Invisible Forces

— Что с тобой произошло? Я не поверил, когда ты начал дышать. Испугался. Уж очень много ошметков… тебя валялось вокруг. Приятное тепло от костра с одной стороны, прохлада с другой. Уэйд садится и рассматривает незнакомца, который, судя по всему, доставил его сюда. Тот сидит поодаль, и заметно, что его расслабленный вид напускной. — Спасибо. Тело еще болит, но становится все легче и легче. Странно, что именно эта маленькая, замотанная в ткани фигурка сейчас сидит перед ним, а не бьющиеся в экстазе оккультисты, что безумно рады возвращению Дэдпула, своего земного божества. — Их было так много, я еле спас тебя, — взволнованно говорит незнакомец. — Не стоило вытаскивать труп. — Я слышал, как твое сердце бьется. Очень быстро, ты испытывал боль. Иногда необходимо напоминать, что Уэйд такое. Самосожжение, позволять толпе рвать себя на кусочки, резать глотку и до последнего оставаться невозмутимым, ни разу не вскрикнув. Голоса это любят, они кричат за него. — Не стоило, — повторяет он. — Тогда за что благодаришь? — За храбрость и глупость. Незнакомец смеется и придвигается ближе к костру, словно короткая беседа может развеять опасность. Даже с такого ракурса его глаза кажутся странными, немного пугающими, особенно, когда в них отражается пламя, а морщинки в уголках выдают улыбку. Остальное лицо скрыто тканью, она же наброшена на голову, наподобие капюшона, что не скрывает грязные вьющиеся волосы. Ткань намотана довольно изящно, явно удобно, не сковывает движения и не сползает, в нужных местах закрепленная ремешками. Даже ее обилие не скрывает, что парень перед ним довольно худощавый — частая черта тех, кто обитает в пустошах и не понаслышке знаком с голодом. Уэйд тоже поправляет остатки своего одеяния, равнодушно осматривая повреждения, густо пропитавшие ткань кровью. Парнишка следит за ним с интересом и, поймав его взгляд, указывает на бутыль с водой. Уэйд помнит такие, легкие и прочные, то ли для туристов, то ли для спортсменов. Вода чистая, хорошо. Много выпить невежливо, поэтому достаточно пары глотков. — Не стесняйся, — тон подчеркнуто дружелюбный. — Мне больше не нужно, — отрицательно качает головой Уэйд. — А как насчет еды? — Ты не каннибал? — Нет! — и взгляд очень испуганный. Уэйд и сам не любитель человеческого мяса, но не навязывает свои правила, особенно тем, кто ему поклоняется, нуждается в нем. Голоса недовольны, что этот аккуратно обгрызающий с палки обжаренные грибы парнишка смотрит на него без восхищения. *** Парнишку зовут Питер, и он снимает ткани, открывая лицо, когда они покидают территорию песков. Нужно скрываться от смрада, вируса, теплого или холодного воздуха, некоторых осадков и ветров. Уэйд согласен с голосами, что с таким симпатичным лицом не стоит снимать ткани часто, чтобы не притягивать неприятности. Даже глаза Питера нравятся им настолько, что в какой-то момент проскальзывает мерзкая мысль, что их можно достать, выковырять. В сочетании с ровной, хоть и обветренной кожей — это настоящая опасность. Голоса внезапно не пытаются больше навязать какое-нибудь насилие, словно они тоже в растерянности, что не видят ни язв, ни корост. Перед ними точно мутант с хорошей регенерацией. Питер насторожен, но никак не комментирует то, как долго Уэйд его разглядывает. Если настороженность сейчас необходимая для выживания черта, то ее сочетание с дружелюбием обескураживает, ведь он не прогоняет Уэйда, и тот бесцельно идет следом, не вдаваясь в подробности маршрута. У него свой путь, и пока что в нем есть место этому чистоплотному маленькому рейнджеру. Дружелюбие и чистоплотность. Для нового мира из ряда вон, хотя ощущается приятно. — Тебе не стоит идти за мной, я инфицирован, — сказано недостаточно грустно, но и как вранье не звучит. — По тебе не скажешь. Где симптомы? — без особого интереса откликается Уэйд. — Не сам вирус, не касание. Укус паука. С его геномом что-то не так. — Ого, какие слова ты знаешь. Похоже, Питер смущен, но доволен, словно это похвала, а не насмешка, поэтому говорит, глядя в сторону: — Читать люблю. — Умеешь? — Ну, точно, люблю, но не умею, — даже не огрызается, а снова смеется. Движения Питера плавные, но быстрые, и чем больше Уэйд за ним наблюдает, тем сильнее убеждается в том, что перед ним мутант, просто с замершей первой стадией. — Как давно? — спрашивает он. — Несколько лет. — А сколько тебе всего? — Не знаю точно. Привычная картина. — Лет двадцать, наверное, — Питер хрустит пальцами, краем глаза следя за Уэйдом, словно проверяет, вызывает ли этот звук раздражение. — По тебе не скажешь. Снова никакой обиды, только хитрый взгляд. Один из голосов что-то недовольно шепчет. — Я тоже мутант, — добавляет Уэйд. — Верю. Но никогда не видел такой мутации. — Это не совсем она. Но близко. У Питера мало вещей для кочевого образа жизни, но у Уэйда их нет вообще. Откуда бы им взяться, ведь в культ он не вернулся, а пошел следом за незнакомцем. Питер не особо сопротивляется, когда Уэйд предлагает свою помощь и несет вещмешок. Небольшой, но тяжелый. Этот довольный жизнью, явно безумный рейнджер достает Уэйду