Invisible Forces

Питер лишь морщится, когда Уэйд меняет повязки. Ему больно, но он упрямо молчит, зажмурившись, хотя никто бы не обвинил его в слабости. — Как так получилось, что они смогли схватить тебя? — звучит очень-очень недовольно. Голоса причитают, когда одна из повязок оказывается снова мокрой. Но пахнуть ничего не начинает, даже будто заживает. Уже хорошо. — Расслабился, — стыдливо отвечает Питер, глядя в сторону. — Этот форт мне знаком, казалось, что все порядке. Теперь понимаю, что те люди подозревали, что я — мутант, и ждали. Уэйд прикрывает на мгновение глаза, чтобы успокоить не только голоса, но и себя. — Не то, чтобы обидно, иного и быть не может, — вздыхает Питер. — Мы друг другу никто, случайные встречи, чтобы получить необходимое. Но все равно как-то грустно, потому что, когда ты начеку и ожидаешь удара в спину — это одно, а когда не прислушиваешься к сердцебиению знакомого человека, а после попадаешь по его наводке в ловушку — совсем другое. Уэйд сильнее, чем требуется, дергает повязку, и тут Питер уже не сдерживается, недовольно шипя сквозь зубы. — Извини. — Спасибо, что заботишься обо мне, — Питер улыбается, уже скрывая свои ранения тканью рукавов и накидывая ту ткань, что вместо капюшона. Голоса тоже грустят, когда им приходится скрывать лица в пути. Уэйду бы всю жизнь его прятать, а вот внешностью Питера можно любоваться. — Я хочу позаботиться о тебе, — говорит он, когда Питер пытается поесть, хотя руки трясутся и явно болят, на что тот неодобрительно морщится. — Пожалуйста? Питер тоскливо вздыхает, но отдает Уэйду чашку и смотрит выжидающе. И все еще немного недовольно. — Что же, корми меня, — он садится, скрестив ноги, и послушно ест, когда Уэйд подносит вилку к его рту. Приятно ему помогать. Голосам тоже нравится. Они снова хотят смех, но готовы терпеть, пока кто-то не станет сытым и довольным. — Почему ты взял меня с собой? — спрашивает Уэйд. — Куда? — В самом начале, когда мы встретились. Питер продолжает жевать, но становится задумчивым. Уэйд не дает ему следующую порцию, ожидая ответа. — Вообще, ты сам пошел, разрешения не спрашивал. — Но ты же понимал, что я опасен. Хоть и глупый, но не до такой же степени. Питер хитро кивает в сторону чашки и дает себе еще немного времени, чтобы обдумать то, что собирается сказать. — Я безумно боялся, и не зря. Все время слушал твое сердцебиение. Ты серьезный противник, но я бы не дожил до этого возраста, будь слаб. Даже не имея мутации здесь кошмарно, а что говорить, если ты не можешь остановиться нигде. — Ты бы не победил, — насмешливо тянет Уэйд и проворачивает в руке вилку, чтобы ткнуть Питера в нос кончиком рукоятки. — Знаю, — отмахивается тот и морщится. — Давай еще. Прожорливый маленький вредина, что может смеяться даже с набитым ртом. Впечатляющее умение, конечно. — Наверное, это эгоистично, но мне хотелось, чтобы кто-то прошел со мной хотя бы небольшой отрезок пути, — Питер утирает рот рукавом и отрицательно качает головой, когда Уэйд предлагает съесть еще. — Почему бы и не ты? Сначала сомневался, конечно, но твое сердце билось иначе, когда мы затрагивали тему маршрута или нашего дальнейшего совместного пути. Мы оба не хотели, чтобы один из нас ушел, и этого достаточно. Уэйд откладывает чашку и говорит с укоризной: — Все понятно. Ты и правда очень глупый, Питер. — Это не я тут хочу путешествовать с глупцом, так что спорный момент. *** — Они недостаточно грамотно подошли к решению проблемы, варварски, я бы даже сказал, но есть смысл в том, чтобы использовать кровь победивших вирус людей, либо находящихся в ремиссии. Уэйд скрипит зубами, но ничего не отвечает. Сейчас он на грани, чтобы не сдержаться и не встряхнуть Питера. Тот рассуждает о случившемся как о каком-то пустяке! На одной руке все еще повязка, а вторая зажила несколько дней назад, даже шрам толком не затянулся. — Вакцины именно так и работают, большая ценность, — продолжает Питер размышлять вслух. — Их знаний бы не хватило. Хотя, нельзя быть в этом уверенными, возможно, эксперименты могли пройти успешно и помочь найти лекарство. — Я не дам им больше взять ни капли твоей крови, чтобы спасти свои жалкие помойные жизни! — рычит Уэйд, и ему не стыдно, что Питер испуганно вздрагивает. — Гарантирую, они бы просто разорвали тебя на кусочки, как