пять тысяч? За уборку? — Саймон напрягся ещё сильнее, чувствуя, что над ним попросту издеваются. — Вы меня за дурака держите? Идите рассказывайте свои сказки школьникам, а мне такую лапшу вешать на уши не нужно. Всё равно не поведусь. — Ваше право. Моё дело всего лишь дать вам возможность использовать приобретённые навыки на практике. Не каждый человек, знаете ли, способен попасть в цель с расстояния полусотни метров. Уверен, вы способны и на большее. — Заметив, какое мгновенное замешательство вызвали его последние слова, мужчина лишь криво улыбнулся. — К слову, уборка тоже бывает разной. И мусор бывает разный. Кто-то подметает окурки и получает за это сущие гроши, а кто-то… скажем так, очищает город от разного рода паразитов. Вопрос лишь в том, готовы ли вы взять на себя за это ответственность. — Но я не… — Саймон не нашёлся что добавить. Не в тот момент. — Я возлагаю выбор целиком и полностью на вас. Если хотите, можете оставаться тут и продолжать нарезать свинину вечно недовольным покупателям. — Положив деньги за поджарку на прилавок, мужчина завернул покупку в пакет и спрятал её где-то в недрах своего чёрного портфеля. Развернувшись в сторону входной двери, он кинул на Саймона свой последний уверенный взгляд и спокойно добавил: — А можете выделиться среди всей этой серой массы и начать зарабатывать столько, сколько не снилось ни вам, ни вашим родителям. В любом случае, мы будем крайне рады получить от вас обратную связь. Ну а пока… до встречи, мистер Мильбрандт. Желаю вам всего наилучшего.       «Откуда вы знаете мою фамилию?» — думал было спросить Саймон, но всего-навсего лишь робко кивнул головой. В тот самый момент, несмотря на озвученные суммы возможного заработка, он был целиком и полностью уверен, что ни в коем случае не согласится на эту ужасную и грязную работу, ибо убивать людей — это неправильно! Сама мысль о том, чтобы целенаправленно лишить жизни невинного человека казалось ему до ужаса отталкивающей, хотя он вполне мог без зазрения совести пристрелить кота или собаку, если бы того потребовала ситуация. А так Саймон вообще никогда не считал себя алчной или продажной личностью, ровно как не хотел гоняться за призрачными мечтами о великом будущем, однако не мог не отметить, что отказываться от такой возможности вот так сразу было бы слишком опрометчиво. И всё потому что он не какой-то трусливый и покладистый гомик, которого хлебом не корми, дай поныть кому-то о своих жалких постыдных чувствах. Кто бы что не говорил, но у Саймона был на деле крайне стойкий и закалённый характер, который яро требовал дать ему возможности проявиться напоказ. «И ты обязательно увидишь, отец, что я никогда не был «второй бабой в семье». У меня, в отличие от тебя, обязательно хватит мужества убить человека».       Как итог, Саймон всё-таки позвонил. Он до конца не верил в реальность происходящего, но когда спустя две недели после судьбоносной встречи ему поручили первый в его жизни заказ, все сомнения отпали прочь. Из оружия доверили разве что старенькую семисотую «Ремингтон», предназначенную скорее для тренировок по стрельбе, нежели для серьёзных убийственных операций, но и такая мелочь не помешала ему попасть в выверенную цель сразу с первой попытки. Чисто, искусно, но с колотящимся от нахлынувшего страха сердцем. Будучи не в силах сглотнуть вставший посреди глотки ком, Саймон стал в ужасе наблюдать за тем, с какой поразительной скоростью растекается по асфальту кровавая лужа, вытекающая из того самого места, откуда у убитого человека парой секунд ранее произрастала голова. «Что я наделал? — пытаясь заглушить свист в заложенных после выстрела ушах, он безуспешно пытался унять проявляющуюся паническую атаку. — Я… я убил его. Убил его! Я только что прострелил ему башку. Боже мой, меня же теперь посадят в тюрьму. На пожизненное! Зачем я вообще на это согласился? Как я теперь буду жить? Меня точно кто-то видел, меня точно теперь сдадут полиции! Я в пизде, я в пизде, я в пизде…»       И ведь такие пугающие мысли преследовали его практически на протяжении первых трёх месяцев работы, давая простор для кошмаров постепенно развивающейся паранойи. Тем не менее, они затыкались сразу же, стоило Саймону получить оплату за свои услуги — а именно тщательно пересчитанный нал, забитый в плотный белый конверт. Угрызения совести давали о себе знать всё реже, а на их место пришла отточенная опытом смекалка, призвавшая научиться экономить время и умерщвлять свои цели не только с помощью огнестрельного оружия, но и старыми дедовскими методами, какими в основном убивали домашний скот. Вариантов была масса, начиная от удушения или сворачивания шеи, и заканчивая избитым добиванием ножом, однако суть таких исключений заключалась вовсе не в желании дать волю своей садистской натуре. Просто, порой, подобные методы были гораздо проще и эффективнее, чем перспектива тащить с собой крупногабаритную снайперскую винтовку, а после длительное время заниматься её сборкой и разборкой — и всё ради одного отточенного выстрела. Голова за головой, глотка за глоткой, и вот спустя несколько лет всех этих противозаконных подработок Саймон внезапно осознал, что в момент убийства он больше не испытывает никаких негативных эмоций. Ни страха, ни сопереживания. Всего лишь мутное и вязкое отвращение, какое испытывает человек тогда, когда прихлопывает очередного назойливого комара.       Работа пошла, а вместе с ней пошёл и заработок. И если уже после первой разовой получки Саймон наконец-то смог переехать от своего друга на пусть и съёмную, но зато собственную квартиру в пригороде, то после пятой — не без помощи контрабандистов, само собой, — прикупил для себя ныне излюбленную снайперскую винтовку «Орсис», которую некоторое время спустя ласково окрестил «ласточкой». Казалось, что отныне вся его жизнь будет становиться всё лучше и лучше, ведь с тех самых пор больше никто не мог задеть его чувства гадкими и обидными словами. Саймон перестал чего-либо бояться и о чём-либо переживать, а полная самостоятельность и независимость от родительского мнения позволили ему вновь вспомнить о своём желании вступить в серьёзные романтические отношения. Правда, до сайта знакомств руки так и не дошли, но это вовсе не помешало ему так неожиданно и так по-дурацки повстречать человека, который впоследствии привёл его работать в синдикат и в которого он глубоко и до беспамятства влюбился. Повстречать прекрасного Маркуса.       Но продолжая тему об упомянутой неосведомлённости Маркуса. В целом, у Саймона было так много идей и так много вариантов по перевоспитанию излишне сострадательного мужа, что порой становилось до нелепого забавно. В моменте он даже дошёл до того, что планировал прибегнуть к табуированной среди показательно счастливых супругов схеме, скрывающей за собой нечто под названием: «испанский закат». (В каком бы смысле данные слова не употреблялись). Тем самым он всего лишь хотел показать Маркусу, что является далеко не таким уж милым и нежным цветочком, каким тот по какой-то неведомой причине привык его видеть. И что работа снайпером — это вовсе не высокородная профессия элиты, присущая только брюзгливым белоручкам, страшащимся лишить жизни человека при помощи всякого рода подручных средств. «Маркус, я убивал людей не только с помощью винтовки. Я вполне могу придушить кого-нибудь и голыми руками», — пытался тогда напомнить ему Саймон, на что получал в ответ лишь лёгкую беззаботную усмешку. Маркус попросту не мог и не хотел видеть в нём агрессивно отъявленного головореза, несмотря на то, что жертв на счету у Саймона так-то было на несколько десятков больше. И как бы сильно тот, в свою очередь, не пытался проявить свою куда более устрашающую натуру, Маркус так и не сумел разглядеть её в полной мере. И уже не сумеет никогда.       А тем временем долгие и безрезультатные путешествия по пустым безжизненным приёмным всё не торопились подходить к концу. Шаг влево, шаг вправо, сверка с настенной картой пожарной безопасности, но тёмные, пропитанные безмерной тоской коридоры как не желали, так и не планировали желать подвергаться изменениям, одаривая непутёвого гостя лишь треском люминесцентных ламп и скудным эхом бьющихся об облицовку дверей. «Не дай Боже меня вырвет прямо здесь», — подумал тогда Саймон, выискивая глазами хоть что-то похожее на лифт. Три этажа частной клиники — это, казалось бы, не такое уж и невообразимое количество, но отчего-то он никак не мог сориентироваться в пространстве и всячески пытался понять, почему продолжает бродить по кругу. Из раза в раз на протяжении целых десяти минут, что начинало его не на шутку нервировать: до характерных царапин на и без того израненных предплечьях. Поди, если бы не одна из столь удачно встретившихся по пути пациенток, что вежливо указала в сторону ближайшего лестничного пролёта, Саймон бы остался тут ещё как минимум на полчаса, чего он уж точно не мог себе позволить в силу участившихся в последнее время приступов спонтанного гнева. (И как же, сука, его бесили эти долбанные немытые окна. Бесили настолько, что хотелось проделать в них парочку новых отверстий для циркуляции свежего воздуха. Разбить также, как он разбил в своё время и посуду, и зеркала, и даже купленный в кредит телевизор).       