макушкой до плеча, но сильнее, чем кажется. И сколько бы они не шли, оба почти не чувствуют усталость и двигаются очень быстро, что полезно. *** Слушать голоса не раздражает, они хоть и бывают громкими, но редко доставляют неприятности. Питер болтлив, но не проблемный. Уэйд тоже когда-то болтал без остановки. В новом мире говорить лишний раз не хочется. Словно сотрясать загрязненный воздух и впускать его в свои легкие потеряло смысл. Все еще не спросил, куда они идут. Все еще идут вместе, и Уэйд несет вещи. Около небольшого форта Питер покидает его и уходит на несколько часов, но тревоги, что он не вернется, нет. Вода и еда весьма кстати. А еще дополнительный вещмешок. Уэйд несет оба, игнорируя попытки разделить ношу — ему не бывает тяжело, точно не от веса барахла. На запястьях Питера интересные браслеты, явно самодельные. Не особо вдаваясь в подробности, тот объясняет, что механизм позволяет с удобством перемещаться по заброшенным постройкам и в старых городах. Он демонстрирует его возможности: выстреливает липкой субстанцией, похожей на паутину, в выступ скалы и подтягивает себя, тут же выстреливая в другой и быстро перемещаясь по узкой расщелине. Уэйд поражен и вальяжно аплодирует, когда довольный Питер возвращается к нему. — Что ты делаешь? — спрашивает Питер, склонив голову набок. — Это аплодисменты, — кратко отвечает Уэйд и опускает руки. — Зачем они? — Так я высказываю свое одобрение и восхищение. Питер смущенно улыбается, затем начинает хлопать в ладоши, прыгая вокруг Уэйда. Голоса перешептываются, но ласково называют его чудилой. Место укуса выглядит довольно нелицеприятно, словно на кожу попала кислота и разъела ее, затянувшись уродливым шрамом. Уэйду ли жаловаться на уродство. Однако Питер тараторит с воодушевлением, словно мальчишка демонстрирует друзьям следы от падения с качели. Только Уэйд не знает, как теперь обстоят дела с качелями. Наверняка есть в поселениях, тех, что подальше от старых городов. Дети всегда дети, даже в суровых условиях они будут играть. И смеяться. А некоторые не разучатся делать это, когда вырастут. Удивительно, особенно для одинокого мутанта. — Я не одинок. Просто не могу вернуться к тем, кто мне дорог. Но иногда нам удается видеться. Куда бы ни шел, всегда загляну туда, откуда родом. Хотя надолго оставаться нельзя. Иногда Питер, жизнерадостный с виду, становится задумчивым, немного грустным. Его смешливость не фальшивая, очень даже настоящая, но это не значит, что он не видит плохого и не помнит о нем. *** Питер примеряет очки Уэйда и смеется над словом «стимпанк», так как понятия не имеет, на что похож новый мир, поскольку никогда не видел старый. Его никто не видел, только сам Уэйд. — Ты же понимаешь, что обречен жить вечно, Питер? — Это вряд ли, — снова этот смех, будто для веселья достаточно малейшего повода. — Точно, я тебе гарантирую. Мутанты прокляты. Защита от вируса, защита от смерти. Питер озадаченно трет макушку. Он чистоплотен: довольно часто стирает одежду и моется сам. Еще одна черта, что чужда нынешним временам. Уэйду даже нравится такой обряд их маленькой компании, хотя его никто не просил поддерживать ванные процедуры. — Не думал, что, получив такие ожоги, можно выжить. Вещи сушатся, и у Питера появляется возможность разглядеть его тело. — Как и прилепляться к поверхностям, — пожимает плечами Уэйд. — Верно, — этот смех каждый раз звучит неожиданно, словно не может быть такого звука в пустоши. Только треск веток, завывание ветра и гул атмосферы. — Меня можно ранить, — говорит Питер медленно, словно за каждым словом кроются раздумья. — Меня тоже, — кивает Уэйд. — Я умру, если такое случится. — Но, если не случится — не умрешь. Ему все равно не верят, да и вряд ли маленький рейнджер ни разу за свою жизнь не столкнется со смертельной опасностью. — Ты подошел близко к старому городу? — Уэйд и так знает ответ, но решает все же спросить. — Ближе чем следует, — Питер не увиливает. — Тебе повезло. Я мало слышал о тех, кто не остался там и не начал бродить под действием вируса. Хуже только, когда они уходят далеко и несут его дальше, надеясь на лучшее. — Ага, — Питер кивает, думая о чем-то своем и прикусывая щеку с внутренней стороны. — Я рад, что этого не случилось, хотя обычно принято говорить наоборот. — Вовсе не принято. Ходи, сколько сможешь. Мне кажется, вирус тебя уже не догонит, — подбадривает его Уэйд без улыбки. — Это было бы неприятно. *** — Ты ведь не жертва огнепоклонников, верно? И не один из «избранных», что хотят отправиться к предкам? — спрашивает Питер. Голоса замолкают, все заинтересованы, куда зайдет разговор. — Ты — то самое. Ты — Дэдпул. Единственный инфицированный, которого не убьет огонь. — Я не сомневался, что ты все поймешь. — Сразу понял, — усмехается Питер, но без хвастовства. — И не побоялся засыпать, когда я бодрствую? — Я слышу сердцебиение, оно лучше слов и мыслей, мое чутье не обмануть. — Очень занимательно, — очередь Уэйда усмехаться. Питер поднимает ткань до носа и закашливается, стараясь заползти в нишу как можно дальше, прижаться спиной к камню. Бури всегда неприятны, небо