животные, не зная точно, чего хотят добиться! — Но… — Этот «научный» интерес маскирует страх, Питер. Они боятся мутантов, ты сам знаешь. Носители вируса слишком мало изучены, слишком редко встречаются. — Никак не могу решить, дар это или проклятье, — поникнув, Питер кивает, признавая его правоту. Голоса требуют немедля сказать: «дар», но Уэйд задумывается над тем, что в старом мире так и не пришли к единому мнению по этому вопросу, настолько некоторые мутации мучали своих обладателей. А враждебно настроенное общество перевешивало чашу весов в сторону все же проклятья. — Дар, — наконец-то отвечает Уэйд, и сам удивляется, насколько сдержанно звучит его голос. — Какое имеет значение мнение этих падальщиков? Ты выжил, более подготовлен к тому, чтобы выживать и дальше. Это шаг вперед, а не дефект. Что-то он заговорил как один давний знакомый, даже не по себе. Питер смотрит осуждающе, но ничего не отвечает. Похоже, ему неуютно. Бункер, как и предполагал Уэйд, не тронут. Слишком небольшой военный объект и хорошо спрятан. Здесь не так много ценного, это тебе не базы, аэродромы и хранилища. Питер уже раскручивает что-то, напоминающее коммуникатор, и рассматривает его внутренности со страстью начинающего патологоанатома. Отвертки ценнее ножей, и он обладатель богатого арсенала. Уэйд никогда не мог похвастаться знаниями в необходимых для работы механизмов областях, хотя совсем бездарным его не назовешь — умение драться в нынешних условиях более полезный навык. А в этом и без десятилетий практики он хорош. — Спасибо, что забрал мои браслеты, — говорит Питер, не отвлекаясь от работы. — Их очень непросто восстановить. — Просто их я встретил раньше тебя. Пояснений не требуется, и так понятно, что новый хозяин жил недолго, за что Уэйд точно угрызений совести испытывать не будет. Он с ленивым интересом следит за тем, как Питер отделяет то, что ему кажется нужным, и с тяжелым вздохом отодвигает все остальное, что успел разобрать. Много не унести, даже с такой силой и выносливостью Питер путешествует налегке, не таская барахло и не привязываясь к вещам. Почти все, что имеется в его распоряжении, становится материалами для поселений, через которые он проходит, а взамен берет то, что ему нужно на данный момент. — Ты любишь механизмы? — спрашивает Уэйд. — Их все любят. — Я не особо. Но иногда наблюдаю. Питер откидывает еще несколько деталей, а остальное складывает аккуратно, и вновь уменьшает вес, убирая хрупкое. — Почему у тебя их так мало? Кроме браслетов я видел буквально пару. Смех у Питера невеселый и навевает тоску. Голоса взволнованно перешептываются. — Мне не стоит привлекать внимание. Я нигде не задерживаюсь, нужно быть неприметным. С собой много не унести, а средства передвижения тоже не вариант, для моих маршрутов не подходят, и не получится поддерживать энергию. Пока что нет места, чтобы обустроить мастерскую, — Питер трет щеку и выглядит веселее, похоже, представляя что-то такое. — И библиотеку. Его слова отзываются в сердце болью. Маленькому одинокому мутанту нет места ни в одном поселении, он нигде не будет в безопасности, чтобы осесть и исполнить хотя бы часть того, о чем говорит. Мечтает. Уэйду безумно хочется дать ему это. — В культе множество механизмов, инструментов и нужной литературы. Питер переводит на него взгляд, но улыбаться перестает. Голоса замолкают, с надеждой ожидая, что теперь можно будет вернуться домой, в культ, и осчастливить Питера. Другой такой потрясающей мастерской в новом мире просто не будет! — Не сомневаюсь, — что-то в голосе Питера неуловимо меняется. *** — Думаю, ты догадываешься, что мой опыт в стрижке волос нулевой. — Самостоятельно я в любом случае не справлюсь. Но, надеюсь, ты выберешь иной стиль, чем для себя, — хихикает Питер. Надо же, как ему нравится слово «стиль». Уэйда удивляет, как некоторые слова просто исчезли из обихода, и не самые очевидные. И как быстро он привык к тому, что их больше не существует и употреблять нет смысла. Он очень старается и аккуратно состригает отросшие пряди. Даже голоса настороженно молчат, настолько внимательны к процессу. — Все равно отрастут, сделай, как сможешь. Волосы уже начали лезть Питеру в лицо, так что вовремя он задумался о смене образа. Ножницы бы подошли лучше, но и ножом можно справиться. — Сиди