capitulo cero / chapter zero

вписка закончилась пипиской (с)

Медленно переступая с ноги на ногу, Картман прижимал Брофловски к себе. Они танцевали в широкой полупустой гостиной, приглушенное грязно-желтое освещение которой отвечало тону ленивого экстаза, в котором пребывали все присутствующие здесь и в других комнатах, на кухне и на лестнице — по всему дому. Всепоглощающий, застилавший сознание, витающий в воздухе меж прозрачных завес сигаретного дыма, скользящий по губам вслед за губами партнера, проникающий в глотку вместе с алкоголем и спускающийся вслед за чужими руками по талии и бедрам. Им было пропитано каждое слово, каждая мысль, каждый вздох — все, чем жили здесь и сейчас, все отвечало этому чертовому вальяжному состоянию транса. Он же послужил причиной тому, что Эрик скользнул ладонями чуть ниже по спине Кайла, сжав меж пальцев плотную ткань его толстовки. Предисловие их спонтанного танца было таким же спонтанным, как и все здесь — точнее, его не было вовсе. Было лишь сближение двух тел в прокуренном пространстве, неловкий хват за талию и медлительные движения в унисон, как будто заранее отрепетированные, но на самом деле они прогоняли их впервые. Вслушиваясь в музыку, глухо раздающуюся по комнате, они продолжали прижиматься друг к другу: молча, крепко и не останавливаясь переступать с места на место. Кайл держался за его плечи и прикрыл глаза, коснувшись горячей щекой груди Эрика, а он держал его за талию, опустив голову на кудрявую макушку. Кто-то бесстрастно наблюдал за их размеренными передвижениями, которые давно перестали попадать в такт музыке. Кто-то перешептывался, кто-то громко разговаривал, пытаясь перекричать и собеседника, и игравший трек, и собственное опьянение, но Эрику не было до этого дела. Все, что волновало его в данную секунду, когда тело Брофловски оказалось впервые ближе дозволенного к его собственному — это запах его волос, который он никак не мог разобрать. Они пахли куревом, мускусным парфюмом и, очень слабо, но шампунем (или это был запах постиранной одежды?); Эрик не смог идентифицировать этот странный симбиоз, однако знал наверняка, что ему это нравилось. Как нравилось держать расслабленного Кайла в руках, нравилось чувствовать тепло его тяжелого худого тела, легкое щекотание его волос на своей коже — все это дерьмо было таким слащавым и отвратительным, но Картман вдруг решил, что может хотя бы раз в жизни позволить себе подобную слабость и удариться в романтику, которая была чужда его черствому сердцу. Кайл легко наступил ему на ногу, но Картман был настолько увлечен, что не заметил этого, а если бы и заметил, то не придал бы значения. Не придал бы значения тому, что этот неуклюжий рыжеволосый ублюдок едва испачкал его новые дорогущие кроссовки, потому что это все было неважно. Неважно, неважно, неважно, неважно; Эрик мысленно проматывал прилипчивое «неважно» раз за разом, когда Кайл, отстранившись от его груди, поднял голову и посмотрел ему в глаза. Картман машинально наклонился к нему, коснулся губами его лба и, коротко поцеловав, спустился к виску и уткнулся носом. Все без слов. Лишь взгляды, одинаково вопрошающие, будто они пытались угадать, кто сделает первый шаг, потому что никто из них не решался выступить первым. Взгляды и руки, эти руки; тонкие, вечно холодные и особенно холодные сейчас — у Кайла и теплые, мягкие, широкие — у Картмана. Пытаясь расшифровать природу хотя бы одного-единственного запаха, Картман вдруг сосредоточился на одной мысли: Кайл страшно обожал эти отвратительные мятные леденцы. Те самые, сладковато-ядреные, от запаха и вкуса которого Эрика тянуло блевать, но сейчас, уловив знакомый запах на коже Кайла, он улыбнулся. Ему нравилось это тоже, а так же многое другое, что составляло Брофловски. Каждая мелочь приобретала прямо сейчас жизненно-важное значение по той простой причине, что…да неважно. Приобретала и все; и хватит копаться у Картмана в голове. Ладонями Брофловски неуверенно провел вдоль рук Эрика и обнял, повиснув на нем. Продолжая лениво передвигаться под давно сменившуюся мелодию, они прижимались друг к другу гораздо увереннее, чем до этого. Положив одну руку Кайлу на затылок, Картман уткнул его носом в свою шею. Щекой он скользнул вдоль его бронзовых кудрей и приоткрыл глаза, уставившись на Крэйга, который все это время внимательно наблюдал за ними. Сидя в дальнем углу комнаты в широком бежевом кресле, в котором обычно сидела мать Картмана, он слегка прищурился и поджал губы, сжимая в руке пластиковый стакан с ромом, который не оставил ни на секунду этим вечером. Свободной рукой он обнимал развалившегося на подлокотнике Твика и отстраненно водил кончиком указательного пальца вдоль его ляжки; обнимал Твика и таранил взглядом Картмана, который, бегло оглядев их двоих, вновь прикрыл глаза и слабо сжал волосы Кайла, пропустив их меж пальцев. Пошел ты нахуй, Крэйг, пошел ты нахуй и дружка своего прихвати — и перестань на меня так таращиться. Все вокруг говорили о чем-то. Пьяные голоса переплетались друг с другом, задавая размеренно-разморенный тон погасшей вечеринки, когда основное действо произошло и плавно перетекло в потухшие, блеклые остатки бывалого веселья, напоминанием о котором служили лишь уставшие тела, смеющиеся глаза и губы, влажные от алкогольных напитков. Да, эти ублюдки не умолкали даже сейчас, когда Картман интуитивно желал тишины, и продолжали свое бесконечное пустословное бла-бла-бла, действуя ему на нервы. Оболочка из слов, прикрывающая пустоту пьяных помыслов, либо же служившая предлогом к заветному уединению в туалете или в одной из спален на втором этаже — вот что это было. К слову, на второй этаж уже действительно кто-то поднялся и наверняка успел быстро и громко