гудит особенно жутко. Бывают случаи, когда только этого звука достаточно, чтобы человек умер от страха. Уэйд загораживает своей спиной проход в небольшую расщелину и нависает над Питером, стараясь хотя бы немного укрыть его от стихии. Тот никогда не препирается, когда ему оказывают помощь, что очень облегчает жизнь. Они оба достаточно упрямы, но благоразумны, поэтому в излишних спорах нет нужды. В очках Уэйда Питер выглядит как персонаж фильма или косплеер на комик-коне. Весь его образ, обыденный для нового мира, почему-то напоминает о мире старом. А еще его глаза теперь защищены от песка. Хоть и не будет тот долго страдать от инфекции, но Уэйд не жалеет, что отдал их. Небо все еще неприятно гудит, но ветра почти нет, и даже солнце медленно старается подняться из-за горизонта. Питер трясет головой, стараясь очистить волосы от песка. Гиблое дело, но хотя бы есть удовлетворение: «сделал, что мог». Голоса хотят следить за ним, им нравится, когда лицо Питера открыто, видна шея. Сразу много нежной и все еще непривычно чистой для обыденной антисанитарии кожи. Но Уэйд смотрит на рассвет, ему хочется смотреть с Питером в одном направлении. — Красиво, — вновь Уэйд говорит о том, о чем не принято вспоминать, словно жизнь замерла и находится в бесконечном трауре, хотя именно она — реальность, настоящее. Здесь им жить. — Да. Раньше Уэйду казалось, что он одинок в своем желании просто ждать утром солнце. Его культ интересует пламя, а не далекое светило. Неба принято бояться, оттуда не приходит ничего хорошего, но иногда оно бывает прекрасно: звезды, тучи. Луна. Непонятно, почему Питер смеется сейчас, раскинув руки и щурясь от попадающих на его лицо первых солнечных лучей. Уэйд тоже не может сдержать улыбку. *** — Заметил, что мы общаемся, в основном задавая вопросы? — Питер шнурует ботинки. Он делает это необычно, не просто крест-накрест, а складывая узор. — Даже сейчас, — хмыкает Уэйд. Волосы у Питера чистые, и голоса довольно урчат, настолько хорошо они вьются, когда не спутаны. У культа много воды. Всего много, ведь Уэйд всегда указывает им цели, насколько позволяют его воспоминания о прошлом. Необходимое и даже излишек помогают этим фанатикам жить благополучно по меркам той дыры, в которое превратилось восточное побережье. Но Уэйд в курсе, что здесь еще неплохо. Позади долгие поиски, без цели и смысла. Здесь неплохо. Не особо его заботит деятельность огнепоклонников, покуда они нуждаются в нем настолько сильно, что ползают по земле, стоит ему выйти из дома или вернуться после длительного отсутствия. Ради такого не сложно время от времени требовать себе костер, либо нож, чтобы воодушевить собравшихся людей еще больше. Они, должно быть, ищут его, хотят отомстить рейнджеру, забравшему тело их божества. Но Питер просто идет, словно без цели, поэтому Уэйд может корректировать маршрут, чтобы их не нашли. По крайней мере, пока он этого не захочет. Питер ожидаемо любит старые вещи — это черта любого жителя нового мира. Они — основа цивилизации, и представляют огромную ценность, если находятся вне территории, зараженной вирусом. Но Питеру они просто нравятся. Его, конечно, интересует необходимое: механизмы, аккумуляторы, реактивы; и иное, невостребованное: негативы, книги. Стеклянные шарики. — Может, потому что нам надо узнать друг друга? И вопросы проще всего? — Даже сейчас, — повторяет Уэйд. Питер довольно хмыкает и заправляет шнурки в голенище. Уэйд сидит на чем-то вроде остатков баржи и разглядывает далекие разрывы в атмосфере. На побережье никого и ничего нет: то, как резонируют небо и океан мучительно для обычных людей. Уэйд бы тоже не рискнул заплыть далеко, все же не Майами-Бич, но просто дышать соленым воздухом — настоящее удовольствие. Он будто отфильтрован от привычного загрязнения. К океану их привела река, в которой они очищались от последствий песчаной бури. Уэйд и сам чувствовал, что там большая вода, но Питер унюхал ее куда раньше и выбрал направление без раздумий. Хотя Уэйд об этом не просил, Питер садится перед ним на корточки и орудует влажными после стирки шнурками, придумывая интересный, но надежный узор и на его ботинках. — Это потому, что мы сами ничего не рассказываем. И обсуждаем что-либо мало, — говорит он и пытается повторить на втором ботинке свое творение. Уэйд хочет спросить: «И что ты хочешь обсудить?», но, подумав, говорит: — Боюсь я океана. — Я тоже. — Но рад, что мы сюда пришли. — Я собрал ракушки, — Питер копается в карманах и показывает свою находку. Как он нашел их среди обмытого стекла, ржавого лома и камней — загадка. Неужели чутье и такое умеет? — Ого. Они все настоящие. — Да-да, я большой молодец, — тем не менее, в этот момент Питер морщит нос и шнурует заново. Это не раздражает, они все равно никуда не торопятся, а гул неба уже кажется не таким пугающим, даже хорошо сочетается с шумом волн. Ракушки и их осколки что-то тянут из памяти, какие-то незначительные познания о старом мире. Когда Питер удовлетворенно хмыкает и отсаживается, Уэйд тоже начинает ходить вдоль берега. Он снимает ботинки, стараясь не испортить работу