спокойно и не ерзай, — предостерегает Уэйд. — А то вместе с кудрями лишишься ушей. — Это с тобой случилось? Умелый сти-лист? — Поэтому хочется забрать твои, — Уэйд тыкает Питера рукояткой в кончик уха, но тот даже не вздрагивает. Глупый и доверчивый. Лучше прерваться, если нет цели поранить подопытного, пока тот трясется от смеха. Пряди спутаны после мытья, и Уэйд время от времени ерошит их, стараясь сделать свою работу хотя бы малость прилично. Голоса замечают, что это впервые, когда он касается волос Питера, а тот находится в сознании и не пытается умереть от потери крови. Очень, конечно, занятное наблюдение, как всегда вовремя. Приходится сделать над собой усилие, чтобы выйти из оцепенения и вернуться к работе. Конечно, теперь все мысли только об этом. Не особо мягкие. Чистые. Влажные. Вьются. Уэйд откладывает нож и массирует Питеру голову и шею. Тот наклоняется вперед и расслабляется, время от времени поворачивается то в одну сторону, то в другую, давая понять, где массировать. Уэйд «расчесывает» пальцами волосы и хлопает Питера по плечам. — Спасибо, — Питер поворачивается с довольной ухмылкой и ощупывает голову, пытаясь оценить результат. — Похоже, мой сти-лист постарался на славу. — Обращайся. — Обещай, что, если я сейчас выгляжу нелепо, ты не бросишь меня, а будешь нести ответственность до конца. Пока волосы не отрастут точно. Простая шутка, а Уэйд нервно сглатывает. Голоса визжат, и это очень отвлекает. — Обещаю. *** Наверняка у этих рейнджеров есть что-то ценное, но они с Питером даже не смотрят в сторону трупов. Уже стоит отойти подальше, но они никуда не двинутся, пока Питер не отреагирует хоть как-нибудь. Возможно, он сейчас Уэйда прогонит, потому что кричать перестал, только когда Уэйд добивал последних. Питер может уйти один, и голоса в панике, им этого не хочется, этого нельзя допустить, это невозможно. Неизвестно, они взяли верх, когда он начал с яростью убивать, либо же это совместное решение. Даже скорее желание. Разорвать на куски. Не подпустить. Защитить. Чтобы не осталось никого, никто из них не приблизился. На них напали. Это, конечно, не «они первые начали», но Уэйд не из тех парней, кто выясняет, когда дело касается спасения жизни. Теперь еще и жизни Питера. Нет милосердия для тех, кто подошел и использовал огнестрел. Вот зачем так близко? В этом и преимущество этого оружия. Глупцы, как вообще выживают среди песков. Выживали. Но, спасибо им, что догадались сначала вывести из строя более крупного противника. И спасибо потрясающей регенерации, что он поднялся прежде, чем они подошли к Питеру, заслонившему Уэйда собой и готового защищаться. Еще один глупец. Даже пытался что-то сделать, остановить. И сейчас кошмарно вспоминать о том, как грубо Уэйд его откинул от себя, предварительно сжав запястье и сломав один из браслетов, чтобы больше не тормозиться из-за паутины. Голоса воют, настолько хотят услышать хотя бы что-то. Его самого скоро затрясет: тревога уже сковывает горло и мешает дышать. — Я хотел тебя защитить, — голос хриплый. Ему не жаль. Не стыдно. Не будет извинений. Он бы сделал так еще раз, сотни раз, если понадобится. Но важно, чтобы Питер не прогнал его. Или не ушел сам. Не хочется преследовать того, кто не хочет тебя видеть. А голоса уже раздумывают, как долго придется идти за ним, чтобы получить прощение. Он его получит, в этом нет сомнений. Питер не тряпка, но все еще отвратная для нового мира смесь: чистоплотность и дружелюбие. Первое просто приятный бонус, а вот второе временами перерастает в мягкосердечность. — Я могу за себя постоять, — сухо отвечает Питер. — Один бы ты не справился. — Это правда. Но вдвоем бы точно смогли. — Смогли, как видишь, — прищурившись отвечает Уэйд. — Не нужно убивать. Питер снимает ткань, и Уэйду становится легче дышать, хотя на лице читается грусть. Лишь бы видеть. Этого живого взгляда красивых глаз зачастую достаточно, и улыбки он сейчас точно не дождется, но это словно надежда. Хочется погладить пальцами синяк на скуле, даже если это будет дискомфортно. Уэйд бы сделал это очень нежно, не причинив боль. — Не нужно убивать, — повторяет Питер, когда пауза затягивается. — Всегда было нужно. — Наш мир слишком пуст, чтобы так поступать. Как твой культ. Как эти люди. — Вот именно, — Уэйд перебивает