перепихнуться, пока Эрик думал о подобном, прижавшись губами к уху Кайла и что-то бессвязно прошептал ему — кажется, что-то про Крэйга. Картман думал об этом, думал о том, о чем частенько думал в последнее время, но он никуда не спешил. Брофловски тихо рассмеялся и приоткрыл глаза. В эту секунду он был необыкновенно (податливым) и нежным, и Эрик мог поклясться, что никогда до этого он не видел Кайла таким. Ни на любой другой вечеринке, ни в школе, ни где-либо еще. Никогда до этого Кайл не позволял Картману дотрагиваться до своего тела, хотя Эрик всегда тайно желал этого, и никогда не улыбался ему так, как улыбался сейчас: расслабленно и удовлетворенно, чуть запрокинув голову назад и приоткрыв рот так, что нестерпимо захотелось поцеловать это отвратительное рыжеволосое чудо. Никогда не смотрел ему в глаза с нежностью и желанием, никогда не дотрагивался до его кожи, никогда не касался своими горячими губами шеи Картмана. Никогда не делал ничего подобного, и Эрик не был уверен, произойдет ли это-это-это когда-нибудь еще, поэтому он хотел растянуть момент долгожданного странного уединения настолько, насколько сам Брофловски ему позволит. — Такер смотрит, — проговорил Картман, не понимая, зачем делает это. Как будто отстраненный тон помог бы ему навести ориентиры и разобраться с тем, что ему делать дальше с неожиданно раскрывшимся ему Брофловски. — Насрать, — пролепетал Кайл и снова рассмеялся; размеренно, вязко и громче, чем в первый раз. Он прикрыл глаза и неосознанно заставил Эрика в очередной раз преодолеть свое напускное равнодушие, которое он был готов швырнуть к ногам Кайла прямо сейчас ради того, чтобы услышать этот смех когда-нибудь еще. Вновь посмотрев на Крэйга, который, отпивая из своего стакана, по-прежнему не сводил взгляд с него и Брофловски, Картман бегло провел ладонями вдоль бедер Кайла. Лишь в качестве эксперимента, в последнюю очередь признаваясь себе в том, что скользнул он ими не ради того, чтобы проследить за реакцией Такера и попытаться разгадать ход его мыслей, а потому что сам страшно желал этого. Слабо сжать крепкую задницу Кайла, с недавних пор ставшей одной из главных причин его бессонных ночей, а затем подняться пальцами выше, задирая его светло-серую толстовку и забираясь под нее — вот чего он желал. Как желал бегло пройтись ладонями по горячей спине, по линии хребта и ребрам, а затем, спустившись к пояснице, снова схватить Брофловски за талию. Он желал этого и многого из того, что уже намечалось в этой сумбурной перспективе, но оставалось по-прежнему мутным, поэтому Картман не торопился, наслаждаясь лишней секундой промедления. Кайл тяжело выдохнул и машинально прижался к Эрику. Кончиками пальцев он в очередной раз провел вдоль рук Картмана и, дотронувшись до его запястий, опустил его ладони себе на ягодицы. Такер усмехнулся и слегка приподнял голову, облизнув губы. Хорошо, пусть будет так. Картман отстранил Кайла от себя и, уперевшись согнутым указательным пальцем ему под подбородок, приподнял его лицо, после чего склонился и поцеловал. Не раз Эрик гадал, какого это — поцеловать Кайла. Закрывая глаза и зарываясь носом в подушку, которую зажимал меж колен, он пытался вообразить себе его губы, его язык, а вместе с ними реакцию Брофловски, если Картман когда-нибудь все-таки решился бы на это. До этой минуты он был уверен, что Кайл бы сразу ударил его, едва ли их губы разомкнулись, и отчего-то эта мысль веселила его: Брофловски заносит кулак и опускает его на щеку Картмана, а ему смешно, несмотря на боль в скуле. Но вместо этого, вместо ожидаемой агрессии и отвращения, с какими бы Брофловски отпрянул от Эрика, Кайл открыл рот шире и смело провел языком вдоль его, коснувшись кончиком нёба. Они по-прежнему двигались в плавном подобии танца, но почти остановились, продолжая лишь сжимать друг друга в объятиях. Картман невольно засмотрелся на тонкую нитку слюны, протянувшейся вслед за отстранившимся Кайлом; отерев подбородок тыльной стороной ладони, он смотрел Эрику в глаза. С трудом сфокусировав взгляд, Брофловски пытался что-то разглядеть в чертах его лица, которые, из-за игры теней в этом приглушенно освещенном пространстве, казались мягче обычного. Едва ли Кайл смог что-то рассмотреть — и в первую очередь из-за хмельного тумана в своих темно-зеленых глазах. Следуя неписаным правилам их с Крэйгом игры, Картман вновь посмотрел на него. Такер подпер щеку ладонью и так же наблюдал за ними; Твик уже задремал на его плече. В этом он был похож на Брофловски, который засыпал почти каждый раз, когда выпивал слишком много, но только не сегодня. Сегодня он, слегка наклонив голову, вел пальцами вдоль щеки Картмана, спускаясь к его шее и оттягивая ворот его футболки. Сегодня он стоял, прижавшись к Эрику, такой расслабленный, оставивший все сомнения, ни о чем не жалеющий; со слегка потрепанными кудрями, глупой улыбкой, такой нехарактерной для него, и легким румянцем на веснушчатых щеках. Сегодня он был в его власти и, казалось, желал этого так же сильно, как желал того Картман. Правую руку Эрик вытянул чуть вперед позади спины Кайла и оттопырил средний палец — нежное послание Такеру, которое он подкрепил своим привычным «отсоси, урод», которое проговорил одними губами. Крэйг показал ему средний палец в ответ и отмахнулся, прикрыв глаза и откинувшись на спинку кресла. — Посмотри на меня. Вкрадчивый тон голоса Брофловски быстро привел Картмана в чувство; лишь для того, чтобы этого самого чувства мгновенно лишить. Эрик приоткрыл рот, чтобы вдохнуть немного душного воздуха, а вместе с ним — осознание своего правдивого существования в той самой реальности, в которой Кайл сам приблизился к его губам. Они остановились. Обхватив ладонями лицо Картмана, Кайл