и ослабляя шнурки аккуратно, затем закатывает штанины до колен и заходит в воду. Довольно прохладная, но очень приятная, не оседает на коже маслянистыми потеками: они выбрали хорошее место. Спустя почти два часа он возвращается к барже. Питер лежит на спине, подложив руки под голову. Не хватает только шезлонга. Его кожа покрыта мурашками, все же не купальный сезон. — Смотри, — Уэйд садится рядом и показывает небольшого моллюска. — Оно живое? —Не сердись, но это ненадолго. Похоже, Питер не причисляет себя к зоозащитникам, потому что с интересом следит за тем, как ножом вскрывают раковину. Уэйд не знает ничего про приготовление моллюсков, можно ли их вообще есть, поэтому отбрасывает створки подальше. Птицы уберут. Он зажимает находку в кулаке и улыбается, когда Питер доверчиво протягивает руку ладонью вверх. Ладонь вздрагивает, но жемчужину не выпускает. — Я никогда такого не видел, — Питер крутит находку в руках и внимательно рассматривает. Есть в нем любознательность, инородная и даже немного неприятная, когда слишком долго живешь в новом мире. — Это барочный жемчуг. В идеале должен быть круглым, но получается по-разному. — Мне нравится, что он неправильной формы, — тут же возражает Питер — Дарю. Питер и не думает разыгрывать спектакль хороших манер, широко улыбается и быстро касается жемчужины кончиком языка. *** Питер сидит, подперев подбородок рукой, и немного тоскливо смотрит на то, как затягиваются раны. — Больно? — спрашивает он. — Да. — Тогда зачем? — Сам жаловался, что мы только вопросы задаем. Голоса стонут, им сейчас не до разговоров: нужно концентрироваться на боли, чтобы отвлечь от нее Уэйда. Тварь из гнилого леса лежит рядом, и Питер с интересом разглядывает перепонки между шипами на ее теле. — Это съедобно, — говорит Уэйд и морщится, хотя боль отступает. — Нам столько не утащить, — отвечает Питер и переходит к осмотру таких же перепонок на шее. — Значит, покормим других тварей, но прихватим, сколько сможем. Нужно завялить до того, как станет жарко, а то мясо начнет тухнуть. Питер еще раз осматривает его раны, хотя регенерации помощь уж точно не требуется, затем приступает к разделке, не особо опытно орудуя ножом. Через какое-то время Уэйд делает над собой усилие и с трудом поднимается, чтобы устроить этому неженке мастер-класс по заготовке мяса. От них довольно неприятно пахнет кровью и потрохами, но никто даже не морщится, включая голоса. Еда есть еда, а Питер относится к заготовке со стыдливым рвением, будто виноват в том, что Уэйд пострадал, когда тварь захотела ими полакомиться. Они как могут вытирают руки о траву и некоторое время отдыхают, снова ожидая рассвет. Пока доберутся до водоема вонять начнут еще сильнее. Питер разминает поясницу и выглядит крайне довольным. Он ни разу не перебил Уэйда, пока тот делился с ним секретами мастерства по разделке трупа. Туши. То есть, туши. — Странно, что тебя не ищут, — устало говорит Питер, расслабляя спину и свешивая руки вперед. — Ты уж не обижайся, но огнепоклонники славятся тем, что безжалостные и слетевшие с катушек. А еще, что очень упрямые в достижении целей. Не мудрено, с таким-то объектом поклонения. Уэйд никогда не выступал как лидер, даже близко к этому не подходит и не ввязывается. У культа своя иерархия и система власти, а он в стороне и главная фигура одновременно. — А еще тем, что при таком обилии ресурсов никак не могут насытиться, — продолжает Питер, не получив ответа. — Это черта присуща всем, что в старом мире, что в новом. Никогда не бывает достаточно. — Мне вот не нужно больше, — Питер ухмыляется и снова пытается оттереть ладони о траву. Напрасная трата времени. — У тебя ничего нет. Странно, но его слова не вызывают обиду, только смех. Голоса в восторге. — Ты не прав. У меня есть блестящий ум, мутация, обаяние и красота. Ох, это точно. Лучше бы этим ублюдкам в его голове уняться. — А еще вяленое мясо, немного воды, жемчужина неправильной формы и лидер безумных фанатиков, с которым мы планируем вонью отпугнуть всю местную фауну во время прогулки до водоема, — добавляет Питер. В этот раз Уэйд присоединяется к его смеху. — Пожалуй, нужно частично оттащить мясо в поселение, мы заготовили многовато, это замедлит, — задумчиво говорит Питер. — Выменяю на полезное. — Я добуду еще, только скажи. Питер поворачивается к нему и выглядит взволнованным: — Не нужно! Тебя могут снова ранить. Такое Уэйд слышит впервые. *** Уэйд думает, что пора уже привыкать передвигаться ночью, а не днем, так как в этой части континента слишком высокие температуры и влажность, насколько он помнит. Но, либо Питер об этом не знает, либо планирует сменить направление, потому что сейчас уже поздний вечер, а они лежат себе на жухлой траве. Земля не особо планирует остывать и становиться прохладной. Питер не доверяет теплым водоемам, хотя не может быть сражен обычной инфекцией. Возможно, он боится их обитателей, но куда вероятнее, что просто вода недостаточно чистая. Зачастую выбирать не приходится, но среди этого марева удалось найти прохладный, хоть и неглубокий источник, хитро проложивший себе путь между