его, но голос не повышает. — Всегда нужно устранять ублюдков, чтобы они не причиняли вред. Отпустили бы сейчас — скольких они убили дальше? Ты готов нести ответственность за смерти невинных людей, подарив жизнь этим отбросам? Питер приоткрывает рот, но не отвечает, только часто моргает. Он сам трет ладонью синяк, но никак не реагирует на причиняемое неудобство. — Вот он я, Дэдпул. Твой спутник режет людей. Не подумай, что я делаю это из удовольствия или вроде того, уже давно нет. Но таких готов крошить пачками, — он смягчает тон, когда Питер испуганно вздрагивает. Уэйд прав, хоть и тяжело это признавать. Наивный глупый мутант, что чудом дожил до встречи с бессмертным идолом огнепоклонников. — Они всегда убивают друг друга, хотят этого и оправдываются любыми способами. Не потому, что хотят чьей-то смерти, это иное удовольствие. Это способ получить желаемое, Питер. Черт побери, поэтому мы здесь, поэтому небо гудит и полыхает, а вирус не позволяет подходить к старым городам. Настолько жаждали владеть, что погубили все, — Уэйд давно похоронил эту злобу внутри себя. Слишком многие на его глазах дали себе право решать за других, как будто знали, как лучше. Вот ирония, что большинство даже не застало свое «лучшее творение». Однако на Питера его слова оказывают странное воздействие: — Я не знаю, точно, сколько мне лет, не всегда пью чистую воду, и понятия не имею, как пишутся многие слова. Что, Уэйд, я — тоже отброс? — Питер, вот только не надо… — Ты прав, но я не понимаю, откуда в тебе столько ненависти к нашему миру, к его обитателям, — он говорит «нашему», отделяя от него Дэдпула. — Не мы сделали его таким, а, можно сказать, получили в наследство. И живем здесь так, как получается. С гудящим, кричащим и несущим смерть небом. Все вокруг умерло или умирает, а ты смотришь так, будто происходящее — наша вина. Безусловно, нельзя прикрывать ужасные поступки, оправдывать жестокость как «необходимость», «они же жертвы». Но перед тобой новый мир точно ни в чем не виноват. Питер скрещивает руки на груди и опускает голову, словно хочет спрятаться, хотя бы ненадолго скрыться от всего происходящего. — Я хочу тебя защитить, — Уэйд даже не морщится от грубого, не терпящего возражений тона. — Как и я тебя. Давай уйдем отсюда, нам нужно о многом подумать, — он поднимается и отряхивает одежду от пыли. Когда-то здесь располагались горные массивы, Уэйд это помнит. А теперь долины из каменной крошки, местами опасные как зыбучие пески. Он выжил, однажды угодив в такие. Не самое приятное воспоминание. Питер подает ему руку и помогает подняться. Голоса горестно скулят, настолько хорошо и плохо одновременно. Они снова прикрывают лица, чтобы не дышать никогда не оседающей пылью. *** Почему они не возвращаются в культ, а ведут себя как скрывающиеся от враждебных фанатиков беглецы — до сих пор не ясно. Не совсем точное описание культа: Дэдпула любят те, кто трясутся от страха и уже поглощены ужасами нового мира, просто пока этого не признают и ищут зло в настроенных выжить. Им с Питером нечего бояться. Уэйда встретят с такой радостью, что сам Иисус позавидовал бы подобной любви верующих. А Питера не посмеют тронуть, достаточно ему просто идти рядом, а дальше он ни в чем не будет нуждаться. Книги, механизмы, чистая вода — все, что пожелает. Никто не посмеет даже косо посмотреть на него, и уж тем более преследовать за мутацию. Возможно, это единственное в новом мире место, где люди хоть и побаиваются выживших после заражения, но готовы чтить, если они приносят пользу. Эти мысли как ядовитые змеи шевелятся в голове. Возможно, что голоса шепчут так сладко, соскучившись по культу и желая защитить Питера, пресечь любые притязания этого гнилого мира на него. Но Питер настроен почти враждебно по отношению к огнепоклонникам. В последнее время Уэйд с Питером мало говорят, и в этом больше вины Уэйда: постоянно обдумывает планы, которые приведут к желаемому результату, где они будут счастливо жить под крышей культа. И способов много. Хитрость, глупость, хорошее отношение, обещания, свобода, защита, блага. Все это смешивается и фильтруется, как достойные попытки и как отбрасываемые в сторону. Есть еще одно. Сила. Но это будет иметь самые худшие последствия, понятно сразу, стоит провести в компании Питера буквально