Благо, большинство подступающих неприятностей всё-таки удалось обойти стороной. Удостоив свою добрую спасительницу лишь кинутым наскоро «спасибо», Саймон не без труда вернул нервы под свой контроль, после чего поспешно двинулся в сторону указанного девушкой направления. «Топ-топ-топ», — раздавалось в его чутких ушах, тем самым аккомпанируя стуку участившегося от тревоги пульса. «Топ-топ-топ» — вторили чьи-то шаги в ответ, но замолкали всякий раз, как Саймон нервно замирал на месте. Оборачиваться он не желал — не потому что боялся неизведанного спутника, а потому что чётко для себя понимал, что никто его не преследует и преследовать не может. Никто! Кроме этих жутких шагов, какие он слышал всякий раз, как начинал приближаться к панике. «Всё потому что я забыл выпить таблетки», — звучало более чем логично. Логично настолько, что страх в очередной раз перевесил собой здравый смысл, и поддавшись зову опасений, Саймон перешёл на бег.       «Шлёп-шлёп-шлёп» — пыхтели новенькие осенние кроссовки, вдавливаясь мягкой белой подошвой в холодный бетонный пол. «Шлёп-шлёп-шлёп» — эхом отзывался мнимый преследователь, также не желающий сбавлять набранную скорость. Но невзирая на прилагаемые к этому делу усилия, он никогда не мог нагнать и поравняться со своей целью, хотя при этом никогда и не отставал, из-за чего вся сцена импровизированной погони казалась до боли бессмысленной. Саймон бежал, но бежал от незримого, задаваясь всего одним единственным вопросом: «Что же всё-таки произойдёт, когда он меня догонит?» Впрочем, очевидно, что явно ничего хорошего, пусть и гадать наперёд было бы слишком неразумно. Единственное, что оставалось делать в таких экстремальных ситуациях — это не оглядываться. Спасаться, спешить, шевелиться и хищником рваться вперёд — до момента, пока наконец не окажешься на улице, где тебя будет способен отрезвить лишь холодный порывистый ветер. «Где меня сможет хоть кто-нибудь защитить», — заверял себя Саймон, совершая самый последний рывок и грубо выбивая плечом тяжёлую входную дверь. Набрав в лёгкие как можно больше свежего студёного воздуха, он в самый последний раз оглянулся в сторону пустого и тёмного коридора, после чего удостоил увиденное лишь одной победной усмешкой: «Я опять оказался быстрее». — Сегодня на удивление приятная погода.       Устало прикрыв глаза, Саймон улыбнулся своим мыслям. Действительно, такая приятная погода случается на удивление редко — особенно в начале октября. Да и чем вообще привык запоминаться горожанам этот унылый бессолнечный месяц? (Помимо долбанного Хэллоуина). Либо пробирающим до костей морозом, либо холодной северной вьюгой, либо беспрерывными дождевыми сезонами. Одним словом — серостью. Двумя словами — депрессивной серостью. «А если тремя, то… то не стоило бросаться такими грубыми выражениями на людях». Короче говоря, октябрь Саймон не любил также, как не любил большие помещения, правда уже по несколько иным причинам. И всё же сегодня… сегодня было до непривычного спокойно! «Да, спокойно… очень хорошо подобранный эпитет». Настолько безмятежно и умиротворённо, что не пришлось даже переживать из-за досрочно прерванной терапии, отличным аналогом для которой могла послужить намечающаяся прогулка домой. «И кофе! — внезапно вспомнил про себя Саймон, спускаясь вниз по кирпичной лестнице. — Если удастся забрести на центральную площадь, возможно, я смогу заглянуть в любимую кофейню».       И данное решение его более чем обнадёжило. Проковыляв неспешным шагом около сорока минут по направлению к Браш-стрит, Саймон, как и планировал изначально, посетил Counter Culture Coffee. В нём он приобрёл для себя бельгийскую шоколадку и большой стаканчик с эспрессо, объём которого превышал все нормы допустимого. «Возможно, вы хотели заказать что-то другое? Капучино, латте или макиато? Просто эспрессо обычно не пьют в таких количествах, он слишком крепкий» — поспешила предупредить его бармен, на что Саймон лишь молча махнул рукой. Если уж и затрагивать эту тему о вкусах, то кофе он вообще не особо любил, однако, порой, ему хотелось хлебнуть чего-то достаточного горького, что не напоминало бы собой вкус анксиолитического лекарства. Эспрессо же подходило под эти цели самым наилучшим образом, пусть его и не всегда хотели наливать в стаканчик-полтарашку. Руководствовались правилами и политикой заведения, хотя Саймон никогда не считал свои запросы такими уж трудновыполнимыми. Кто заказывает? Он заказывает! Кто платит? Он платит! Всё вполне честно, а значит, как говорится, нехуй и возникать на пустом месте. «Вы же не хотите меня разозлить, не так ли?»       А тем временем текущий безмятежный вечер продолжал доставлять неимоверное удовольствие. Кроме того, он действительно отличался ото всех остальных похожих вечеров и дарил особые незабываемые впечатления. Всё такой же холодный, но приятный октябрьский ветер и всё такие же переполненные счастливыми людьми улочки, по котором туда-обратно сновали смеющиеся сорванцы. И Саймону нравилось подобное разнообразие. Оно навевало ему мысли о том, что в этом мире что-то действительно меняется и что его жизнь не запирается в замкнутом круге из апатичного саморазрушения. Что время идёт и что окружение меняется. Меняется он сам, пусть и не в лучшую сторону. «Значит ли это, что я когда-нибудь смогу пережить утрату?» В ответ на этот вопрос Саймон только смеялся. Очевидно, что нет. И несмотря на всё его крайне негативное отношение к посредственной квалификации психотерапевтов, в одной вещи те действительно оказывались правыми — «Время лечит, но только тех, кто проходит реабилитацию». А реабилитацию Саймон не проходил. Не потому что не мог, а потому что просто не хотел. Потому что его всё более чем устраивало.       И действительно, некоторые вещи вовсе не должны были меняться. Просто потому что такова их суть. Потому что перемены, порой, могли расстроить или даже рассердить — особенно если их никто не ожидал и они происходили спонтанно. Также спонтанно, как, например, отложившаяся из-за плохой погоды поездка или случившаяся накануне свадьбы ссора. Также спонтанно, как сменившееся изображение рекламного билборда, что в моменте погрузилось в полнейший мрак, подтерев за собой всякое упоминание о новейшем парфюме от Диор. «Вау, как невовремя оно решило сломаться, — с усмешкой подумал Саймон, обратив свой уставший взор на пустой тёмный экран. — Вроде как почти самый центр города, а эти криворукие бездельники не способны даже нормально выполнить свою работу. Кто-то уж точно любит сидеть на зарплате». Забавно, но не до такой степени, чтобы уделять этому должное внимание, так что Саймон уж было собрался продолжить свой путь дальше. В моменте он даже небрежно повернул голову в сторону, но когда боковым зрением заметил, что на экране высветилось уже совсем иное сообщение, решил уделить ему ещё немного внимания. «Ну что там ещё?» — подумал было он и без особой заинтересованности пробежался глазами по очередной вызывающей надписи. По надписи, от которой у него в ту же самую секунду болезненно кольнуло в груди. «С днём рождения, Хэнк Андерсон. Главный герой Детройта»       Яркая, озарившая улицу белым светом поздравительная надпись оттенила все прочие неоновые вывески, заострив на себе внимание каждого из проходящих мимо зевак — в том числе и Саймона. «Что за ху-» — хотел было возмутиться он, но на то не хватило ни сил, ни дыхалки. Ругательство так и застряло где-то в недрах его измождённой кипятком глотки, не позволяя выделить или добавить ничего лишнего. Злосчастный баннер попросту приковал к себе весь нездоровый интерес, будто бы керосиновая лампа, что приманила в опасную близость глупого одинокого мотылька. И Саймон обжигался, но Саймон не мог отвести от него глаз. В тот момент весь прочий мир настолько перестал иметь для него значение, что он наверняка бы даже не заметил, если бы перед его лицом внезапно пронёсся поезд. Нет-нет, Саймон попросту замер как вкопанный, вчитываясь в каждый слог и каждую букву, будучи не в силах поверить в увиденное. Разум затуманился, сердце мёртвым грузом бухнулось вниз, а та самая пустота, какую на время смогла заполнить собой пятерная доза эспрессо, вновь стала куда глубже и объёмнее. Она мигом пожрала всё, что имело хоть какое-то отношение к позитивным эмоциям, и даже болезненная и вымученная улыбка медленно сошла с его побледневшего лица. Тонкие губы скривились в гневе, зрачки стали куда темнее и шире, а в голову проникла одна пусть и простая, но вполне настойчивая мысль: «Кто это сделал?»       «Я его убью. Убью, блять, каждую тупорылую тварь, что задумала высветить эту хуйню в таком публичном месте, — прошипел Саймон, неосознанно расцарапывая кожу на покрасневшей от приложенных усилий шее. — Придушу, освежую, вырежу все до единого органы и скормлю уличным шавкам. У каждой блядской шалавы, какая допустила этот высер на экран». И будь они прокляты. Будь прокляты все, кто решился на такой мерзкий и подлый шаг. В том же числе и те, кто вообще придумал выводить на уличных баннерах надписи, не имеющие никакого отношения к рекламной продукции или агитации к каким-либо действиям. Это же такая ебучая безвкусица. Никакого чувства такта и никакого уважения к гражданам, которые должны видеть весь этот бред и бездарную попытку вылизать жопу одному старому членососу. Тупому и зазнавшемуся выродку, добровольно сидящему на поводке у органов власти и не способному проявить хотя бы долю эмпатии к людям, избравшим иной жизненный путь. Да, всё верно. Хэнк Андерсон — бесчувственная и тупая блядина, что ни в коем случае не должна получать в свой адрес таких приятных слов. Максимум — всё те же пугающие угрозы от синдиката, которые так умело воссоздавал Коннор.       «Ещё же, сука, так совпало некрасиво… — Саймон возмущённо сплюнул на асфальт. — Никто и никогда не выказывал полицейским таких грандиозных почестей. Это не государственная программа. Это сделал кто-то влиятельный, кто явно души не чает в этом убогом куске дерьма. Возможно, достаточно богатый, но и в той же мере достаточно хитрожопый. При всём при этом достаточно зашуганный, раз побоялся указывать своё имя чуть ниже поздравительной надписи. (Как обычно поступают все нормальные люди. А ведь так было бы куда проще его выследить и свернуть шею). Вывод: либо этот «кто-то» предпринял попытку остаться анонимным, либо этот «кто-то» находится с Андерсоном в таких хороших отношениях, что решил обойтись без представлений. Также этот «кто-то» явно появился в жизни этой полицейской свиньи относительно недавно, так как упоминаний о подобных инцидентах ранее Саймон не встречал. (Уж он-то, поверьте, постарался отыскать о Хэнке всю доступную информацию, какая могла бы оказаться ему в должной мере полезна). В общих чертах, кто-то вполне себе высокомерный, но кто не имеет и толики воображения, копируя всё увиденное вслед за…»       Сощурив трепещущие из-за избытка кофеина веки, Саймон снова вчитался в текст. Вчитался до невозможного дотошно, уделяя особо пристальное внимание таким неуместно кричащим словам как «главный» и «герой». Судорожно вздохнул, хотя при всём при этом не выдал ни одного звука или движения, будто бы притворившись замершим в свете машинных фар оленем. Казалось, вот-вот рванёт прочь — подальше от ярких и ослепительных огней, как поступил бы в такой ситуации любой другой перепуганный зверь. (Как поступил бы даже человек). Всё дальше и дальше от ключевого триггера, стягивающего нервы в тугой небрежный узел. Да только Саймон не сдвинулся с места. И стоял он так до того самого момента, пока поздравительная надпись не исчезла, переменившись обратно на блеклую рекламу парфюма от Диор. Пока находившиеся поблизости люди не потеряли к билборду всякий минутный интерес и не начали постепенно разбредаться по своим куда более важным делам. «И каков же был вывод?» Вопреки всем законом логики, Саймон приторно-ядовито улыбнулся. Отхлебнув из своего стаканчика остатки уже остывшего на холоде кофе, он ласково, обращаясь к кому-то — несуществующему, но такому родному и близкому — сипло прошептал: — Вот оно что. Теперь понятно, на чей поганый хер ты так старательно пытался запрыгнуть всё это время. А я ведь тебя, ёбанную свинячью подстилку, ещё и поддержал в прошлый раз. Впрочем, я до сих пор искренне надеюсь, что в ближайшие дни тебе всё-таки удастся постоять перед ним раком, потому что, сука, клянусь: ты больше никогда и ни с кем не поебёшься. — Грубо прикусив подушечку на своём указательном пальце, Саймон угрожающе слизнул с неё кровь. — Твою мать, Коннор… какая же ты на деле хитрая мразь.

«Пришло время вновь вернуться к охоте на крупную дичь»

***

      «И всё-таки… приходить сюда было, наверное, не самой лучшей идеей». «Наверное?» Быть может. «Может?» А может и нет. «А может пошёл ты нахуй?» То есть какая уже разница? Это вообще имеет хоть сколько-нибудь весомое значение в конкретно сложившейся ситуации? Или же маячит в помутнённом от усталости сознании только ради отдельной галочки в несуществующей графе морали и порядочности? «Я озаботился, а значит я молодец. Дайте мне скорее медаль! А лучше сразу две — одну на лоб повешу, а вторую на ху-…». Фу, как некрасиво! Подобные мысли стоит ведь сразу принимать во внимание, а не прибегать к ним тогда, когда до места назначения оставался всего один шаг. Это ведь… как прийти на свадьбу к своему лучшему другу, чья новоиспеченная жена тайно бегает налево. Поесть, поулыбаться, похлопать складненько в ладоши, чтобы через три месяца как бы невзначай ему ляпнуть: «Слушай, а Анна-то твоя на деле та ещё блядина. Ты не знал? Она же прям на девичнике в пьяном угаре отсосала темнокожему стриптизёру. Наверное, мне стоило упомянуть об этом раньше, да? Сорян, что-то я тупанул. Ну, не расстраивайся. Зато у тебя, вон, рубашка красивая». Плохо! Просто ужасно! Как скрежет ржавого гвоздя по гладкой школьной доске.       «Боже, Хэнк, соберись! Ты ведь не просто так сюда приехал. Хватит мять в руке яйца и постучись, наконец, в эту ёбанную дверь». «Ага, «постучись». Проще сказать чем сделать, не все же здесь настолько безбашенные. Сперва — и это ключевой по важности момент — нужно подумать о последствиях и решить, как придётся действовать в той или иной ситуации». Как бы да, с одной-то стороны он действительно преодолел весь этот долгий путь, чтобы подавить незатыкающийся голос своего настойчивого сомнения и провести один важный разговор с одним важным человеком, а с другой… Ну, блять, ему было очень неловко. (И это ещё мягко сказано). «А если на самом деле?» На самом деле пиздец как неловко. Настолько, что хотелось схватить себя твёрдой рукой за шкирку и оттащить куда-нибудь на балкон — немного проветрить мозги и тем самым избавиться от навязчивых мыслей. Прополоснуть лицо в холодной воде, выкурить пару-тройку купленных в ближайшем киоске сигарет и на всякий случай пересмотреть все серии «Настоящего детектива». В конце концов, перестать задыхаться от осознания того, что впереди поджидают лишь неминуемые позор и унижение длиною в несколько часов.       «Господи, блядь, ну почему всё так произошло? Я ведь уже взрослый мужчина. Пожалуй, даже слишком взрослый. Сорок шесть лет, стабильная работа, распавшийся брак. Обычно, в таком возрасте начинают интересоваться пивом, рыбалкой и коллекционированием почтовых марок, а не пытаются выстраивать любовные отношения со всякими пиздю… малоле… не самыми заматерелыми людьми. — Хэнк огорчённо потёр потухшие глаза. Пригладив взмокшие под дождём волосы, он сделал один глубокий вдох и виновато упёрся лбом о входную металлическую дверь, пытаясь хоть немного привести себя в чувство. — Не понимаю, почему он ко мне так привязался. Да, пару раз я спас ему жизнь, но это ведь не повод в меня влюбляться, правда? Я всего лишь обычный заурядный полицейский. Мрачный, угрюмый, скучный, забитый, небогатый и со странными закидонами вроде причудливой любви к покусываниям. Одним словом — фрик. Двумя словами — жуткий фрик. Тремя — тупой… «чёрствый медведь». Эксцентричный, деревянный, безнравственный… Блядь! Блядь, блядь, блядь… Да по-хорошему, Коннор и вовсе должен был перестать со мной общаться».       Должен был. Но не перестал. И Хэнк откровенно не понимал почему. Опять же, его полусонное состояние недобитой после столкновения с бампером шавки не позволяло придавать извилинам глубокий анализ, да и лишние проценты алкоголя в крови затормаживали общий ход мозгового штурма, ограничиваясь лишь банальным: «Какое сегодня число и день недели? Пятница. Точно пятница! Или понедельник? Вчера ведь… вчера вроде как была суббота, да? А что идёт после субботы? Точно не четверг, потому что четверг следует за вторником». (Очевидно, что с цифрами дела обстояли ещё хуже). Однако это вовсе не означало, что Хэнк кардинально запутался в происходящем. Наоборот, находясь на пути к своему текущему месту назначения, он всеми силами пытался решить эту непосильную задачку и только и делал, что прикидывал для себя все возможные варианты, но ни один из них не казался в достаточной мере убедительным. (Да и звучали они, мягко говоря, по-идиотски).       «Быть может, потому что я душа компании?» «Ага, раскатал губу, проверяй. Ты можешь быть разве что душой клуба анонимных душнил. Кстати, как тебе идейка? Не хочешь такой основать?» «Завались, нахуй. Я думаю… Чёрт, а что насчёт жизненной мудрости?» «Мудрости в чём? В призвании готовить простенькие блюда по маминым рецептам? Или в умении отлизывать пизду? Кажется, Стефани твои навыки ни разу не впечатлили. Помнишь, что она тогда сказала?» «Ага. Назвала мой язык…» «Назвала твой язык напильником. Ну и стерва, не так ли?» «Но я ведь и правда плохо справлялся с этим делом». «Это не повод говорить в лицо такие вещи. Могла бы тактично промолчать. В конце концов, мы ведь тоже с тобой молчали после её посредственного отсоса». «Ну… а меня её навыки вполне устраивали». «Хэнк, ну мне-то пиздеть не пытайся. Ты даже кончить нормально не мог». «Мог! Просто… не спешил». «Просто она делала это с таким лицом, словно ты насильно заставлял её вбирать член в рот». «Я не знаю. Я не хотел, чтобы она себя принуждала». «Пиздец просто, Хэнк! После каждого ебучего минета ты чувствовал себя виноватым! Эта сука натурально тобой манипулировала. Почему ты продолжаешь её защищать?»       «Ладно, хватит! Какая разница, что там было в моём браке десять лет назад? Это уже не имеет значения! Напомню, что изначально мы с тобой говорили о Конноре, так что давай не будем сбиваться с курса». «О Конноре? Да-а-а, точно… Коннор. Вот что я тебе скажу, мужик, у этого паренька просто пиздатая задница. Такие мягкие и упругие ягодицы. Признайся, ты бы хотел ещё раз его отшлёпать». «Что? Нет! Хватит, причём тут вообще его… зад? Мы говорили о причинах, почему он вдруг решил запасть на меня». «Потому что ты хороший любовник?» «Бред какой, мы ведь даже ни разу не трахались». «И зря». «Не зря. Ты не заметил? Во время всех наших обоюдных ласк он постоянно получал какие-либо увечья. То укусы, то ссадины, то покраснения. Мне… мне тяжело сдерживать себя в руках». «А разве это требуется?» «Да, требуется! Стефани ведь говорила, что…» «Стефани то, Стефани это. Как ты меня заебал, Хэнк. Пошла твоя Стефани нахуй! Почему ты до сих пор пытаешься опираться на её мнение?» «Потому что она была моей женой?..» «Она была нашей женой, Хэнк. И, в отличие от тебя, я эту суку никогда не любил». «Тем не менее, она была права на мой счёт. В сексе удовольствие должны получать оба. Понимаешь? Оба!» «Понимаю». «А что мы с тобой сделали?» «Искусали Коннору соски. Погоди, или ты не об этом? Можешь повторить вопрос сначала?»       «Так, ладно. На наше совместное будущее — если оно ещё намечается — нужно будет в обязательном порядке составить для себя правила поведения во время… того самого». «Нихуя себе, чё придумал. Пытаешься и дальше прятать зверя внутри себя? Валяй, я с удовольствием на это посмотрю. Только учти, Хэнк, что ты нас позоришь. Позоришь самого себя». «Во-первых, никаких больше укусов. Во-вторых, никаких грубых поцелуев. В-третьих, поцелуи не должны опускаться ниже живота, ибо это уже признаки вульгарности». «Чего? Ты может это дерьмо ещё распечатаешь и в рамочку повесишь?» «Стефани всегда подмечала, что хороший супружеский секс основывается на постоянстве». «О Боже…» «Самое главное — это выработать формулу, при которой все будут счастливы!» «Формулу? Хэнк, ты меня пугаешь…» «Например, мы всегда делали это при выключенном свете. А всё потому что «обнажённые тела кажутся куда сексуальнее в полумраке, зайчонок». «Не смотреть на обнажённого Коннора во время секса — противозаконно. Я позвоню в полицию и мусорнусь. И мне плевать, что мы там работаем. Ты слышал, Хэнк? Я мусорнусь!»       «Также Стефани терпеть не могла быть сверху. Поза наездницы казалась ей слишком вызывающей и отталкивающей одновременно, из-за чего она ещё в период нашего медового месяца дала мне понять — во время «этого дела» с кровати она подыматься не собирается». «Вау, мужик, да ты буквально трахал бревно. А ведь она совершенно не приветствовала твои редкие попытки разнообразить ваш интим дополнительной прелюдией». «Это точно. Укусил за плечо — крик подняла. Поцеловал в районе подвздошной кости — разнылась. А когда я всего лишь попытался перейти к её соскам…» «Даже не напоминай. Эта чокнутая начала брыкаться так, словно ты собирался съесть её живьём». «А я ведь… я просто хотел пройтись по ним языком. Ничего болезненного или сверхъестественного. Лёгкий скромный петтинг и немного романтики. Я… правда надеялся, что ей понравится». «И это ведь ещё цветочки. А помнишь, как-то раз после минета она спросила…» — Хэнк, слушай, а ты никогда не планировал побрить лобок? — собрав на языке всё ещё тёплое после непродолжительной эякуляции семя, Стеф осторожно сплюнула его в заранее подготовленную салфетку. — Твои волосы такие колючие. В них очень неприятно вжиматься лицом. Я, конечно, понимаю, что это признак маскулинности и все дела, но посуди сам. Я ведь хожу ради тебя на эпиляцию. — Но я никогда не имел ничего против твоих лобковых волос, — поспешил ответить ей Хэнк, смущённо отворачивая голову в сторону. Пожалуй, в последнее время данный жест он проделывал уж слишком часто. — Ты сама решила, что хочешь от них избавиться. — Да, решила! — твёрдо добавила Стефани, не забыв принять на себя угрожающий вид, будто бы вот-вот готовилась к хищному прыжку. — И тебе крайне советую. Поверь, ни одна девушка в мире не будет в восторге от этого… кустарника. Хэнк, милый, на дворе давно не шестидесятые. Хиппи больше не в моде. Мужчины тоже должны за собой следить, иначе рискуют потерять к себе всякое уважение. Понимаешь, о чём я говорю? Понимаешь, на что намекаю?       И Хэнк прекрасно её понимал. Не поддерживал, но понимал. В какой-то мере даже принимал во внимание все эти справедливые замечания, пусть и считал их по-детски несерьёзными. Правда, до бритья интимных зон руки у него всё равно так и не дошли. И нет, это не потому что он действительно хоть сколько-нибудь дорожил растительностью на своём лобке или придерживался правил какой-либо субкультуры, пренебрегающей идеями общественного стандарта красоты. Просто так уж случилось, что подобный ни разу не приятный диалог на тему «Как меня бесит твой «кустарь» случился у них со Стеф незадолго до той судьбоносной ссоры, после которой разговора о продолжении половой жизни и быть не могло. Потребность в гладкой коже попросту отпала, ровно как и отпало всякое желание кого-либо возбуждать с помощью своего неказистого вида. «Быть может, когда-нибудь я всё-таки это сделаю, — порой думал Хэнк, когда принимал освежающий душ и намыливал свои волосы мягким травяным шампунем с запахом душистой мяты. — Когда-нибудь… но не сегодня».       Однако хватит рассуждать о том, что, вероятнее всего, уже никогда не случится. (В силу отсутствия мотивации, а не возможностей или навыков для исполнения). Продолжать застенчиво топтаться на месте, похрустывать костяшками покрытых мозолями пальцев и, предавшись воспоминаниям о былом, пытаться оттягивать неизбежную встречу. Это всё, конечно, весьма круто… но к чему вообще были все эти долгие переживания о том, что там думает себе какая-то ныне незнакомая Стефани? «Голос разума» ведь целиком и полностью прав — эта женщина больше не должна влиять на его судьбу. Да, они были женаты, и да, у них был секс, но теперь это всё давно в прошлом. Она — в прошлом. А вот Коннор, который успел за все эти дни так сильно настрадаться, — настоящий. Его чувства, страхи и опасения — они тоже настоящие. Всё, что как-либо связано с бездонным колодцем его бесчисленных переживаний — тоже настоящее. «Ну а если оно и правда так… то к чему всё эти попытки очередной раз поддаться зову предрассудков?»       «Неудачи случаются, Хэнк. Однако помни, что Коннор — это точно такая же жертва печально сложившихся обстоятельств. Он обязательно пойдёт к тебе навстречу, главное правильно наладить контакт. Не ругайся, не дави и даже не смей его провоцировать. Веди себя спокойно и естественно, будто пытаешься приручить маленького любопытного зверька. Больше телесных контактов, но не вздумай распускать руки — он может тебя неправильно понять. Мало ли, вдруг решит, что над ним попросту издеваются. Коннор ведь… тоже может пустить в бой свои личные закидоны. А если это произойдёт, то тебе стоит позволить ему выговориться. Старайся не допускать ссоры, но если начнёшь чувствовать, что ваша беседа переходит на повышенные тона, то обязательно извинись первым. Не бойся, у тебя точно всё получится! Коннор, конечно, бывает устрашающим, но на деле он всё тот же милый загнанный мальчик. Сколько ему? Двадцать три года, Хэнк! Двадцать три, мать твою! Детский сад, вторая группа».       «Не говори так. Звучит прям до жути мерзко. Я же помню его совсем маленьким. — За долю секунды до того, как издать громкий и ритмичный стук, кулак Хэнка замер в воздухе. — Да и вообще, как мне начать с ним разговор? Не думаю, что он захочет общаться. А вдруг откажется пускать за порог? Или вообще решит, что я пришёл сюда только из жалости. Понятное дело, это выглядит как минимум подозрительно. Днём ранее устроил настоящую сцену, чуть ли не нахуй его послал, а тут внезапно зайду и такой: «Слу-у-ушай, я решил, что внезапно не испытываю к тебе отвращения. Прикинь, да? Так что давай, натягивай на лицо улыбочку и внимай мои сладкие речи о том, как я хочу снова наладить с тобой контакт. Быть может попьём чайку? Или… не знаю, посмотрим какой-нибудь фильм? А чем ты, кстати, занят на выходных? Я тут присмотрел отличный ресторанчик с панорамным видом на город. Ни на что, конечно, не намекаю, но на всякий случай сообщу — я в анальном сексе полный ноль, поэтому придётся читать инструкцию». Это ведь… пиздец как мерзостно. За такие слова надо смело пинать по яйцам, а не навострять погрязшие в оскорблениях ушки и выменивать щемящее чувство собственного достоинства на полные лживых надежд заявления».       «А кто говорил, что будет легко? Сам кашу заварил, сам её и расхлёбывай. Да и какие долгоиграющие отношения выстраиваются на недосказанностях? Честность — вот лучшая политика. Конечно, не стоит так сразу выкладывать все карты на стол и ставить Коннора перед смущающим фактом: «Угадай, на кого я дрочил в душе больше недели назад. Ответ тебя шокирует». Для подобных откровений всегда найдётся более удачное время время, а пока следует поубавить пыл и начать с чего-нибудь непринуждённого. Улыбнись, пожми руку, поинтересуйся о самочувствии. Главное помни, что действовать агрессивно — затея глупая. Для начала просто поздоровайся, а там уж и видно будет. Если пустит внутрь — считай, что самое трудное уже позади и останется только перед ним правильно извиниться».       «А если не пустит. А если даст понять, что не хочет со мной общаться? Что я ему скажу? «Ой, прости, Коннор, я вижу, что не нравлюсь тебе. Ах, как жаль, а то я уж принял твоё признание в любви за истину и приготовился всерьёз пересмотреть свои взгляды на твою сексуальную ориентацию. Ладно, ничего страшного, не расстраивайся. Держи, вот тебе двадцать баксов на антидепрессанты и завалявшийся в кармане леденец из стоматологии. Да и на что мы с тобой оба рассчитывали? Поскольку я во всём ищу смысл, то цепляюсь за каждое слово, которое ты произносишь, просто чтобы услышать звук. Меня подобный расклад не особо цепляет. Давай, бывай. Кстати, твой айфон я случайно разбил. Сорян…»       «Ты слишком много говоришь, Хэнк, и слишком мало выражаешь. Общаться с подавленным человеком на таких драматических тонах — это всё равно что плясать чечётку на трескающемся под давлением веса льду. И да, если ты ещё не понял, я деликатно намекну: «Не надо, блять, загонять его в рамки ебучих условий». Что это вообще за попытки выставить Коннора виноватым? Я ведь тоже прекрасно понимаю, что его отказ может прозвучать обидно, но не надо вымещать свои собственные страхи на его шаткой нервной системе. Пошлёт нахуй — попрощайся и уходи. И не придётся устраивать концерты из разряда: «Ты сам инициировал такие отношения, а теперь отказываешься от моей помощи. Ну и тупица. Сиди и дальше в своей пустой квартире и плачься подушкам о нелёгкой судьбе». Всё, Хэнк, успокойся. Вы оба виноваты в случившимся, поэтому хоть постарайся донести до него свои истинные чувства. Никто ведь не заставляет тебя признаваться в любви, просто вырази свою привязанность к нему. Ну а если Коннор внезапно откажется тебя пускать — войди без разрешения. Не дай ему закрыть дверь и покажи, что ты настроен серьёзно».       «В каком смысле «без разрешения»? Это ведь буквально проникновение в чужую собственность! Нарушение закона! Я не могу просто так взять и начать к нему ломиться».       «Можешь, поверь мне. В конце концов разве не он когда-то поступил также? Даже у Коннора хватило смелости идти напролом и не дать тебе захлопнуть дверь прямо перед его носом. А ведь он меньше и слабее тебя. Это не вопрос морали, Хэнк. Это вопрос решимости. Что же касается закона… как-то он не особо тебя тревожил во время проникновения на частную собственность Марса, так что ты либо крестик сними, либо трусы надень. Отринь всякое понимание о том, чем должен заниматься «добрый и порядочный полицейский», и задайся всего одним правильным вопросом: так ли сильно тебе дорог Коннор, сколь дорог ты ему?» — Да… всё так! — убеждённо ответил Хэнк и его низкий басистый голос с гулким многократным эхом отскочил от стен просторной тёмной парадной.       Наконец, громкий настойчивый стук пронзил собой воцарившуюся после уверенного высказывания тишину. Хэнк прижал ладонь к груди и с замиранием сердца простоял около пятнадцати секунд, выстраивая в голове дальнейшее начало диалога и ожидая как можно скорее услышать неспешные плавные шаги. Затем он, удостоившись лишь внимания гнетущего безмолвия, предпринял вторую попытку «достучаться» до своего друга, но когда и она осталась обделённой интересом со стороны адресата, то пришлось решиться на самый отчаянный шаг и вдавить указательным пальцем кнопку дверного звонка, который до этого казался Хэнку уже отчаянной мерой. «Это как-то слишком нагло с моей стороны», — подумал он, считая, что подобный жест может быть воспринят как чрезмерная попытка привлечь к себе лишнее внимание. Что-то вроде яркой красной тряпки или софитов. Желание выделить себя на фоне потрескавшихся серых стен и будто бы дать Коннору понять: «Смотри, я тут! Я пришёл! Быстрее беги меня встречать».       Впрочем, дверь всё равно не собиралась приоткрывать завесу своих внутренних таинств. Как бы сильно Хэнк не старался верить в лучшее и как бы долго он не топтался на одном месте в надежде оказаться желанным гостем, грозная металлическая преграда укоризненно смотрела на него через крохотный дверной глазок. Казалось, будто даже она насмехалась над его жалкими потугами выстроить сожжёный в прах мост и заботливо оберегала своего хозяина от незапланированных встреч, тем самым прогоняя незваного посетителя восвояси. «Может он меня игнорирует?» — расстроенно подумал Хэнк, но тут же отбросил эту глупую мысль подальше. Если бы это и правда было так, то Коннор как минимум подошёл бы к двери, дабы визуально ознакомиться с человеком, что решил так неожиданно нанести дружеский визит. Взглянул, разозлился, молча послал нахуй и пошёл обратно с мыслями: «Опять этот урод припёрся! Испортил мне всю мою жизнь. Права была мама, от этих тупых копов не дождёшься ничего хорошего!» Так ведь нет! Ноль внимания, ноль желания и ноль заинтересованности в происходящем. «Возможно, он просто пошёл на работу… в отличие от меня» — растерянно подумал Хэнк, решив, что в таком случае ему стоит вернуться как-нибудь в следующий раз.       Уже собравшись было поддаться воле судеб и отправиться обратно к гладкой гранитной лестнице, Хэнк на всякий случай дёрнул за испачканную в отпечатках пальцев дверную ручку. Сделал это скорее уж от навалившегося камнем отчаяния, нежели в попытке добиться хоть какого-либо значительного результата, однако ожидания его обманули. Нехотя щёлкнув врезным замком, дверь всё-таки поддалась на уговоры и с тихим протяжным писком медленно отворилась, демонстрируя Хэнку все секреты своего внутреннего мира. Все разбросанные вещи, всю разбитую посуду и каждый испачканный в грязи сантиметр пола. «Что за?.. Хэнк настороженно сделал шаг вперёд. Изучив беглым взглядом не самую гостеприимную атмосферу, по началу он даже наивно предположил, что, возможно, оказался предан своей дырявой памятью и случайно перепутал квартиры. «Ведь даже дикий кабан не сможет устроить такой беспорядок намеренно. Вот уж точно — мусорные хоромы».       Возможно, усомнившись в путаных показаниях своей застоявшейся памяти, Хэнк попытался бы спуститься обратно к вахтёрше и уточнить, в какой именно квартире располагается его лучший… бывший… товарищ. Мало ли, вдруг тот вообще живёт одним этажом выше, а раскинувшиеся перед глазами красоты такого направления искусства как «деструкция» на деле относятся либо к недоделанному кем-то ленивым ремонту, либо к первому в мире частному музею для грязнуль. «Кстати, вполне перспективное направление для бизнеса. В Америке на каждый плевок найдётся по ценителю». И ведь поспорить с данным суждением непросто, однако Хэнк слишком уж быстро разуверился в своих инновационных предположениях. Не потому что опомнился или прислушался к голосу разума, который выкрикнул возмущённое: «Чего, блять?», а потому что заметил вдалеке валяющийся на полу знакомый рюкзак, из которого столь кокетливо выглядывала старая измятая рубашка. «Просто совпадение», — мрачно подумал он, попытавшись сделать настороженный шаг назад, но чуть было не споткнувшись о подковылявшую откуда-то из-за угла Поцелуйчик. — Привет, красавица, — с доброй улыбкой поздоровался Хэнк, почухав сонную собаку за правым ухом. — Ты только что проснулась что ли? А хозяин твой где?       Как ни странно, Поцелуйчик на ответ не расщедрилась. Взглянув на Хэнка умными чёрными глазами, она ласково уткнулась мордой ему в руку и, завиляв длинным пушистым хвостом, взялась увлажнять его шершавую ладонь своим мокрым как губка носом. «Быть может она голодная?» — Хэнк осторожно присел рядом. Пока Поцелуйчик занималась тем, что внимательно выискивала припрятанную, как ей казалось, вкуснятину в чужом кармане (вероятно почувствовала в нём запах сосисок, купленных для Сумо прошлым вечером), он бегло пробежался ладонью по её животу, проверяя, набит тот или нет. Ссора ссорой, а вот оставлять животных без еды нельзя; не должны они принимать участие в чужих склоках и оттого незаслуженно страдать. Собаки — они ведь как дети. Всё прекрасно понимают и чувствуют, пусть и не могут сказать об этом напрямую, а значит не стоит пренебрегать их состоянием и на всякий случай убедиться в том, что питомец хорошо питается. Как минимум не остаётся без завтрака.       Опасения оказались напрасны. Судя по раздутому животу, а также по прицепившимся к клыкастой морде крошкам, Поцелуйчик только недавно закончила свою утреннюю трапезу, после чего решила переварить всё съеденное во время короткой сладостной дремоты. Вон — у неё к ошейнику даже прицепился какой-то испачканный в чернилах мусор, что расположился под не очень удобным углом и явно вызывал у собаки дискомфорт, заставляя её из раза в раз беспокойно трясти головой. «Бедняга. Давай я тебе помогу», — Хэнк в стороне решил не оставаться. Ослабив розовый кожаный ремешок, аккуратно выцепил из-под него сложенную в четыре раза бумажку и небрежно осмотрел ту с разных сторон. На первый взгляд — обычная мятая записка. На второй тоже. Возможно, какой-то черновик, а может и забытый список продуктов. Ничего примечательного и интересного, что могло бы привлечь чужое внимание, а значит и тратить на неё своё время не стоило. Потому сперва Хэнк собирался просто запихнуть её в карман, чтобы по возможности выкинуть в ближайшую урну, да только когда он уже почти потерял к находке всякий интерес, его внимание привлекло собственное имя, неразборчиво выведенное среди прочих бессмысленных слов.       «Интересно, кому это он решил обо мне написать?» Осмотрев комнату в самый последний раз и жестом приказав Поцелуйчик держать всё увиденное в строжайшей тайне, Хэнк принялся поспешно разворачивать измятый лист. Читать чужие письма — это некрасиво, но в конкретно сложившейся ситуации он единогласно решил, что никому не станет хуже от бегло изученного послания, в котором он же сам и упоминался. Более того, в каком-то смысле Хэнк даже был крайне уверен, что найдёт о себе много нехороших слов, так как по началу вообще принял увиденное за вырванную из личного дневника страницу, на которой Коннор вполне мог поносить человека, к коему испытывал самую праведную ненависть. А в том, что страница принадлежала ему, никаких сомнений не было — этот беспокойный почерк Хэнк видел уже не впервой. «Ну, может обнаружу несколько забавных деталей, которые смогу впоследствии использовать при разговоре», — подумал он, вчитываясь в первый абзац и визуализируя всё новоизученное в своей голове.       