скал. — Звезды не изменились, конечно, но сейчас им придают даже большее значение, чем раньше, — Уэйду кажется, что его голос звучит насмешливо, нежели важно. Словно это не философская мысль, а пародия на неё. — Наверное, это недостаток знаний, — подражая его тону, отвечает Питер и широко зевает. Уэйд ухмыляется и немного поворачивает голову, чтобы посмотреть на Питера. Его профиль еле виден в такой темноте, но воображение дорисовывает, как ярко блестят глаза, когда он разглядывает созвездия. Действительно умеет читать, даже часть мяса выменял на книги, и теперь иногда рассматривает их на привалах. Голосам не хочется, но Уэйд снова смотрит в небо. — Раньше люди бывали там, да? — спрашивает Питер, пытаясь подавить очередной зевок. — Да. — Расскажи мне что-нибудь. Про старый мир. Уэйд вздыхает и прикрывает глаза. После той вони, которую они источали последние пару дней, ощущать себя чистым и вдыхать ароматы трав, что почти приятно щекочут кожу — наслаждение. — Незачем мечтать о том, что прошло. Мы живем сейчас, интересуйся новым миром. — Да я не об этом, — Питер издает смешок и ерзает, устраиваясь поудобнее. — Как история, скорее. Знаешь, те, что рассказывают у костра. Всегда же можно поделиться чем-нибудь таким, о чем вспоминать не больно, но может оказаться интересным. Он прав, и это такая малость рассказать любознательному парнишке про прошлое, следы которого попадаются ему каждый день. Как слой, который должны потом изучать на раскопках, но вряд ли когда-нибудь в истории существовал прецедент, чтобы найденное оказалось лучше в разы, чем то, что есть. Люди не горюют, они привыкли, другого и не знают, воспринимают останки былого как ресурсы. Только Уэйду невыносимо год за годом смотреть как даже то, что осталось, исчезает, но ему на смену не приходит ничего стоящего. — Похоже, зря я спросил, — Питер смущен. — Извини. Это просто любопытство, давай поговорим о чем-нибудь другом или помолчим. Смотреть на звезды приятно и в тишине. Голоса не хотят в тишине. Они не любят, и борются с ней всеми силами. А сейчас еще и согласны с Уэйдом, что стоит поддержать беседу. — Не больно о чем-то вспоминать, — собравшись с мыслями, отвечает он. — Тоскливо бывает малость, но у меня и до случившегося жизнь не отличалась спокойствием, сейчас даже качественнее временами. Питер если и удивлен, то не подает виду. Похоже, старый мир представляется ему не менее опасным и недружелюбным, чем сейчас. Еще как, но не из-за гудящего неба и вируса, а во всем остальном, включая налоги, час-пик в метро и бургеры с грибной котлетой. Аж передергивает от воспоминаний. Не удается сдержать грустный смешок. Уэйд не знает, что именно следует рассказать, и вырывает из памяти то одно, то другое. — Мексиканская еда? — Да, мне нравилась, — кивает Уэйд. — Мексика. Это похоже на название территорий. Я не особо хорош в ориентировании на местности, по крайней мере, там, где не был. Так что понятия не имею, что за Мексика. — И хорошо. Можно сказать, тебе повезло, — кривит губы Уэйд. Питер поднимает руки, загораживая себе ладонями обзор. До рассвета еще далеко, и не очень понятно, будут они обустраиваться на ночлег, либо пойдут дальше, пока не так жарко. Хочется спать, но в таком случае им до следующего вечера придется просидеть около ручья в скалах. Неплохая перспектива, не похоже, что они куда-то спешат. Уэйд следит за тем, как Питер сжимает и разжимает пальцы, продолжая тянуться к звездам. — Давай задержимся здесь до вечера? — Я не против. *** У Питера есть дурацкая привычка легонько похлопывать себя по щекам, подтянув колени к груди. Он снимает ткани, чтобы отбивать по коже незамысловатый ритм. Благодаря этому можно видеть выражение его лица. Расстроен. Во-первых, Уэйд бы убил нападавших. Во-вторых, покалечил бы тех, кого Питер пытался защитить. Всем повезло, что он отсутствовал. Особенно самому Уэйду, как подсказывает здравый смысл. Отношение его попутчика к убийствам почти пугает: Питер более поехавший, чем тот, чьи голоса в голове до сих об этом спорят. Никогда мир не сверкал пацифизмом, особенно сейчас. Падальщики сбежали без потерь, но с травмами. Семья рейнджеров тоже поспешила свалить. Хоть и без криков ужаса, но очень быстро. И никакой благодарности. Уэйд застал только последних, но сразу все понял, настолько Питер тоскливо смотрел их вездеходу вслед. Хорошо, что ножи удалось убрать незаметно: побороть желание догнать и выпустить кишки очень сложно, даже когда голоса не особо кровожадны. Вряд ли бы он убил тех, кого Питер спас, но даже в новом мире урок хороших манер не бывает лишним. Поблагодарить мутанта, защитившего всю вашу семью — дело нехитрое. Уэйд бы точно выбил из них в честь спасителя дифирамбы, еще бы неделю их пели вместо вечерней молитвы. Но они с Питером просто сидят рядом и молчат. Хочется завязать разговор, но лучше сдержаться, потому что он точно выскажется о ком-нибудь нелестно. Вероятнее всего, о падальщиках. Возможно, о неблагодарных рейнджерах. И небольшой шанс, что о мягкосердечности самого Питера. Голоса отлично поболтают в черепной коробке вместо него. Даже