смазано целовал его, плохо справляясь со своим захмелевшим разумом и языком и, наверное, поэтому Картман вмиг решил для себя, что это, черт возьми, было лучшее, что он когда-либо ощущал за свои семнадцать лет. Брофловски явно был пьян, причем непонятно, от чего сильнее: от рома или от возбуждения; или от всего сразу. Слабо пихнув его в грудь, он прижал Картмана бедрами к подлокотнику дивана, стоящего позади спины Эрика. Они подобрались к нему, танцуя в полутемной гостиной, наполненной людьми, которым уже давно было похуй друг на друга — настолько они были заняты разговором или делом. Но больше всего похуй было Картману — и ему было бы похуй, даже если бы весь мир прямо сейчас выстроился в ряд, чтобы внимательно рассматривать их двоих. Все это неважно. Неважно. Похуй. Пусть смотрят. Выставив руку назад, Картман опустился на широкий подлокотник, свободной ладонью придерживая Брофловски за поясницу. Теперь уже Кайл склонился над ним, обнимая за шею; кончиком языка он провел вдоль влажных губ Эрика, размазывая по ним слюну и добавляя новую, после чего снова поцеловал, сильно столкнувшись зубами, но даже не почувствовав боли из-за атрофированного мироощущения. Окружающая их действительность, сократившаяся до размеров того мизерного пространства, которое еще могло сохраняться меж их телами, доносилась до них отдельными фрагментами. Покусывая нижнюю губу Брофловски, Картман различал какие-то мелочи: шаркающие шаги по паркету, бесконечные приглушенные разговоры, сплетенные в неясный гул, отдаленные смешки, доносящиеся, кажется, с лестницы: обкуренные ублюдки явно смеялись над очередным дерьмом в твиттере или где-то там еще. Кто-то, переступая через разбросанные на полу красные пластиковые стаканчики, задел пяткой стоящую рядом полупустую жестянку с пивом и разлил его; Картман уловил резкий хмельной запах, перемешавшийся с прокуренно-мятно-пряным запахом волос и кожи Кайла. Отстранившись, Брофловски слизнул крохотные капли крови с губ. Ему не хватило танцев на сегодня. Подражая Бебе, которая, выпив, любила забираться на широкий журнальный столик и садиться на корточки, медленно виляя задом под музыку, не менее выпивший Кайл забрался сейчас на тот же стол, когда диван перед ним освободили минутой ранее. Картман сел, закинув ногу на ногу и усмехнулся, когда Брофловски гулко щёлкнул пальцами, двинув бедрами. Он сидел на корточках, слегка расставив ноги и положив на них локти. — Могу не хуже Стивенс, — промямлил он, мотнув головой; один из рыжих локонов упал ему на лоб. — Если ты имеешь в виду прыгать на члене, то да, — отстраненно произнес Картман, но Кайл пропустил это мимо ушей. Он прикрыл глаза, лениво виляя бедрами. Эрик внимательно наблюдал за его движениями: как он приподнимает руки, пытаясь изобразить какие-то движения и как затем, взмахнув ладонями, опускает их обратно на колени. Кайл наклонил голову и приоткрыл рот, пытаясь повторить знакомые слова. В нос ударил запах виски и сигарет — кто-то рядом снова закурил, переговариваясь, — а со второго этажа раздавались не то крики, не то ругань, не то стоны. Картман не различал ни слов, ни даже голосов, и едва ли он мог понять кому они принадлежали; да ему это и не нужно было. Пару часов назад он сидел здесь же, на этом диване, перед этим столиком, заставленном полупустыми жестяными банками и пластиковыми стаканчиками. Положив согнутую в колене правую ногу на левое бедро, Эрик страдал от острой точечной боли, которая вдруг тронула его левый висок. Был ли это виски или внезапная мысль о том, что все на этой вечеринке могли смотреть на Кайла и чувствовать к нему то же самое, что чувствовал он сам, не имело значения: он в равной степени злился на все слагаемые, сложившиеся внутри него головной болью как дважды два. Он злился на Кайла, злился на каждого ублюдка в своем доме, злился на мигрень, а так же на то, что из-за этого невыносимого напряжения у него задергался глаз. Сидя напротив развалившегося в кресле Брофловски, Эрик наблюдал за тем, как он печатает что-то; солнечный отсвет торшера, под которым он находился, скользил вдоль стальной рамки его телефона по мере того как он плавно двигался в его красивых длинных ладонях. Картман вскользь вспомнил о том, что однажды сказал, мол, золотой цвет для пидоров; он вертел в руках айфон Кайла и размышлял, что бы ему сказать, чтобы тот обратил на него внимание. Нахмурившись, Брофловски выхватил телефон из рук Эрика, гневно посмотрел на него, а затем ушёл, оставив его с ощущением коснувшихся его ладони прохладных пальцев и непониманием, почему это мимолетное прикосновение так взволновало его. Он хорошо запомнил этот момент: то был первый раз, когда Эрик познакомился со своими сомнениями, о которых догадывался ранее, но надеялся, что никогда с ними не столкнется. Но все же это произошло и с этим уже ничего нельзя было поделать. Подперев тяжелую голову ладонью и запустив пальцы в волосы, Эрик слабо сжал их, продолжая смотреть на главную причину своей душевной смуты. В один момент, точно по наитию, Кайл отвлекся и посмотрел на Картмана; уже в полупьяном состоянии, он не хмурился ему как обычно, но оставался напряженным. Несколько секунд они смотрели друг на друга, пока экран телефона Брофловски не вспыхнул от новых уведомлений, и он не опустил голову. Под его пальцами висок болезненно пульсировал и это рассердило Картмана так же, как факт того, что этот ублюдок продолжает игнорировать его, как делал это обычно — и это тоже злило. Его темно-рыжие кудри приобрели сейчас кроваво-красный оттенок под тёплым отсветом лампы, а молочный оттенок его кожи казался розоватым и необычайно нежным, даже слишком нежным, слишком желанным, слишком…слишком сильно, черт, хотелось дотронуться до