Правда, реальность оказалась куда более жестокой сукой.       «На самом деле я вообще не имею понятия, как должны начинаться подобного рода послания. Есть какой-нибудь шаблон или особая формула? Я спрашиваю, потому что не сумел найти ничего похожего в Гугле, а значит буду действовать экспромтом и вываливать то, что первое придёт в голову. Эй, это же моё предсмертное письмо, правильно? Имею право на эксперименты. Смотри, я даже вставлю сюда красивую цитату: «Не могу решить, стоит ли мне остаться, потому что я запутался в своих мыслях. Я колеблюсь, стою между тем, кем я мог бы быть, и тем, кто я есть». Это вроде строки из Ницше, правильно? Или, погоди… нет, это Мика Релокейт. Группа такая, советую тебе хоть раз послушать для общего развития. Кстати, недавно совсем распались, представляешь? А я ведь так хотел сходить на их последний живой концерт…       Прости, мне трудно собрать все свои мысли в кучку. Пишу это дерьмо всего спустя несколько часов после того, как выбрался из больницы и ещё не до конца воспринимаю реальность во всех её красках. Не хочу переходить к сути сразу, но в противном случае всё моё нытьё затянется как минимум на пять страниц, а мне просто в падлу превращать трогательную эпитафию в нудные мемуары, так что постараюсь ограничиться всего одним листом, дабы не тратить ни моё, ни твоё время. (Хотя куда мне теперь торопиться, правильно?) В общем, забудь всё, что я до этого написал, хорошо? Не знаю, закрой верхнюю часть рукой и давай попробуем начать сначала. Сделай вид, что всего этого словесного поноса не было и поехали по новой.       Итак, привет, мам. Как у тебя дела? Можешь не отвечать, потому что это письмо, а не блядский телефон, так что я всё равно уже не смогу тебя услышать. Да и навряд ли ты будешь светиться от счастья, когда узнаёшь, что твой сын решил покончить с собой, правда? Ой, вот только не делай такое лицо, как-будто ты крайне удивлена. Мы ведь оба прекрасно понимали, что когда-нибудь этим всё и закончится. Или что, ты на полном серьёзе считала, что я найду себе красавицу-жену и заведу двух очаровательных детишек? Отращу длинные усы, куплю несколько загородных домов и благополучно продолжу дело своего отца по продаже недвижки? Блин, да я бы скорее от скуки вздёрнулся, чем решился таким вот образом провести остаток своей разгульной жизни. Планы… несколько изменились и именно поэтому ты сейчас держишь в своих трясущихся от плача руках весь этот бред сумасшедшего.       Пожалуйста, ни в коем случае себя не вини. Пообещай, что не будешь. Давай, я жду. Даже специально сделаю небольшую паузу в написании этой хуеты, чтобы ты остановилась и громко сказала: «Я ни в чём не виновата». Всё же поступок, который я совершил, никоим образом не связан с тобой или с папой. Для меня вы всегда были и будете идеальными родителями, так что утри, пожалуйста, слёзы и погладь себя по голове. Мам, ты большая молодец! Спасибо за то, что очень старалась дать мне достойное воспитание и превратить из простого апатичного сопляка в полноценного члена нашего общества. Прости, что я так и не сумел им стать. Поверь, мне правда перед тобой стыдно. Я ведь всегда был очень проблемным ребёнком, из-за которого почти четверть семейного бюджета уходила на частных психологов и психотерапевтов. И да, я прекрасно понимаю, сколько неприятностей доставил тебе по мере своего взросления, ведь уж кто-кто, а ты точно не заслужила такого неблагодарного сына как я. И знай, что я очень тебя люблю       Теперь давай перейдём ближе к делу и поговорим о более нагоревших вопросах. Тебе, наверное, всё-таки интересно, что же сподвигло меня на такой серьёзный шаг. (Это, кстати, игра слов. Заценила? Типо, шаг на суицид и шаг с крыши. Двойное значение! Ладно, похуй, забей). Я всё тебе расскажу, только пообещай заранее, что папа об этом не узнает. Конечно же, у меня нет никакой возможности проконтролировать твой длинный язык, но я всё равно хочу попросить, чтобы всё сказанное далее оставалось в строгой тайне. Мам, пожалуйста, ибо это то самое признание, которое не каждый мужчина способен пережить с должным спокойствием. Мне и без того стыдно, что на момент своего прыжка с крыши я продолжаю носить фамилию нашей семьи, поэтому не заставляй переживать меня ещё больше. Ты ведь не хочешь только усугубить и без того патовую ситуацию, правда? Надеюсь, что это так, потому что ты единственная, кому я могу доверить нечто настолько сокровенное.       В общем, дело в том, что я… по всей видимости оказался слегка голубоват. (Если ты понимаешь о чём я). Понятия не имею насколько сильно, но, полагаю, что не больше, чем на один или два процента, хотя самого факта это не отменяет. Да, мам, я влюбился в другого мужчину. Скажу в кого — не поверишь. Прикинь, в Хэнка Андерсона. Знакомое имя, не так ли? Конечно же ты его знаешь, в конце концов именно он не дал мне разбиться насмерть семь лет назад, когда я чуть было не уебался с двенадцатиэтажки. Хах, получается, он просто отсрочил неизбежное. Знаешь, и не зря! Мы ведь с ним так близко сдружились! И в караоке ходили, и роллы вместе ели. А на день рождение я его в стриптиз-клуб отвёл. Круто, да? Правда, приревновал к стриптизёрше, но это совсем не имеет значения. Важно лишь то, что Хэнк наконец-то сумел разбавить моё одиночество, и если бы даже небеса мне дали ещё шанс, то я бы обязательно попытался сдружиться с ним вновь.       Я думал, что у меня есть определённая вероятность добиться от него ответных чувств. Теперь-то я понимаю, насколько тупо это звучит, ведь Хэнк был женат и никогда не давал лишнего повода к нему подкатить, но я… я всё равно пытался. Ты ведь сама говорила мне, что всегда нужно прилагать усилия. Мам, клянусь, я очень старался, но всё оказалось бестолку. Хорошо, что тебя тогда рядом не было и ты не видела моего позора. Не видела, с каким отвращением посмотрел на меня Хэнк во время нашей последней встречи, когда я его поцеловал. Посмотрел как на кучу гнилого мусора. Мне стало та-а-ак стыдно, я ведь не хотел, чтобы он плохо обо мне думал. К сожалению, теперь уже слишком поздно что-то менять. После «таких» взглядов люди уже никогда не общаются с тобой на равных. Какая там любовь? Я ведь теперь не могу даже вернуться к статусу-кво и вновь попытаться стать с ним друзьями. Я окончательно разрушил всё, что успел с ним выстроить, мам, и этого уже ничто не исправит.       Я знаю, о чём ты сейчас думаешь. Что я веду себя будто какая-то наивная малолетняя пиздючка, которая влюбилась в первого подсевшего за её парту мальчика и уже распланировала всё их совместное будущее. Представила пышную свадьбу, пятерых детей, десятерых внуков и счастливую обеспеченную старость на берегу Атлантического океана. А потом «бац» — мальчик внезапно пересел к её лучшей подруге. И всё, и конец. Здравствуй долгая, однодневная депрессия и песни Бенедиксиона на репите. Поверь мне, я с тобой полностью согласен. Сам понятия не имею, чего это вдруг на меня нашло. Честно, сперва я даже всей душой его ненавидел и пытался вывести на эмоции, однако потом… мам, я понял, какой он замечательный. Хэнк такой добрый, такой заботливый и такой красивый. И с каждой нашей последующей встречей я всё больше и больше в него влюблялся. Буквально смаковал каждую минуту приватного общения и очень хотел сблизиться. (Потому что только с ним я чувствовал себя настоящим. Чувствовал себя живым). Но… ты ведь меня знаешь, не так ли? Я опять всё испортил…       Как бы то ни было, но я уже не могу ничего с этим поделать. Я устал. Все мои попытки вернуть былую близость потерпели позорное поражение, а шанс на успешный финал с каждым разом становился всё более и более прозрачным. Да и Хэнк, в отличие от меня, не способен вот так запросто сменить свою ориентацию и перешагнуть черту дружеского общения. Вероятно, теперь он меня просто ненавидит. (И поделом). Но знаешь, даже несмотря на такой внезапный разрыв, я всё равно продолжаю его любить — даже больше, чем свою собственную жизнь. «Но Коннор, ты просто запутался», — скажешь ты, но нет, мам. Это не просто какая-то ебанутая одержимость. Сперва я тоже полагал, что с течением времени мои чувства просто угаснут, но как бы сильно я не старался его забыть, ничего не получалось. А теперь, к сожалению, уже слишком поздно принимать обдуманные решения. Слишком поздно.       В общем, прости меня, пожалуйста, за всё. Знай, что я тебя тоже очень и очень люблю. Если хочешь, можешь продать все мои вещи. Там куча брендового шмотья, а лишние деньги лишними не бывают, правда? Все хранящиеся в ящиках документы сожги, а прочую компьютерную гарнитуру просто выкинь на мусорку — она всё равно не годится для повседневного использования. Ключи шифрования можешь стереть, а ноутбук передать Алисе — пусть играет в Симс. (Желательно, очисти его от всего того компромата, который я собирал почти в течении двух лет. Не думаю, что ей понравится смотреть на голые фотки политиков и знаменитостей).       