столкновения с жителями фортов или случайными путниками волнительны, в плохом смысле этого слова. Питер старается вести себя естественно, когда встречает других людей, но именно эта нервозность выдает в нем опасность: если не мутанта, то точно смотрящего какой-нибудь враждебно настроенной фракции. Возможно, стоит его обнять, подбодрить. Но он же не маленький мальчик, которого обидели другие дети в процессе игры. Повреждений нет, только легкая грусть, с которой он внутренне борется, чтобы улыбнуться, встать и пойти дальше. Уже перестал хлопать себя по щекам. Процесс идет. Он поворачивается к Уэйду, но ткань не поднимает. Они ушли далеко от гнилых лесов, и иногда хочется попросить, чтобы Питер лицо не скрывал, когда в этом нет необходимости. Кожа немного обветрена и постоянно шелушится, но все равно приятно на нее смотреть. Очень контрастная парочка: на Уэйда без отвращения не взглянешь. Только оккультисты смотрят так, будто коснуться его самое сокровенное для них желание. Как инфицированные несут вирус, так они хотят приблизиться к тому, кого не берет огонь. Глупо отрицать, что он этим не пользуется. Питер все еще разглядывает Уэйда, подперев щеку кулаком. Его губы растягиваются в шкодливой усмешке, он подается вперед и несильно тыкает Уэйда в нос указательным пальцем. Питер смеется, а голоса облегченно стонут: истинно чудо, что резкое движение не закончилось сломанной рукой. — Ты не слишком разговорчив. Уэйд пожимает плечами. Последние десятилетия он слышит это все чаще и чаще, хотя когда-то носил прозвище «болтливый наемник». Время заставило его стать молчаливее, и то ли мудрее, то ли эту мудрость хорошо имитировать. Все разговоры ведутся внутри головы, не хочется открывать рот лишний раз. — Ты в порядке? — все же решает спросить Уэйд, хотя ответ очевиден. — Конечно, пара несерьезных ударов, и то, я немного расслабился. Даже скорее отвлекся, так как параллельно следил за рейнджерами. Они раздумывали, а не нужно ли защищаться и от меня тоже. Повезло. У них огнестрел, это не всегда заканчивается хорошо. Молчи, лучше молчи. Что те, что другие не могли уйти далеко, при желании Уэйд может за несколько дней догнать и покарать их всех. Даже голоса в смятении, никак не могут выбрать, чего же хотят. — Ничего страшного, — не замечает его метаний Питер. — Не сказать, что привычно, но ожидаемо. Могу их понять, ребенком тоже опасался мутантов. По инерции. И, согласись, их не просто так боятся. Силы получают те, кто достаточно безрассуден или отчаялся, чтобы подойти к старому городу. И не стать жертвой вируса в привычном смысле этого слова. Это второе за сегодня касание, которое Уэйд позволяет ему, подавляя инстинкты и не причиняя вреда. Кожа Питера не мягкая, в таких условиях невозможно сохранить нежность на подушечках пальцев. Но не хочется, чтобы он отпускал его руку. Питер несильно сжимает пальцы, улыбается и снова возвращает ладони к щекам, только уже без похлопываний, просто не сильно давит. — А ты безрассудный или отчаявшийся? Питер в ответ улыбается, и из-за сжатых щек это выглядит забавно. Уэйд хочет взять его за руку еще раз, теперь самому сжать ладонь. Но сейчас лучше этого не делать, голоса все еще нервничают, не нужно испытывать судьбу. — Ни то, ни другое. Глупый, — Питер шутливо скалится. — Охотно верю. *** Инфицированные ходят почти нормально, но что-то в их движениях выдает, что перед тобой уже не люди. Некоторые просто ложатся и подолгу лежат, кто-то уже не встает. Те, кто вышел из зоны, постоянно бредут, уверенно, как будто знают маршрут. И Уэйду думается, что они его и правда знают. Не говорят, не осознают, время от времени останавливаются. Но слышат и видят, а главное, пытаются коснуться всего, что движется. Уэйду непонятна их природа, но за столько лет их количество не уменьшилось естественным образом, и это очень странно. Даже до него доходит, что любому живому организму нужна энергия, чтобы функционировать. Чтобы не сдохнуть. У Питера тоже нет ответов, и это, похоже, единственная в этом мире тема для разговора, которую он поддерживает с неохотой. — Мы друг друга не трогаем, — говорит он тихо и трет тыльной стороной ладони нос. — Коснулись лишь однажды, и теперь обходят стороной. Я их не убиваю, они не пытаются подойти ко мне. Понимаю, что это опасность для нового мира, и они не стали мне близки после заражения. Но не хочется их уничтожать. Будто им тоже есть здесь место? Нам всем. Питер кивает несколько раз, придавая себе уверенности, затем прижимает колени к груди и кладет на них подбородок. Невысокий ангар они посещать не планировали — обоим известно, что он давно пуст, но негласно принято решение, что инфицированных нужно пропустить вперед. Не то, чтобы это какое-то развлечение, смотреть на них, но день достаточно теплый для этой широты, поэтому сидеть на крыше и греться на солнце приятно, даже если вдалеке движутся самые опасные монстры нового мира. Заслуженное первое место, учитывая, что здесь теперь только не обитает. — Странно, да, что им это нравится? — не совсем понятно, что Питер имеет в виду, но его взгляд направлен на нескольких