несколько дней. Быть им очарованным. Непривычное ощущение, что не все возможно получить, даже если хочется, особенно, когда хочется, и непривычными методами. Да, так сложно. Питер — образец глупого свободолюбия, опаски и постоянной жажды идти дальше. И он старается. Не то, чтобы ведет себя как раньше, не позволяет себе напускную доброжелательность. Его отношение немного похоже на жалость, и это должно выводить из себя, но воспринимается с благодарностью. Лучше куда более вероятных исходов, которые они с голосами ожидали. — Тебе будет хорошо в культе. Питер отвлекается от починки браслетов и выглядит удивленным, но ничего не отвечает, только усмехается и снова орудует странными самодельными инструментами, зажав один из них в зубах. Им пришлось остановиться около «плохого океана», чтобы Питер мог использовать какие-то необходимые вещества. Воздух отвратительно воняет химикатами, и Уэйд не рискует снимать повязку, в то же время нервно поглядывая на свободного от нее Питера. Так удобнее работать. Все обозримое пространство, как в воде, так и на суше, заполнено полузатонувшими, либо просто одиноко разрушающимися судами. Все военные, это видно сразу. Авианосец, у которого они расположились, даже не думает гнить и покрываться ржавчиной — вода в этой части превратилась в странный сироп, по-своему влияющий на естественные процессы. Непонятно, почему починкой нужно заниматься именно здесь, но раз это необходимо, Уэйд и слова против не скажет. Питер снова кашляет. — В культе тебе предоставят любые материалы, — продолжает Уэйд, пользуясь нависшим молчанием. — Механизмы. Все, что захочешь, клянусь. Ответом служит хмурое выражение лица. Питер перестает сжимать зубами подобный отвертке инструмент, снова кашляет и аккуратно пытается закрыть браслет, перед этим установив в него механизм с раствором. — Можем идти, — Питер раздражает игнорированием всего, что говорит Уэйд. — Прости, что пришлось подойти так близко. Я честно предлагал тебе остаться, даже угроза, что кожа будет чесаться, тебя не остановила. Отличная тактика, Питер, менять тему, конечно. Они уходят. Чем дальше, тем легче дышать. Питер почти не кашляет и даже убирает с лица ткани, чтобы пустить в легкие больше воздуха. Океан остается далеко позади, но пару раз встречаются довольно крупные суда, и очень жутко видеть их посреди леса. — Пошли со мной. — Нет, — ответ настолько быстрый, словно раз за разом проговаривался про себя. — Господи, Питер, почему? Как бы ты к ним не относился, тебя это никак не коснется! Получишь все, что захочешь, даже больше. Они останавливаются, и за этот взгляд Питера хочется пришибить. Словно Питер разговаривает с несмышленым ребенком, и уже очень от него устал. — Я говорил тебе, у меня все есть. — Кроме безопасности и уверенности, что завтрашний день не будет последним, — упрямо отвечает Уэйд, нависая почти угрожающе. Голоса никак не помогают, уже плаксиво просят вырубить этого упрямого идиота и тащить силой. Привыкнет. Втянется. Оценит. Приходится сжать и разжать кулак, чтобы думать сейчас самому. — Там не будет никакой уверенности, — спокойно говорит Питер. — Ни в чем. Около опасного океана лучше, чем среди жестоких фанатиков, периодически режущих тебе глотку. Терпение, терпение, пожалуйста. — Твое сердцебиение дико нервирует в последние дни. Тебе лучше прекратить это, — тихо просит Питер. — Мне почти страшно, но я не теряю надежду, что наши пути не разойдутся в ближайшее время. Но когда-нибудь, получается, разойдутся. Питер идет дальше, но не слишком быстро, чтобы держаться рядом. Он тестирует браслет и сравнивает его действие с тем, что не пострадал. Неловко. Особенно, когда Питер цокает языком. — Ох, нет! Я не виню тебя, пожалуйста. Просто я кое-что усовершенствовал, и теперь старый кажется отстойным, — отчего-то он смеется и выпускает еще пару паутин, сцепляя ветви жухлого, но высокого кустарника. Уэйд не говорит ни слова: ему нужно успокоиться и унять этих раздражающих болтунов в своей голове. — Почему тебе так нравится у них? — как ни в чем не бывало спрашивает Питер, словно не было перепалки десятью минутами ранее. — Дело не только в комфорте, я уверен. — Обожание, — незачем врать. — Такое всеобщее благоговение, словно в тебе нуждаются больше, чем в чистой воде. — Оу, — Питер не выглядит