И последнее. Можешь считать данную просьбу моим предсмертным желанием, но это очень важно. Не думай, что я не знаю, чем ты планируешь заняться уже через пять минут после того, как закончишь читать это письмо. Во-первых, нет, я не сообщу тебе, где именно Хэнк живёт. Во-вторых, даже не смей впутывать его в это дело. Поняла? Никакого самосуда! Мам, я серьёзно. Он — это последний человек, который должен узнать о моей смерти. Ни сном, ни духом. Ну а если вдруг поинтересуется, скажи, что я переехал жить в Россию к бабушке в Иркутск. Захочет связаться — пусть пользуется голубиной почтой. Ты же в свою очередь даже не вздумай его выслеживать. Пожалуйста. Потому что я прекрасно понимаю, что ты попытаешься это сделать, но он-то уж точно ни в чём не виноват. Я сам решил перейти Рубикон и сам поплатился за свои ошибки. Хэнк всего лишь понял, какое я ничтожество и просто поступил так, как поступил бы любой здравомыслящий человек.       P.S. А если я всё же попаду в Рай — что крайне маловероятно, ведь Бог геев презирает — и Хэнк в скором времени окажется там же (далеко не по собственной воле), то, клянусь, я буду дуться на тебя всю свою загробную жизнь. Мам, я предупредил. Это не шутки.       P.P.S. Кстати, интересный факт. Уверен, что эта информация тебе и даром не сдалась, но раз уж я всё равно собираюсь унести все секреты с собой в могилу, то напоследок расскажу хотя бы тот, что произвёл на меня наибольшее впечатление. В общем, как-то раз я ходил к Хэнку в гости. Не спрашивай зачем, у нас были с ним свои личные дела. И нет, мам, я ходил к нему не трахаться, а просто попить чай. (Безо всякого пошлого подтекста). Почему ты вообще думаешь, что у нас с ним что-то было? (А если не думаешь, то я крайне разочарован тем, что ты в меня настолько не веришь. У меня ведь были шансы, пусть и мизерные). Так вот, ты удивишься, но, прикинь, оказывается, что он рычит, когда конча-*страница обрывается*       «Он рычит, когда кончает…» — сухо закончил за него Хэнк, сжав жалобно хрустнувшее письмо в своей правой ладони. Его тихий, охрипший от невесть чего голос вновь отскочил от стен полутёмного коридора, воссоздав пусть и невнятное, но такое же выпавшее из жизни эхо, что энергично изучило собой всё доступное пространство и, совершив элегантный реверанс, врезалось в уши острыми ржавыми гвоздями. «Больно». Настолько больно, что не отреагировать на данное происшествие мучительным вздохом оказалось чем-то нереальным. Вот только если раньше Хэнк пытался как можно скорее отвлечь своё внимание чем-то незначительным, то теперь он просто беспомощно пялился в одну точку, позволяя жгучей рези упорно добираться до мозга. А потом последовала тишина. Та самая — гробовая, какая преследовала Хэнка вот уже на протяжении всей минувшей недели, прерываясь разве что назойливым и противным писком, больше походившим на плач неисправного слухового аппарата. Если говорить честно, то, порой, ему вдруг начинало казаться, будто бы это лопались барабанные перепонки, однако со временем все звуки возвращались на место, отчего причин для паники более не оставалось.       «Надо же, я, наверное, начал сходить с ума», — подумал про себя Хэнк, продолжая безразлично изучать мятый клочок бумаги. Делал это с таким серьёзным и сконцентрированным лицом, будто бы что-то ждал в ответ и не собирался прерывать своё занятие до тех пор, пока не получит желаемого. Неважно что — фокус, трюк, загадку или анекдот. Что угодно, лишь бы в достаточной мере несуразное, дабы заставить себя породить сомнения о реальности данного мира и очередной раз очнуться на полу старого доброго полицейского департамента. Да, в окружении смеющихся коллег и да, под пристальным взором обеспокоенного нудящего Джеффри Фаулера, но как можно дальше от всего этого ужасного и неправильного мира. Этаких отголосков проклёвывающегося соматического расстройства или нейрокардиогенной синкопы. «Потому что мне всё это кажется. Я снова заснул на работе. Это… это всё точно нереально. Точно очередной обман воображения. Пожалуйста, пусть это будет кошмар. Пожалуйста, пусть я просто окажусь сумасшедшим».       Однако окружающая его реальность не собиралась превращаться в пепел, как то произошло ранее с солнцем, чайками и сиренами. Наоборот, она как будто бы стала забористей, и в купе со всеми прочими неизбежными трудностями добавила ещё и покалывание в области грудной клетки, как бы тем самым говоря: «Видишь? Это тебе не кажется! Это всё на самом деле реально! Давай, покажи свою реакцию! Покажи, как ты начнёшь сходить с ума». И Хэнк показал — улыбкой. Нет, ситуация не казалась ему хоть сколько-нибудь смешной или весёлой. Вместе с прочитанным окончанием письма, которое, вроде как, должно было разбавить депрессивную атмосферу основного посыла, оно сыграло своеобразного роль несущегося по бушующим волнам бумажного кораблика. То есть Хэнк улыбнулся, потому что Хэнк попытался проявить реакцию. А проявить реакцию он решил для того, чтобы хоть как-то дать себе понять — он всё ещё живой.       Тем же временем, продолжая пялиться на торчащие из сжатого до онемения кулака обрывки бумаги, Хэнку внезапно показалось, будто бы он на секунду переместился на улицу. Как, когда и каким боком — неясно, но крохотные дождевые капельки отчётливо приземлились ему на лицо и тонкими солоноватыми дорожками потекли по побледневшим от ужаса щекам. «Может крыша протекает?» — растерянно подумал он и медленно приподнял голову. Но нет, потолок был в целости и сохранности — без намёка на какие-либо влажные пятна, характерные для скопившейся под ним воды. «Тогда что капает? — Хэнк в негодовании вытер лицо. — Что ещё за глупости? Я ведь могу прикоснуться к ним пальцем. Это точно не галлюцинация». Да, точно была не галлюцинация. И только спустя десять секунд полной раздумий тишины до него наконец дошло — то были его непрошенные слёзы.       В тот же миг всё неизбывное горе было тотчас перехвачено паникой, а паника непримиримой ненавистью. Ненавистью ко всей несправедливости этого мира. Ненавистью к себе. К своему поведению, к своим блядским взглядам на жизнь и к своей ебучей тупости, какой не сумел бы похвастаться ни один двоечник в мире. «Хэнк — ты идиот, — сказал он сам себе, сглатывая влагу при каждом движении губ. — Ты такой придурок. Тупорылый, отсталый, агрессивный придурок, которому нельзя общаться с людьми. Которого надо изолировать от этого общества и… и посадить на цепь где-нибудь на необитаемом острове». И это ещё мягко сказано. С такими самокопаниями можно было написать целую книгу под названием: «Хэнк Андерсон — худший человек во вселенной». Человек, который строил из себя невесть что и который пришёл к неутешительному выводу, что он нихуя в этой жизни не понимает. — Почему?.. — закончить предложение не удалось. Слёзы, сдавившие собой иссохшее от растущего беспокойства горло, не дали выдавить из лёгких весь оставшийся в них воздух, из-за чего Хэнк лишь довершил сказанное придушенным хрипом и надрывно закашлялся. Скомкав чуть промокший в поте лист в своём увесистом кулаке, он порывисто прочистил глотку и, попытавшись сглотнуть ставший поперёк гортани ком, перевёл свой взгляд на бетонную стену.       «Почему? — отозвался вопрос в его воспалившемся сознании, однако теперь эха за собой не оставил. На самом деле изначально Хэнк планировал спросить: «Почему ты решился на этот шаг?», однако немного погодя он попросту понял, что не может удостоить первое слово целиком и полностью столь… тупому вопросу. Очевидному! Но на деле их была ещё целая куча: «Почему так произошло? Почему, блядь, именно так? Почему именно в нашем случае? Почему именно со мной? Почему именно с ним? Почему никак иначе? Почему? Почему? Почему?» — Почему, блядь? — злобный рык смешался со звукам удара, а после оказался подыгран хрустом посыпавшейся штукатурки. На бледной стене парадного холла осталась характерная вмятина. Неглубокая, но дело поправимое, ибо Хэнк останавливаться на достигнутом не стал.       Вскоре воздух наполнился характерными отголосками ударов. Под беспрерывное: «Блядь… блядь, блядь, блядь! Коннор, блядь, нахуя…» — Хэнк продолжал издеваться не только над бетонной поверхностью, но и над своими костяшками пальцев, что уже на пятой попытке доказать своё лидерство пустому холлу превратились в чавкающую кровавую кашу. Знал ли он о том, что вчера видел Коннора в самый последний раз? Мог ли вообще об этом подумать? Засунуть поглубже свою высокомерную отрешённость и хотя бы на секунду представить, к каким последствиям приведёт его халатность по отношению к этому мальчику? «Нет, не мог». Как шизофреники, которые не способны воспринимать оптические иллюзии, так и долбаёбы не могут правильно мыслить наперёд, ведь на то они и долбаёбы. Эгоистичные долбаёбы, что могут часами напролёт трепаться о своей заботе по отношению к окружаемым, но при этом смешать с грязью самого нуждающегося в поддержке человека. И Хэнк был именно таким же, что его очень и очень бесило. «Что мне, блядь, с этим делать? Как, сука, жить дальше? Как перестать чувствовать к себе хоть что-то, помимо злости и отвращения?». Ну, ответа на этот перечень вопросов не существовало даже в теории. Хэнк был рассержен и руководствовался исключительно негативными эмоциями, что не давали ему перестать себя корить, а потому единственное, что ему оставалось делать — это срывать свою агрессию на ни в чём не виноватой стене.       «Хэнк, успокойся… — ровный уверенный голос решительности, что раздался чуть ли не из-под самых глубин разбитого сознания, прервал беспорядочную истерику и помог самую малость собраться с мыслями. — Глубоко вздохни и перестань сходить с ума. Паникой ты делу не особо поможешь, так может угомонишь свою истерику и обратишь внимание на детали? Ты же блядский коп. Шевели извилинами. Думай».       «Какие, к хуям, детали? Закрой свой пиздак», — мысленно огрызнулся Хэнк, царапая на предплечье кожу. Какой вообще смысл пытаться изучать обстоятельства, если их следствие ничто не сможет отменить? Так ли радостно будет родителям погибшего ребёнка знать, почему их дитя направилось к колодцу, в котором случайно утонуло? Так ли счастлива будет девушка встретить лицом к лицу убийцу своего суженного, что поступил подобным образом ради пары баксов, на которые хотел купить хлеба? Поебать на обстоятельства. Пусть они нахуй идут. Пусть нахуй идёт весь этот ебанутый мир с его ебанутыми законами подлости. Жизнь, спасение, шанс — всё это ебучий бред. Для тупорылых малолетних уебанов, которые так наивно рассказывают другим людям свои ссаные сказки про добро во всём мире. «Ебаный блядский бред», — рыкнул Хэнк и уже хотел было украсить измазанную в крови стену очередным отпечатков своего кулака, пока не заметил лёгкое очертание влажного следа на ламинате. Не от его подошвы…       «А когда… начался дождь?» — недоумённо подумал Хэнк, опустившись на одно колено и прикоснувшись похолодевшими от нервов пальцами ко всё ещё мокрому отпечатку подошвы мужских осенних кроссовок. Если ему не изменяла память — что, естественно, могло произойти из-за всё тех же проявлений фрагментарного недосыпа — то когда он пытался поймать свободное такси (телефон-то не работает, звонить неоткуда), на улице всё ещё было сухо. Не солнечно, конечно, ибо грозовые тучи уже бойко окружили собой город и безостановочно надвигались прямо к центру главной площади, однако первая морось сумела застать его только во время дороги. «А это произошло около сорока минут назад», — потерянно подытожил Хэнк, вглядываясь в циферблат висящих на стене часов в форме чёрно-белой мозаики.       Сколько должна держаться влага на шпонированном ламинате — он также не имел ни малейшего понятия. Если же брать в расчёт температурный режим, открытое настежь окно и циркулирующую через него вентиляцию, то, вероятно, не дольше двух-трёх часов, так как водонепроницаемое покрытие придумали ну ни за хуй собачий. Также стоит отметить, что Хэнк даже при всём своём желании так и не сумел отыскать ни одного сырого следа на лестничном пространстве, а значит если кто-то в квартиру и приходил, то ушёл он из неё не позднее, чем полчаса назад. Собственно, события никак друг с другом не перекликались и могли развиваться только двумя обособленными путями: либо кто-то действительно воспользовался отсутствием Коннора и пришёл ограбить его в этот промежуток времени, либо же сам Коннор был здесь примерно в районе девяти часов утра. А если учесть, что на тумбочке в прихожей до сих спокойно лежали кошелёк, кредитная карточка и бережно укутанный в салфетку брелок в виде счастливой овчарки, оставалось надеяться на то, что… — Что ты всё ещё наверху, — закончил обнадёживающую мысль Хэнк, вымученно поднимаясь на ноги и вытирая испачканные в крови руки о джинсы.       Реакция не заставила себя долго ждать. Выкинув на пол остатки того, что парой минут ранее являлось трагичной предсмертной запиской, Хэнк резво кинулся в сторону лестничных пролётов, после чего за считанные десятки секунд преодолел расстояние в оставшиеся семь этажей. На ходу переступая через каждую вторую ступеньку, он уверенно добрался до ведущей на крышу двери и, выбив её своим мускулистым плечом, взялся бегло оглядываться по сторонам. «Блядь… только не это!» За всё то время, пока он продумывал план по привнесению запоздалых извинений, мелкий осенний дождик успел набрать обороты и преобразовался в самый настоящий ливень, обременяющий любые визуальные поиски. Не такой уж и обильный, каким мог показаться на первый взгляд, но дальность видимости всё равно оставляла желать лучшего, из-за чего приходилось горбатиться и по-глупому щурить глаза. «Твою мать, я его не вижу…» — на мгновение Хэнк чуть было не потерял надежду. Проделав вперёд ещё несколько шагов, он миновал одну из крышевых котельных, благодаря чему смог обратить внимание на огороженную часть пространства, что по очевидным причинам не была доступна его обзору ранее. И тогда Хэнк увидел его.       Коннор действительно стоял на самом краю обрыва. Мокрый, трясущийся от холода и понурый, но пока ещё живой. (А «пока» — это очень важное слово). Пристально глядя вниз своим недоступным для оценки взглядом, он медленно покачивался из стороны в сторону, будто бы уже заранее высчитывая, под каким углом ему будет сподручнее падать. «На асфальт или на травку? Спиной или животом? Молча или с криками?» И Хэнк не сдержался. Всё ещё воюя со сбившимся после стремительного бега дыханием, он измученно выпрямился во весь свой высокий рост и, совершив ещё один неуверенный шаг по направлению к своей цели, громко позвал Коннора по имени. Сделал это так, как только смог сделать в той непростой ситуации, не жалея охрипших голосовых связок и чуть ли не надрывая свой голос до раскатистого рёва. И тем не менее, парень не обернулся. Наоборот, плотнее заткнув свои уши глушащими любой фоновый шум айрподсами, он недоверчиво замотал головой и, сократив расстояние между собой и пропастью, медленно приподнял правую ногу.       Казалось, в тот миг время и замерло. Твёрдая сырая земля будто бы отдалась изнутри побудительным толчком и заставила Хэнка обострить все свои чувства до такой степени, что он мог поклясться, как услышал стук собственного пульса и как почувствовал жар вскипающей в венах крови. И именно тогда, потеряв всякое понимание об усталости, он незамедлительно кинулся в сторону Коннора. Быстро, безрассудно и беспамятно. Сфокусировав взгляд на одной конкретной точке, отбросил прочь все человеческие качества по типу рассудительности и с рвением нацелившегося на добычу зверя, взялся её нагонять. Так сконцентрировано и так зацикленно, что если бы рядом внезапно пролетел метеорит, Хэнк бы его не заметил — не то сейчас его столь непомерно волновало. Куда большей проблемой стали всё ещё не отошедшие после спринта длиной в семь этажей лёгкие, что категорично отказывались хватать достаточное количество кислорода и отчего Хэнк даже перестал на время дышать. Дикий, необузданный страх за чужую жизнь завладел всем его телом и, с одной стороны не давал прийти в чувства, а с другой помогал удерживать равновесие на скользкой из-за дождя грязи. Однако Хэнк был уверен — если бы он даже внезапно поскользнулся и каким-то чудом умудрился сломать ногу, скорости бы он не убивал.       «Я не успею! Я не успею!» — обречённо билось у него в голове, тем самым навевая кошмарные воспоминания пятнадцатилетней давности, когда Хэнк точно с таким же стремлением рвался под осколки падающего стекла. Но если тогда он руководствовался исключительно выстроенным в голове образом самоотверженного и правильного полицейского, то теперь целиком и полностью полагался на зов ноющего сердца, а оттого с куда большей тревогой наблюдал за тем как Коннора перевешивает вперёд. Как мокнут под дождём уже и без того приглаженные влагой волосы и как липнет к его телу светлая рубашка. Как, в конце концов, безвольно откидываются назад исцарапанные в порывах самокопаний руки, за которые Хэнк при всём своём желании не сумел бы ухватиться, иначе рисковал бы по инерции улететь вниз — прямо вслед за тем, кого пытался так рьяно спасти. «Придётся тормозить перед самым краем, — тогда решительно подумал он, выискивая альтернативные методы хвата и не обращая внимания на возмущения собственного тела, что было не способно выдавать такую стремительную скорость без должной подготовки. — Но если начну замедляться, я проебусь. Упущу свой единственный шанс всё исправить и не успею, блять, его поймать. Не успею!»       Но Хэнк успел. В будущем — спустя всего несколько дней после случившегося этим утром происшествия — он ещё задастся для себя вопросом, что же именно помогло ему ускориться на последних пятидесяти футах: чудо, божья помощь или же состояние аффекта, однако факт оставался фактом — Коннор насмерть так и не разбился. Усилия, конечно, приложил и уже почти было оказался вне зоны досягаемости, но стоило Хэнку совершить последний стремительный рывок, как его дрожащая от паники рука миновала границы кровли и дотронулась до чужой спины, после чего вся пятерня пальцев скомкала на той мокрую поплиновую рубашку. Хватка пусть и получилась слабой, а всё-таки смогла предотвратить практически неминуемое падение и заставила забывшегося в своих чувствах Коннора безвольно податься назад. В таком положении он провисел над обрывом ещё около трёх секунд, вслед за чем Хэнк осторожно приобнял его за живот свободной рукой и со всей силы дёрнул на себя, попутно совершив два отступательных шага. Первый вышел уверенным, а вот второй слишком нетвёрдым и под давлением чужого веса заставил невольно оступиться, отчего оба изувеченных тела грохнулись прямо в лужу. Ситуация, казалось бы, бестолковая, да только Хэнк всё равно не сумел сдержать усталой улыбки. Крепче прижав Коннора к груди, он тяжело вздохнул и, вглядевшись в очертания серого пасмурного неба, под конец выдал лишь осипшее: — Я держу тебя, малыш. Держу. *«Лесси возвращается домой» — цветной фильм киностудии Metro-Goldwyn-Mayer 1943 года выпуска с участием Родди Макдауэлла и собаки-актёра Пэла, рассказывающий о дружбе йоркширского мальчика Джо Керраклафа и его колли Лесси. *«Возвращение кота» — полнометражный аниме-фильм режиссёра Хироюки Мориты. Снят студией Studio Ghibli в 2002 году.