инфицированных: они лежат, но дышат, и не выглядят издыхающими. — Небо. Им нравится, как оно гудит, — поясняет он, заметив, что Уэйд не понимает, о чем речь. Питер указывает пальцем вверх, словно прибавляя своим словам веса: атмосфера неспокойна, довольно часто разрывается всполохами света. Голоса вспоминают, что многие боялись обычных молний. Сейчас дожди бывают не так часто, как хотелось бы. А грозы как бедствие: небо по-настоящему кричит. Уэйду не по себе от такого. — Я тоже их боюсь, как и все, но то, как они слушают, волнует меня. Вдруг они не… не всё? Такой наивный. Похоже, он в довольно раннем возрасте отделился от социума и начал избегать других людей. Это не могло не сделать маленького мутанта настороженным, но жаждущим чего-то хорошего от окружающих. Даже в безумных инфицированных тварях хочет увидеть проблески разума, думать, что у них есть шанс. Иногда Уэйду кажется, что осуществились все мечты фантастов относительно постапокалипсиса, не хватает только островков какой-то развитой цивилизации, шагнувшей вперед даже в сравнении с прошлым. С другой стороны, сложно говорить за весь мир. Когда-то он думал, что нужно посмотреть, что там дальше. Но пока это только недоработанный план, скорее даже идея, которая откладывается год за годом. С другой стороны, он оставил для себя данные о месторасположении некоторых баз Щ.И.Т., хотя они бы очень пригодились культу. Словно своеобразное напоминание, что у него есть запасной аэродром. В прямом смысле этого слова. — Говорят, что кожа Дэдпула сгорела до того, как появился культ. Это не вопрос, но ожидается ответ. — Еще как. Питер продолжает смотреть на него. Уэйд вздыхает и говорит без раздражения: — Я стал таким до этого всего. Во мне не вирус, поэтому загадка, почему инфицированные меня не трогают. — А что тогда с кожей? — Она слезла, сгнила и покрылась ожогами. Это случилось неестественным путем, со мной это сделали. Воспоминания об эксперименте уже не вызывают никакого отклика в его душе. Это произошло давно, хоть и никогда не забудется. Голоса не позволят, это момент их появления на свет. — Тебя будто заразили. Специально. Снова не вопрос. Питер грустный, но сейчас не хочется его расшевелить или утешить. Это правильный момент, словно им нужно немного печали время от времени. *** Лестница к пункту управления покрыта ржавчиной, но достаточно надежна. Уэйд следит в грязное окно, где не хватает частично стекол, как Питер лазит по стенам, ловко перемещаясь между конструкциями прыжками. Хотя выглядит это не очень безопасно, тревоги нет: маленький мутант жил как-то до него, будет жить и после. Они с голосами всеми силами стараются не думать об этом, но сейчас, когда у них есть возможность наблюдать за таким счастливым, чуть ли не визжащим от восторга Питером, сильно давит мысль о том, что вечно так продолжаться не может. Питер падает на одеяло и тяжело дышит. Его глаза прикрыты, и выглядит он очень довольным. В новом мире достаточно мест для маневров, но за столько лет он еще не успел вдоволь насладиться своими возможностями. — Я думаю, они идут за нами, — говорит Питер, все еще пытаясь отдышаться. Не нужно уточнять, кто именно. Глупо ожидать, что огнепоклонники будут сидеть, сложа руки. Даже когда Дэдпул уходит сам, они робко следуют за ним, чтобы в нужный момент угодить. Голоса мурчат, вспоминая, как он важен для культа. Они все, включая Уэйда, любят, когда в них нуждаются, это опьяняющее чувство, особенно, когда тебе поклоняется такое огромное количество людей. Он оставил достаточно указаний по поиску ресурсов, но теперь в нем нуждаются не только как в полезном наводчике, но и как в объекте поклонения. Без него никак. Земное божество, как говорят, хотя сам Уэйд вовсе не в восторге от такого статуса. — Само собой. Но вряд ли подойдут близко, даже если настигнут. — Почему? — Питер ложится на бок и смотрит на него снизу вверх. — Потому что слишком боятся меня, не посмеют вернуть силой. Питер кривится и трется щекой об одеяло. Не лучшая тема для разговора, но не Уэйд его начал. — Я понимаю, почему так важен огонь, только он может уничтожить инфицированных без распространения вируса. — А дым как завеса для той же цели, — кивает Уэйд, словно у них светская беседа. — Да, это умно. Но они жестоки — упрямствует Питер. Уэйд молчит, хоть и понимает, что грубо вот так прерывать разговор, ничего не ответив. Не хочется, не сейчас. Их общение еще слишком хрупкое для моральных дилемм. Культ нуждается в нем. А Питер? Ему приятна его компания, но, если Уэйд уйдет, тот не последует за ним, не будет искать без сна и отдыха как огнепоклонники. Они лежат друг к другу спиной, и голоса все не дают заснуть, настолько у них пессимистичный настрой и желание вернуться в культ, хотя бы ненадолго вкусить это опьяняющее чувство всеобщего обожания. А потом снова пойти следом. Он поворачивается и притягивает Питера к себе, прижимая к груди. Слишком крепкий сон для такой неспокойной жизни. Похоже, он всегда ищет укромное местечко, чтобы отдохнуть, а Уэйд сейчас самая теплая защита, дарящая чувство безопасности. И Уэйд с настойчивостью