него. Присесть рядом, убрать треклятый айфон, в который он уткнулся носом почти сразу же, как переступил порог дома Эрика, и прижаться к Брофловски. Коснуться его тонкого плеча и сжать его, провести кончиками пальцев по мягким щекам — и пусть каждая из его веснушек вспыхнет тем же смущением, какое бы Картман смог испытать сам. Маневрируя меж гневом, раздражением и неожиданно обострившейся любовью, которой он испугался, и больше испугался того, что вообще смог чего-то испугаться, — впервые в жизни — Эрик не смел шевельнуться. Он неспешно разбалтывал остатки виски в своем стакане, гадая: с каких пор его стало волновать все это? Раскрыл ли алкоголь его истинные помыслы, когда он, пусть и контролировал себя, но начинал думать иначе? Стал ли он искренним с самим собой, одурманенный этой разморенной атмосферой, или так было всегда — и даже тогда, когда он тщательно пытался убедить себя, что ему нет ни-ка-кого дела до Кайла? Что ему нет дела до Кайла и нет дела до того, что он забрался на его чистое бежевое кресло с ногами, пятками уперевшись в край, а если ему не было до этого дела, значит, с ним правда творилась какая-то чертовщина. Что происходит? Брофловски улыбнулся, когда подошла Венди и, наклонившись к его уху, о чем-то спросила: вероятно, о местонахождении Марша, потому что Стэн и все, что было с ним связано, были единственными темами для разговора между ними. Он что-то ответил ей и махнул ладонью в сторону кухни; Венди поблагодарила его, дотронувшись до его волос и убрав их со лба — по привычке. Обхватив правую ладонь, Картман глухо щелкнул пальцами и поджал губы, застыв в тупой ярости. Даже эта сука, с которой Кайл обычно перебрасывался парой слов, могла прикоснуться к нему, а он — нет! — С кем этот урод переписывается? — вдруг спросил Эрик, приложив все усилия, чтобы изобразить незаинтересованность и равнодушие; он поднёс к губам стакан и отпил, не отрывая взгляд от Кайла. — С девушкой. — С какой ещё девушкой? Кенни, сидевший рядом, усмехнулся и приблизился к Картману, готовый поведать ему самый сокровенный секрет во всем мире. — Летом он познакомился в Нью-Йорке с одной красоткой и… — Пиздишь, — прошипел Эрик, нахмурившись. — Клянусь. МакКормик выставил правую ладонь перед собой и улыбнулся. Картман недоверчиво посмотрел на него. — Вот как, — мрачно протянул он, чувствуя, как тревога и ревность поднимаются внутри него разрушительной волной; Эрик впервые ощутил это и даже был слегка растерян, но больше всего, конечно же, разгневан. Темно-красный стаканчик тут же был смят его крепкими пальцами и презренно брошен на пол, будто бы Картман пытался швырнуть вместе с ним свою ревность. Ревность ревность ревность. К каждой суке, которая могла целовать его и касаться его лица, шеи, рук, спины, всего тела. К каждой суке, имевшей на него планы, потому что только Эрик мог иметь планы на Кайла и никто больше, блять, никто больше. К каждой суке и к каждому мудаку, которые смотрели на него: внимательно или вскользь, неважно, Картман ненавидел их всех одинаково и ненавидел Кайла вместе с ними за то, что из-за него у Эрика в очередной раз испортилось настроение. Это было два часа назад — с трудом верилось, что за такое короткое время мимо них пронеслось несколько вечностей, за которые поменялось все. Они терялись во времени, а время продолжало теряться здесь, бесконечно искажаясь на глянцевых поверхностях разнокалиберных напитков и в покрасневших глазах каждого, кто находился в непосредственной близости от них. От них с Кайлом, главной причины и центра любого безумия, которое может произойти в этом доме. Нехотя поднявшись, Картман обошел Брофловски, прижался к нему сзади, и, аккуратно обхватив ладонями его лицо, поднял его. Кайл не открыл глаза; он слабо кивнул головой и улыбнулся. Его щеки были бледно-розовыми — и за это Картману всегда нравился пьяный Кайл. Ему нравилось, как понижался его голос, становясь бархатистее, а беглая манера разговаривать сменялась плавностью и неторопливостью. Нравилось, как шумно он вздыхал и закатывал глаза еще профессиональнее, чем обычно, а когда Кайл закатывал глаза, то Эрику сносило голову. Нравилось, как он, изменив своей привычке засыпать на диване с плюшевой акулой (или еще чем-нибудь) под головой, начал танцевать, чем заставил Эрика подойти к нему и молча положить руки на талию, двинувшись с ним в такт. Нравилось, как чуть позже Кайл поцеловал его, жадно и нетерпеливо, и Картман хотел этого снова. Это ожидание тоже ему нравилось. Картман глядел на это чудесное веснушчатое лицо, застывшее в хмельном блаженстве, и ему хотелось делать с его обладателем самые отвратительные вещи. Кончиками пальцев он провел по мягким губам Кайла и скользнул ими в приоткрытый рот; Брофловски тут же сомкнул губы и приоткрыл глаза. Горячим неповоротливым языком он провел вдоль крепких длинных пальцев, пропахших сигаретами, и попытался сфокусироваться на лице Эрика, но картинка перед ним расплывалась настолько, что начинало тошнить. Он закрыл глаза и прикусил кожу Эрика, оставляя на ней неглубокие розоватые следы от зубов. Внутри все бушевало. Расслабленное сознание и уставшее тело обожгло невыносимое влечение, уже давно позабытое. Любая мелочь, приобретавшая до этого значение глобальной катастрофы, вмиг обесценилась, а чувства, что эти мелочи породили, казались глупыми и фальшивыми. Он будто бы обманывался ими, пытался оправдаться тем, что Кайл ненавидит его, что Кайл игнорирует его, что Кайл никогда не позволит ему прикоснуться к себе — и все ради того, чтобы попытаться до конца разобраться в себе и своих стремлениях, которых он почему-то опасался. Ревность, злость, раздражение и многое другое, что он нес в себе всю жизнь, были лишь пылью, мгновением, фантомом — чем угодно, но все это отныне являлось лишь побочным эффектом страданий одного бессердечного юноши, который однажды так глупо и неосторожно влюбился в мальчика, которого знал всю свою жизнь и который…который теперь сидел на корточках, едва касаясь ягодицами его ляжек, и щедро слюнявил его пальцы. Об этом он не мог даже мечтать, хотя Эрик мечтал о многом, в том числе и о том, что касалось Брофловски. Кто-то прошел мимо, несильно пихнув Картмана плечом; на втором этаже вновь ругались. Пьяные уроды были громче обычного и если бы не Кайл, занявший все его мысли и чувства, то Эрик бы давно прогнал всех вон. Не было времени. На это не было времени, как не было времени на размышления, не было времени на сомнения, не было времени на прочую чепуху. Оттягивая до этого каждый миг, сейчас Эрик вдруг ощутил скоротечность времени; как будто стоит ему промедлить дольше обычного, как все вдруг исчезнет подобно миражу. Этого он не мог допустить, нет. Не мог и не хотел. Убрав руку, Картман наклонился и, приобняв Кайла за талию, поставил его на ноги. Брофловски слегка пошатнулся и вытянулся во весь рост, после чего повернулся к Эрику лицом; он стоял на столе, поэтому был выше Картмана и впервые смотрел на него сверху вниз. Руками он обнял его за шею и навалился на него. — Спать хочу, — беспечно улыбнувшись, пролепетал Брофловски и облизнул влажные губы, — отнеси меня наверх. Картман подхватил его под ягодицы, и Кайл тут же обхватил его корпус ногами, от чего Эрик приятно занервничал. — Мне лечь с тобой? — Ага, — буркнул Брофловски и тяжело выдохнул, положив голову Картману на плечо. Из-за сменившегося положения пьяного тела его подташнивало, а веки тяжелели, поэтому он прикрыл глаза, пытаясь ни о чем не думать. Поднимаясь наверх, Эрик услышал, как кто-то прокричал что-то вроде «Че ты доебался до меня? Че ты доебался? Че ты лезешь?» и раздраженно фыркнул. Еще одно мимолетное воспоминание, относящееся к сегодняшнему вечеру, увлекло его. В самом начале, когда еще все только собирались, Картман стоял на кухне, прислонившись спиной к стене и старательно пытаясь поддержать разговор с, кажется, Клайдом. Отмахиваясь от него односложными ответами, Картман сосредоточил все свое внимание на Кайле, который стоял чуть поодаль и разбавлял свой ром соком. Он стоял рядом с Маршем за столом, заставленном бутылками с колой, ромом, водкой, виски и так далее: кому что. Облокотившись об него, они стояли, отвернувшись к окну, пока Эрик рассматривал спину Брофловски, его че-ты-реж-ды блядские темно-рыжие кудри и повернутое в профиль лицо; улыбка, смех, задорный блеск в глазах. Кайл повернул к Стэну экран своего телефона и что-то показывал ему, после чего они оба громко рассмеялись. Картман вцепился ногтями в свое плечо и пнул стоящую рядом на полу упаковку с пивом. Закатив глаза, он неразборчиво выругался и вернулся к своему диалогу с Донованом, но он по-прежнему не клеился. Собираясь с мыслями, Эрик продолжал злиться на Брофловски, который заставлял его ревновать и злиться, хотя у него не было на это никаких прав. Кто они друг другу? Ощутив на себе тяжелый взгляд, Брофловски обернулся и нахмурился, посмотрев на Эрика. Тогда он был трезвым и старался убедить себя, что его не тревожит ни Картман, ни его попытки без слов завоевать внимание Брофловски, и он продолжает игнорировать его на этой вечеринке лишь потому, что сам, как и Картман, недавно обнаружил у себя странное влечение к нему, и влечение это страшно смутило его. Да, черт, это было несколько часов назад, а сейчас Кайл прижимал длинные худые ноги к спине Эрика и обнимал его, пока он открывал дверь своей комнаты, включал светильник на прикроватной тумбочке и укладывал Брофловски на кровать. Сейчас он был страшно пьяным, сонливым, едва соображающим, но от того по-своему привлекательным и настолько горячим, что Эрик был напряжен каждой клеточкой своего тела. — Где мой телефон? — вдруг опомнился Кайл. — В кармане моей куртки, куртка в коридоре. Если пойдешь, то захватишь мне еще Хеннесси, ладно? — Да похуй. Они переглянулись и Картман улыбнулся. Подружка, говорите? У него есть подружка? И никаких вопросов, как его телефон оказался у Эрика в кармане куртки — этот момент он сам не помнил, но помнил сам факт. Картман аккуратно уселся на его бедрах, забравшись ладонями под толстовку Кайла. — Поговори со мной, Кайл, ты весь вечер со мной не разговаривал. — Я никогда с тобой не разговариваю. — Почему? Откуда-то взялись силы, и Брофловски двумя руками схватил его за футболку, резко притянув к себе: — Потому что ты мудак, — прошептал Кайл, и его лицо сделалось серьезным; по крайней мере, он попытался сделать его таковым, — м-у-д-а-к, если по буквам тебе будет понятнее. Он размазал свой невнятный шепот по его губам, скользнув по ним своими и коротко поцеловав. — Вот как ты заговорил, жопа пархатая. В ребяческой манере Кайл показал ему язык, которого Картман без раздумий коснулся своим и слабо прикусил, удовлетворенно отметив сдавленный стон Брофловски. Приоткрыв рот, он поцеловал его, но едва ли Брофловски накрыл ладонью его затылок, пытаясь прижать лицо Картмана ближе к своему, Эрик отстранился. — Поговори со мной. — Не хочу. — А чего хочешь? — усмехнулся Эрик, изогнув бровь, — вот я хочу понять, что ты чувствуешь ко мне, когда обычно игнорируешь меня и злишься даже на мое приветствие, а сейчас охотно целуешь мои губы и, более того, готов раздвинуть передо мной ноги. Кайл засмеялся, прижав тыльную сторону ладони ко лбу. Засмеялся, потому что внутри него все похолодело от внезапного ощущения загнанности в угол, так уязвившего Брофловски. Лишь на долю секунды он протрезвел, но этого было недостаточно для того, чтобы сформулировать ответ. Пьяные