озадаченным и даже кивает. — Представляю, насколько это опьяняющее чувство. Теперь понятно, почему ты так хочешь вернуться, с этим мало что может сравниться. — Только путешествие с тобой на данный момент. — Оу, — повторяет он, но уже тише. Голоса хвалят за честность. Хватит юлить и смотреть украдкой. — Мне тоже нравится, — Питер смотрит себе под ноги и выглядит смущенным. — Но туда я с тобой не пойду. Свобода для меня значит слишком многое, сейчас больше, чем возможность осесть среди других людей, не боясь быть убитым во сне. Когда-то мне этого не хватало так сильно, что хотелось кричать, заглушая небо. А теперь я полюбил дорогу. Он улыбается и прикрывает лицо тканью, так как тянет горячим воздухом. Уэйд следует его примеру, прислушиваясь к голосам. Они в замешательстве. *** — Не замыкайся, пожалуйста. Мне нравилось, что мы начали разговаривать. Уэйд кивает, но не знает, что сказать. Голоса тоже задумываются. Главное, не про культ. Он ощущает себя псиной, которая преследует и не спускает глаз, выслеживает. Если Питер и замечает, то не подает виду. Он даже соглашается не заходить в поселение, а иметь дело с кочевниками, хотя это невыгодно. Уэйд настаивает на том, чтобы они не разделялись, и даже недовольная мордашка не способна воззвать к его совести. Госпожу совесть успешно душат голоса при любой, даже слабой попытке себя проявить — так проще жить. Питер ловко спрыгивает с уступа, цепляется за скалы и разглядывает выход породы. Он поднимает голову и встречается взглядом с внимательно следящим за ним Уэйдом. — Я не уйду, не бойся. Нашел хорошее место, чтобы переночевать. Но мне придется тебя спустить. Поведение Уэйда столь очевидно. Но Питер не раздражается, и очень хочется ему верить, ради этого стоит себя пересилить и расслабиться. Насколько это возможно. Небольшая пещера теплая из-за подземных движений породы. Так объясняет ему Питер с важным видом: — Это довольно удобно, я здесь прохожу не в первый раз. Но, честно, иногда опасно, сейчас я разобрался и выбрал надежные скалы. — У меня нет причин не доверять тебе. Они сидят бок о бок, прижавшись друг к другу. За столько лет уже можно бы привыкнуть, но небо настолько сильно грохочет разрывами, время от времени освещая их маленькое укрытие, что сложно сдержать боязливую дрожь. Питер напротив, безмятежен. Он даже кладет голову Уэйду на плечо, словно пытается успокоить. — Не хотел спрашивать, но ты ведь тоже любишь слушать его? Вопрос слишком неожиданный, и Питер замирает прежде, чем ответить: — Да, как они. Поэтому люди боятся. Любить небо неестественно, по их мнению, но иногда я словно слышу его как сердцебиение, и оно предупреждает об опасности. — Это нас отличает. Мутации. Я его слышу, но очень боюсь. Подумав, Уэйд добавляет: — Я слышу голоса. Внутри своей головы. Питер снова некоторое время молчит, потом пожимает плечами и отвечает даже с некоторым весельем в голосе: — Почему-то я не удивлен. Если голоса слышат меня тоже, то добрый вечер. Лучше бы он этого не говорил, Уэйд зажмуривается, неспособный вынести восторженный визг, заполняющий голову. Он прижимает Питера к себе, так как становится темно, и в пещеру медленно заползает прохлада. Затем он сдвигает одеяла, чтобы накрыть их двойным слоем и сидеть вплотную без преград. Так теплее. *** Уэйд все ждал, когда же они посетят какое-нибудь место вроде заброшенного парка аттракционов, колоритное, притягивающее, но непонятное Питеру. Однако тот даже не останавливается, когда они идут через маленький городок мимо поваленного колеса обозрения. — Может, я и не видел это в действии, — с безразличием поясняет он, — но несложно представить, для чего использовалось. Куча разноцветных пластмассовых лампочек, которые не нужны сейчас, и не знаю, нужны ли были тогда. Уэйд не знает ответ. Нужны, наверное. Как минимум для больных эпилепсией. Питера не привлекает ничего, что должно величественно разрушаться в новом мире. Зато ему нравятся линии электропередач — это простор для полетов на паутине. Чем дальше от поселений, тем больше конструкций более-менее целых, так как не легко тащить части таких громадин. Уэйд не то, чтобы часто приближался к подобным штукам, но почти тоскливо думает о том, что лучше бы гудели они, доставляя электричество, чем никогда не смолкающее небо. Голоса не совсем