оккультистов пойдет следом за Питером, но, если отстанет, то Питер просто будет двигаться дальше, словно и не путешествовали они вместе никогда. Все для Питера вернется на круги своя, а вот голоса не уверены, что им это тоже удастся. *** Уэйд понимает, почему Питер всегда ходит в форты и поселения один: внешность Дэдпула привлекает излишнее внимание. Питер — рейнджер, постоянно в движении, приносит в города материалы, получает необходимое для дальнейшего пути. Привычная схема, отработанная сотнями таких путников, и оставляет все меньше белых пятен на карте, такой большой путь Питер проделал за эти годы. Но каждый раз Уэйд не находит себе места, часами наблюдая издалека за зданиями или целыми базами, ставшими жильем для людей нового мира. Если что прочно и засело в его памяти, так это местонахождение различных объектов, которых он избегал, либо наоборот, жаждал посетить, будучи наемником. Эти знания дают возможность культу, который он встретил на своем пути, процветать. Огнепоклонники не кажутся лучше или хуже других фракций, просто умнее и изобретательнее, настолько успешно борются с инфицированными, не позволяя вирусу погубить их селения. Уэйд заранее знал, что когда-нибудь ему придется войти в какой-нибудь форт в поисках Питера — действует спокойно и быстро, словно не раз участвовал в штурме и оставлял за собой трупы. Вообще, он и правда это делал, просто никогда еще его целью не становился маленький мутант, а не что-то ценное. Голоса возмущенно вопят, ругая друг друга и самого Уэйда, что они смеют преуменьшать важность Питера в сравнении с богатствами и благами, ради которых он рисковал раньше. Питер — ценность. Местные жители только выглядят грязными невежами: они уверены, что кровь мутанта способна излечить от вируса. Насколько Уэйду известно из истории, ученый, изобретший вакцины, заражал раз за разом оспой ребенка, и неизвестно, какие идеи в головах этих первооткрывателей. Уэйд бы провел тщательную зачистку, не отпустив никого, но боится не успеть, поэтому не позволяет себе отвлекаться и сосредотачивается на поисках. Голоса тоже само внимание и даже не подкидывают нелепые идеи, чтобы не сбить его. Питер прикрывает глаза и позволяет нести себя на руках, хотя вряд ли бы смог сейчас оказать какое-либо сопротивление, даже слово против сказать. Уэйд отходит как можно дальше, чтобы им не приходилось дышать смрадом горящего форта. Даже не придется возвращаться и доделывать начатое: дым от пожара привлечет кочующих падальщиков, более сильных соседей или огнепоклонников, наверняка сейчас ищущих следы Дэдпула. Время от времени Уэйд проверяет повязки и рычит, когда они снова пропитываются кровью. Все так погано, что есть некая радость в том, что Питеру только вены вскрыли к его приходу. Голоса боязливо представляют, что бы могло от него остаться, найди его Уэйд позже. Приходится с силой сжать челюсти и выдохнуть, чтобы сосредоточиться и не позволить ярости хозяйничать в голове. Достаточно этих болтунов. Когда костер разгорается, Уэйд садится рядом, обхватывает Питера поперек груди и прижимает к себе. Он контролирует ладонями жар от пламени, а спину греет своим телом, прижимаясь щекой к вихрастому затылку. Волосы уже не такие чистые, но пахнут приятно, хотя все перебивает запах крови. Даже дышать страшно, словно это способно взбесить его как акулу и подтолкнуть к необдуманным поступкам. Кожа Питера холодная, но дышит довольно ровно и время от времени шевелится, и, хотя беспокойство не унимается полностью, удается немного прийти в себя. Небо сегодня непривычно тихое, хоть и сверкает местами где-то вдалеке. Уэйд смещает вес Питера немного в сторону, размещая его голову на своем предплечье. Раны наконец-то затягиваются, но раздражающе медленно. Регенерация мутантов сейчас просто отвратительная. Теперь они носители вируса, а раньше звались детьми атома. Их не стало первыми, чтобы уступить место. Самый храбрый маленький рейнджер нового мира, но как же хочется ускорить процесс восстановления. Кровь Дэдпула не пригодна ни для чего, но, если бы это могло помочь, Уэйд бы отрезал себе обе руки и выжал все из артерий до последней капли, чтобы вернуть щекам Питера румянец, подошел бы даже тупой ржавый нож. Уэйд тянется к шее Питера и вытаскивает из-за ворота короткий шнурок, на котором сложным плетением закреплена жемчужина. Вряд ли бы вышло сделать в ней достаточно аккуратно отверстие в их нынешних условиях, чтобы получился кулон. Но, благодаря неправильной форме, система вязочек выглядит изящным и надежным решением. Словно паутинка. Уэйд нагибается и прижимается лбом ко лбу Питера, невесомо целуя щеки. Пускай восстанавливается, сколько нужно, Уэйд будет рядом, как бы ни хотелось вернуться и сделать так, чтобы запах паленого мяса разнесся на километры и пугал сильнее гудящего неба. Но кровожадные мысли мигом улетучиваются, когда Питер слабо шевелится в его руках. Уэйд целует его еще раз, очень близко к губам, затем снова обнимает и прижимает к себе. Голоса тоскливо переговариваются, а сам Уэйд смотрит на горизонт: сегодня нужно полюбоваться закатом за них обоих.