мысли вращались в его голове, но он не желал их озвучивать; более того, он даже не желал прикладывать усилия к тому, чтобы как-нибудь их озвучить. Под внимательным взглядом Эрика он провел рукой по лицу, по привычке пощупав кончик носа — так он всегда проверял степень своей трезвости, уровень которой сейчас устремился к нулю, — и улыбался. — Ты знаешь. Вот что он ответил ему. Ты знаешь. Ты знаешь, ты знаешь, ты всегда все знаешь, и знаешь мои влечения лучше, чем я сам. Ты знаешь, что я не просто так это делаю, пусть я и в говно, но я все равно делаю это не просто так, я делаю это сознательно, хотя мое сознание уже давно отъехало. Просто сейчас меня ничего не сковывает. Моя гордость, моя напускная надменность по отношению к тебе, мое самоуважение — все в жопу, Картман, когда ты рядом, а знаешь почему? Потому что я всегда тебя хотел. И поэтому я здесь, поэтому я, устав играть с тобой в молчанку, начал танцевать сегодня, прекрасно зная, что ты подойдешь ко мне; ты ведь не упустишь своего. — Меня хочешь, да? — вкрадчиво спросил Картман, слезая с Кайла. Пожалуй, впервые он не знал что ему делать. Вернее, знал, но смутно представлял себе последовательность своих действий — все казалось таким сумбурным и медлительным, как их танец внизу в полупустой комнате. Ощущая, что в эту секунду намечались смутные ориентиры, он вдруг понял, что вместо того, чтобы направить Эрика на верный путь, они лишь больше путали его мысли. Придя к этому, он запутался еще больше, хотя казалось бы, ситуация была прозаичнее некуда. Картман ухватился за край толстовки Кайла и бережно потянул ее вверх; Брофловски вытянул руки над собой, молчаливо соглашаясь с его действием, а заодно с тем, что неминуемо последует за ним. Вновь склонившись над Кайлом, Эрик, крепко прижав горячие ладони к его коже, провел ими вдоль его рук, груди и живота, изучая каждую чертову веснушку, каждую крохотную родинку, тонкий белесый шрам на его левом плече, а вместе с ними — его тайные влечения, волнение, всколыхнувшее хмельное сердце, и что-то похожее на любовь, которое сводило Кайла с ума так же, как сводила с ума Эрика. Изучал все, к чему он так давно стремился и грезил обладать однажды. Изучал все, что принадлежало Кайлу, а теперь — и ему самому, ведь Брофловски отныне был в его власти. Повиснув на шее Картмана, Кайл прерывисто выдохнул, когда Эрик скользнул влажными мягкими губами по его щеке и спустился к подбородку, слабо прикусив его. — Да…— выдохнул Брофловски, физически ощутив обжигающий румянец на своих щеках. Картман тихо рассмеялся ему на ухо. Сев на кровати, он схватил Кайла за запястья и потянул его на себя; тихо простонав, Брофловски уселся напротив. Каждая смена положения его тела отзывалась легким головокружением и мгновенным помутнением (рассудка) в глазах, поэтому он быстро прикрыл глаза и нахмурился, пытаясь сосредоточиться на своих ощущениях. Думать было тяжело и все, что ему оставалось — лишь прислушиваться к своему телу, которому хотелось близости. Кажется, этим и заканчиваются все вечеринки, когда разум покидает расслабленные тела, и они, страшно одурманенные, соединяются друг с другом сначала в медленном подобии танца в гостиной, а затем — в дьявольском танце на кровати. Обхватив правую руку Картмана подрагивающими пальцами, Кайл приоткрыл рот и провел языком вдоль внутренней стороны его предплечья — там где кожи не было видно из-за татуировок. К слову, обе его руки — от локтей до костяшек пальцев — были украшены черными линиями рисунков, которые, изящно переплетаясь друг с другом, создавали гармонию единого художественного полотна. Его руки сами по себе были произведением искусства: крепкие, длинные и по-своему изящные, несмотря на свою массивность, широкие запястья и плотные плечи, они часто привлекали внимание Кайла. Пытаясь разгадать шифр изображений на его коже, Брофловски раз за разом терпел поражение, выуживая в качестве утешительного приза лишь отдельные фрагменты, больше походившие на иллюстрации к библейским сюжетам. Остальное оставалось в неведении, и сколько бы раз Кайл не разглядывал эти красивые, чуть пухлые руки, ему не удавалось увидеть что-либо еще кроме давно изученных линий. Поэтому он вел языком вдоль этих чертовых рисунков, как будто прикосновение к ним неминуемо приблизило бы его к тем таинствам, которые они скрывали в себе. На его коже не было надписей, за исключением одной. Крохотная, почти незаметная, находящаяся у основания большого пальца, она была на иврите и означала «Ненавижу Кайла». Именно ее сейчас Брофловски коснулся кончиком языка и накрыл губами, после чего поднялся к большому пальцу и погрузил его в свой рот. Свободной ладонью Картман провел по лицу Кайла, убирая мягкие кудри с его лба. Стало невыносимо жарко, хотя Картману было жарко и душно весь вечер, весь этот блядский вечер, когда Брофловски находился от него в такой близости, что мечта совершить задуманное перестала быть непозволительной роскошью. Долгие дни, месяцы, годы хладнокровного игнора и ненависти, оскорблений, злобы: все это дерьмо, которое они пережили, с лихвой компенсировалось сейчас теплым языком Кайла, его губами, плотно сомкнутыми вокруг пальца Картмана, его похотливым взглядом и ладонями, скользящими вдоль свежих влажных дорожек на его предплечье. Эрик был готов простить его уже тогда, когда впервые обнял его за талию, прежде чем они синхронно двинулись в такт музыке, но теперь…теперь он, внимательно разглядывая пунцовые щеки Брофловски, его полуприкрытые глаза и поблескивающие слюной порозовевшие губы, сдался окончательно. Никакого равнодушия, никакого презрения, никакой ярости, никакой ревности — и даже если они через пару дней вновь начнут сторониться друг друга в школьных