с ним согласны, хотя тоже помнят старый мир, даже лучше него самого. Питер многое знает и не знает одновременно. Ничего его не интересует так, как источники энергии. Все восточное побережье исследовано им и систематизировано, словно файлы в папках: туда ходить можно, туда не стоит, туда не стоит, но, если хочется — можно. Не настолько, конечно, примитивно, но Уэйда поражает, что за несколько лет он обошел так много и даже не по одному разу. Возможно, это последствия одиночества и привычки идти налегке. — Я помню это место. За шахтами начинаются болота, — Уэйд смотрит вдаль, будто может видеть через насыпь. — Ты еще древнее, чем я думал. Там поля. И форт, к которому лучше не приближаться, местные с неохотой пускают рейнджеров. Куда вероятнее, что убьют. — Почему? — Поля же. Привлекают всех, кого только можно, вплоть до падальщиков. Всегда в состоянии войны, необходимости защищать. Уэйд задумывается, пытаясь вспомнить ту местность. — Скорее всего, форт образовался на месте религиозной общины, которая занимала те болота, — медленно говорит. — Знаешь, в чем ирония? Сектанты верили в конец света. — Ничего смешного. — Очень даже. Они встречают другого мутанта. Между ними довольно большое расстояние, но никто не двигается несколько минут. Затем незнакомец, сложно сказать из-за тканей, парень или девушка, разворачивается и убегает в сторону заброшенных шахт. Уэйд все это время держит руку на рукоятке ножа: даже не зная мутацию, он готов дать отпор. — Вот это сердцебиение. Она так боялась, но так хотела с нами сразиться. Думаю, ее не столько смутило численное превосходство, сколько просто ты. Голоса спорят, комплимент это или нет. Питера волнует произошедшее: он идет, глядя себе под ноги и ссутулившись. — Почему на тебя так повлияла эта встреча? Ты испугался? — Что? — рассеянно переспрашивает он. — А, нет. Конечно, не по себе, но не настолько. Я же не впервые сталкиваюсь с другим мутантом, но такие встречи можно по пальцам перечесть. — Тогда в чем причина? Они останавливаются на привал, чтобы выпить воды и позволить себе немного отдыха. С шахт доносятся звуки бурлящей породы, но достаточно далеко, чтобы не волноваться на сей счет. Небу, похоже, не нравится такая конкуренция, потому что оно тоже неспокойно и усиленно гудит. — Я морально подготовился к тому, что к людям больше не вернусь. Оказалось, мутанты тоже друг друга не принимают. Ты первый, с кем мне удалось пообщаться больше нескольких дней. И один из немногих, кто не пытался убить. Даже при таком мизерном количестве хотят уничтожить. Людей. Себе подобных. Инфицированных. Падальщиков. Без разницы. Уэйд не понимает, что Питера так беспокоит — это новый мир. И в старом такое происходило, что говорить о его остатках. Это естественно. Это неизбежно. — Не понимаю, — говорит Питер тихо, передает бутыль Уэйду и поднимает ткань. — Не пробовал смириться? — Не пробовал не поучать меня? Питер не грубит, но раздражение проскальзывает. Во взгляде точно. — Если я мало знаю о старом мире, в отличие от тебя, — продолжает он, распаляясь, — это не значит, что я глуп. Я неплохо разбираюсь в том, что мы имеем сейчас. И нет ничего плохого в желании лучшего для нового мира. Для нашего. Моего, в конце концов. Уэйд цепляет пальцами ремешок на костюме Питера и притягивает его к себе. Тот не сопротивляется и принимает объятие, вздыхает и говорит уже мягче: — Прости меня. Я сорвался. Иногда я бываю несправедлив, Уэйд, ведь все мы хотим лучшего не только для себя, но и для кого-то другого. *** — Как они тебя находят? — Ищут везде, я думаю. Не хочется говорить, что еще допрашивают каждого на своем пути, если взяли след. Раньше Уэйду это дико нравилось, словно игра в догонялки, где он всегда выигрывает. Особенно, когда все же позволяет оккультистам подойти ближе и сопроводить обратно в поселение. Им достаточно одного его возвращения, чтобы сходить с ума, а если после этого еще расщедриться на самосожжение, то всеобщая истерия достигает такого масштаба, что в порыве кого-нибудь точно покромсают. Такая нужда. Такая своеобразная любовь. Такой восторг от его обгоревшей кожи, которую раньше приходилось скрывать и стыдиться, а теперь ее мечтают коснуться. Потому что огонь спасает жизни. А ему не страшен ни огонь, ни вирус. Но дело не только в шоу. Он их