коридорах, Картману, вероятно, будет все равно, ведь он уже получил желаемое. Отстранив руку, Картман легко пихнул Брофловски, уложив его на спину. С этого момента действия пошли на автомате: расстегнуть ремень, дернуть бегунок молнии, сдернуть джинсы с бедер, раздвинуть Кайлу ноги и, накрыв ладонями его худые колени, наклониться. Пройдясь пальцами по его бедрам, Картман усмехнулся и неторопливо провел ладонью вдоль напряженного члена Брофловски, коснувшись затем кончиком языка головки. Кайл громко простонал, чуть прогнувшись в спине, и схватился за волосы Картмана, с силой сжав их — настолько, что ногтями он вцепился в кожу его головы. Придерживая член рукой, Картман спустился губами по нему к основанию, а затем провел языком вверх и обхватил, двинувшись вниз и помещая его в свой рот. Брофловски закусил губу и вильнул бедрами: приподнявшись над кроватью, он лишь в качестве пробного испытания толкнулся пару раз, пока Эрик, не вцепившись ногтями ему в живот, не остановил его и не отстранился, гневно посмотрев. Влажные губы, легкий румянец на щеках, хмурый взгляд этих потрясающих темно-карих глаз — от одного вида Картмана Кайл тихо взвыл, упав на спину и прикрыв ладонью лицо. Эрик сомкнул губы вокруг его члена и постепенно опускался, погружая его глубже себе в глотку, пока Кайл продолжал наслаждаться и смущаться одновременно, не решая для себя, что же все-таки беспокоит его больше. Кайл смущался того, что вообще мог чувствовать что-то к Эрику, причем не просто чувствовать, а жить каждый день этим поглощающим вязким ощущением отстраненности и беспокойства, которое эти чувства в нем и порождало. Потому он без конца пытался забыться в случайных знакомствах — ну, или почти случайных, как это случилось прошедшим летом в Нью-Йорке. Потому он пытался убедить себя в том, что нет-нет, ему нравятся девушки, что он не может ничего чувствовать к нему, что он не может…не может получать от действий Картмана то удовольствие, которое не шло в сравнение ни с чем, что он мог когда-либо испытывать с девушками. Не мог получать удовольствие от его проницательного взгляда, которым он постоянно сверлил Брофловски на занятиях, от его случайных касаний в кафетерии, от его губ, пропахших алкоголем и сигаретами, которые он накрыл сегодня вечером своими и которыми теперь Эрик уверенно скользил вдоль его члена. От его рук на своей талии, бедрах, заднице; от его пальцев у себя во рту и в волосах. От мыслей о том, как он страстно желает его, а еще желает кричать его имя в перерывах между стонами; кричать, срывая голос, а затем шептать, напрягая растерзанную гортань. Об этом Брофловски думал ранее, думал еще утром, когда, вертя в руках флакон новеньких духов, почему-то подумал, что его пряный аромат понравится Картману. На протяжении всего дня каждое его движение сопровождала мысль о Картмане; он даже как девочка начал вертеться у зеркала, гадая, что лучше надеть для него, хотя до этого Кайл никогда не тратил на подбор гардероба более двух минут. И даже когда он сидел в кресле Картмана, уткнувшись локтями в колени и печатая какую-то чепуху той, к которой он был равнодушен, он думал о Картмане, чувствуя на себе привычный пронзительный взгляд. Кайл думал о том, как он будет трахать его этой ночью даже тогда, когда продолжал придерживаться своей заповеди «не смотри на него, не слушай его, не говори с ним — и пусть ты умрешь от своего влечения, но не делай этого», в которой уже не видел смысла. Впрочем, его там никогда и не было. Закончилось его добровольное воздержание так, как и должно было закончиться: с оглушительным треском и грохотом, с которым рушатся наивные юношеские надежды на нормальные взаимоотношения. С Картманом у него никогда не было и не будет ничего подобного, но знаете что? Кайлу было плевать. Прямо сейчас, когда он сгорал от страждущего возбуждения, под влиянием которого он уже несколько раз признался себе в том, что не проживет больше ни секунды без прикосновений Картмана, ему было плевать. Что будет дальше, что будет на следующее утро, что будет послезавтра, через пару месяцев, через год — плевать. Что будет, то и будет; Брофловски так часто задумывался о будущем, что забывал жить настоящим, жить прямо сейчас, в эту секунду, в отведенный ему момент времени, и он устал от этого. Поэтому ему плевать. Неважно. Похуй. Накрыв пальцами ладони Картмана, которыми тот придерживал Кайла за бедра, Кайл слабо прошелся ногтями по их тыльным сторонам — да, они тоже были в татуировках. С легким придыханием Эрик отстранился от него; прозрачная смазка вытянулась вслед за его губами и тонкой струйкой опустилась ему на подбородок и шею. Забравшись пальцами правой руки под рукав его объемной черной футболки, Кайл вытянул левую руку и накрыл ею затылок Картмана, прижав его к себе и поцеловав. Все свое нетерпение, похоть, остаточную ненависть, которую ощущал по привычке, а так же то возвышенно-прекрасное, что мог чувствовать к Картману, Кайл вложил в их очередное исступленное соприкосновение губ. Размазывая смазку и слюни по их с Эриком губам и подбородкам, он целовал его так, как мог поцеловать только Картмана и никого больше: жадно, жадно, жадно, как будто у него отбирают последний шанс на что-то такое, от чего зависела его жизнь, и он не собирался этот шанс упускать. — Задушишь меня сейчас, — прошептал Эрик, коротко коснувшись кончиком языка уголка губ Кайла. И правда, Брофловски слишком сильно обхватил его шею, забывшийся в своих постыдных настроениях. Что-то пробурчав в ответ, Брофловски отпустил его, скользнув дрожащими ладонями по плечам Картмана. Пьяный Кайл даже смотрел иначе: расслабленно, дурманяще вызывающе и с легким хитрым прищуром. Картман не мог этого объяснить, да и не пытался, даже если бы ему этого хотелось; единственное, о чем он подумал, так это о том, что он, наверное, смотрел сейчас на него точно так же. Считавший доселе себя трезвым, Картман вмиг ощутил легкое головокружение и помутнение в глазах, после которого он уже плохо понимал что-либо в этой жизни. Без промедления перевернув Брофловски на живот, Эрик навис над ним сзади и, почти не касаясь кожи, провел кончиком пальца от его ключиц по шее к подбородку и губам. Переместив ладонь на его затылок, Картман резко оттянул кудри Кайла назад и, задрав его голову, он наклонился к нему, легко прикусив горячую щеку. — К-Картман…— выдохнул Кайл, и за этот вздох, смазанный, нетерпеливый и сказавший больше, чем тысяча слов, Боже, за этот вздох Картман был готов отдать все, что угодно, и даже собственную жизнь. Как и за ощущение щекотавших его кожу кудрей, за эти веснушчатые щеки, плечи, руки; за этот выжидающий туманный взгляд, за эти губы, уже столько раз покусанные этим вечером, за эту упругую задницу, упирающуюся в его напряженный пах, за эту крепкую спину с россыпью крохотных родинок; за всего Кайла в целом. За его раскрепощенность, его обаяние, его взаимность, за его…за него всего, да, за него всего. — Я люблю тебя, — тихо произнес Эрик, сжав его волосы крепче и склонившись к его уху так близко, что коснулся его губами, — и я хочу, жид, чтобы ты знал это. Любит. Он любит его, но не так, как любят остальные, а по-своему. Любит его, дико ревнуя к остальным и каждый раз наблюдая, чтобы руки того, кто обнимает Кайла, не опустились ниже его шеи. Любит его, ненавидя за то, что он Кайл и за то, что он действует ему на нервы всю его жизнь; любит, мечтая при этом свернуть ему шею, чтобы больше не страдать от этого всепоглощающего странного ощущения, покалывающего сердце. Любит, тайно обожая его рыжие волосы, его веснушки, его нос с небольшой горбинкой, его темно-зеленые глаза, его тонкое красивое лицо, его руки. Он его любит, любит, любит — любил до этого, любит сейчас и будет любить дальше, пока либо не свихнется, либо не убьет Кайла, либо…либо пока что-нибудь не изменится. Руки отказывались слушаться; нервно стащив с себя джинсы, Картман облизнул свои пальцы и медленно провел ими меж ягодиц Брофловски. Кайла, чей лоб уже взмок от невыносимой жары, вдруг бросило в озноб от прикосновения прохладных влажных пальцев, а затем — члена. Он машинально подался вперед и закатил глаза, когда Картман аккуратно проник в него. Если ранее они оба во многом лгали друг другу (и себе заодно), то сейчас, пожалуй, впервые были искренни в своих стремлениях. Алкоголь освободил их от будничных стеснений, которыми они неосознанно оградили себя, и заставил поверить в то, во что бы они никогда не поверили. К чему все это привело — уже другой вопрос. Одной ладонью Картман перехватил запястья Кайла и, заведя их ему за спину, с силой прижал к ней; второй же рукой он накрыл кудрявый затылок и вжал Брофловски щекой в мягкое одеяло, пропахшее стиральным порошком и его сожженным стыдом. Набирая темп, Эрик прикрыл глаза и прислушивался к стонам Кайла: изначально тихие и неловкие, постепенно они обретали силу, по мере того как Эрик сильнее стискивал его запястья и сжимал его волосы. Брофловски оказался очень громким: настолько, что Эрик даже предположить не мог, хотя не раз воображал себе его стоны и крики, когда, отвернувшись к стене на этой же самой кровати, закусывал губу и мастурбировал, пытаясь вместо собственной ладони представить ладонь Кайла. — О-ох, б…быстрее… Отрывистый полушепот Брофловски возымел действие. Ухмыльнувшись, Картман отпустил его руки, провел ногтями вдоль спины и, ускоряя движения, вцепился в его поясницу. Второй рукой он по-прежнему держал Кайла за волосы, то ослабевая хватку, то вновь сжимая пальцы. В один момент он приподнял голову Брофловски и, болезненно тряхнув ее, грубо опустил вновь, из-за чего Кайл выругался. Жарко. Было невыносимо жарко. Свободная футболка прилипла к телу Эрика, а на взмокший лоб упало несколько каштановых прядей; ладони похолодели. Кайл вскрикнул, когда Картман вошел до упора и прижался к нему сзади, замедлившись. Он потянулся к своему члену, но Эрик перехватил его руку и обхватил его орган своей ладонью, тут же начав быстро водить ею. Закусив губу, Брофловски схватился за запястье Картмана, пальцами левой руки кромсая ткань пододеяльника; она была такой же влажной, как и их тела, их руки, их губы и одежда Эрика. Комната вокруг него совершила несколько оборотов вокруг своей оси, и Кайл осознал, что он находится в полуобморочном состоянии. Приближающийся оргазм обострил его захмелевшее состояние, подогнав к горлу знакомую тошноту: ему было хорошо и плохо одновременно, и это странное ощущение доставляло ему особое извращенное удовольствие. Картман повернул его лицо к себе и быстро поцеловал, уткнувшись носом Брофловски в щеку; пальцами он зарылся в его мокрые кудри. Мысль, которой он увлекся прежде, чем провести перепачканной спермой ладонью по животу Кайла и кончить вслед, была о том, что ни у кого теперь не будет ни единого шанса обладать Кайлом. Никто и никогда больше не сможет оказаться позади него, никто не сможет хватать его задницу, никто не сможет царапать, целовать и кусать его кожу и губы. Никто не сможет хватать его за волосы, никто не дотронется до его щек, никто не доставит ему того же наслаждения, что и Картман, потому что только у Эрика есть это исключительное право. Никому больше Брофловски не улыбнется так устало и чарующе, повернувшись на бок и закинув ногу на бедро тому, кто мог бы прилечь рядом с ним. Никому больше он не будет так тяжело дышать в шею и никому больше не скажет «Пусть ты и ублюдок, но ты лучшее, что произошло со мной». Никто. Никогда. Никому.