информатор. Вспоминает что-нибудь о старом мире, рассказывает, а зачастую проверяет сам, затем отправляя огнепоклонников следом. Поэтому его уход и возвращение всегда целое событие. Они уже трижды сменили маршрут, чтобы уйти от преследования. И голоса согласны, что никакое обожание сейчас не затащит его обратно в культ, пока они с Питером могут идти рядом. Даже есть своеобразная гордость, что восхваляющие его люди не круглые идиоты и все же находят Дэдпула. Питер стоит за спиной Уэйда, и даже не приходится прикрывать: он сам прячется, хотя это не самые опасные противники. Отряд совсем небольшой, и голоса клокочут от того, с какими благоволением на него смотрят эти люди. Их тела тоже частично покрыты ожогами, и такое издевательство над собственной плотью кажется Уэйду очень глупым, варварством, но он никому свои правила не навязывает, даже тем, кто будет им следовать с неистовым рвением. Молчат. Точно. Ждут, что же он скажет. А говорить ничего и не хочется. Молодцы, что нашли. Хочется вышибить мозги, что нашли. Мнения голосов тоже разнятся. — Мы очень волнуемся. — Нет нужды. — Это мутант, что увел вас? Хочется по привычке рявкнуть, чтобы не смели задавать вопросы, но Питер, скорее всего, грубость не оценит. Уэйд ненавидит вопросы. Скажет сам, если нужно. Но от Питера они не раздражают. Это любознательность, а не вечный поиск наживы. Попытка узнать Уэйда, а не вытянуть что-нибудь, способное принести выгоду. Похоже, он молчит слишком долго: последователям неуютно. А Питер отчего-то прижимается еще ближе и утыкается лбом ему в лопатки. — Вы проверили мутанта огнем? — Еще один вопрос, и ты пожалеешь, что тебе сожгли половину лица, а не язык, — не терпящим возражений тоном прерывает его Уэйд. Вроде бы, не особо грубо, а Питер вздрагивает. Мысли путаются. Сложно решить, что говорить: голоса твердят одно, привычный стиль общения с огнепоклонниками другое, а прижимающийся к нему Питер третье. Питер ведь не их боится. Отряд небольшой, не повод для волнений. Только если Уэйд встанет на их сторону, но он уверен, что Питер так не думает. Что бы ни произошло ранее, они на одной стороне. Питер не хочет, чтобы он уходил. В этом дело. Мысль не кажется озарением, просто так и есть. Питер держится руками за ремешки его костюма, крепко, но отпустит, если Уэйд захочет уйти. — Проваливайте. — Но… — Еще одно слово, и вы пожалеете, что нашли меня, а не группу падальщиков, — повторяет Уэйд уже с угрозой в голосе. Оккультисты еще какое-то время стоят и смотрят с недоверием, даже расстройством, словно начнут плакать, как только отвернутся. Не жалко ни капли. Хочется их убить. При желании можно построить в шеренгу и резать глотки по очереди. Но нельзя. Питер все еще за его спиной. Он рядом, и нужно подавлять Дэдпула, что бы там не шептали сейчас голоса. Уходят, но теперь пойдут другие, больше, настойчивее, с опаской, но твердой целью либо вернуть его, либо получить наводки. И все равно вернуть. Такая нужда, которая сейчас стоит поперек горла. Времени мало, и не стоит тратить его на то, чтобы думать об этих отбросах. Лучше насладиться последними днями, что у них с Питером есть, а потом обезопасить его, покинуть, вернувшись в культ. Он даст четкие указания относительно одинокого рейнджера-мутанта, который может встретится огнепоклонникам на их пути. Хотя бы одна фракция не будет желать Питеру смерти. Питер обнимает Уэйда и прижимается к лопаткам уже щекой. — Я — глупец, раз хотел затащить тебя к ним, — признает Уэйд. — Все в порядке. — Огнепоклонники, весь культ, они никак не коснутся тебя, обещаю. — Мне все равно. Пойдем? *** — Жалко, что ветра поменялись, и больше это не работает, — растягивая слова, говорит Питер. Они сидят на небольшом пригорке и смотрят на огромную равнину, заметно поросшую кустарником, но примечательную не этим: электростанция с десятками ветряков, из которых уже ни один не двигается, выглядит величественно и трагично одновременно. Словно мертвый прекрасный зверь. — Мне кажется, что нынешних возможностей хватило бы, чтобы ими пользоваться. Это тебе не плотины, — продолжает размышлять Питер. Это он еще не знает, что на одних из самых жутких ныне территориях раньше работали атомные электростанции. — Это единственное поле, что я видел. Остальные сильно пострадали. Мне говорили, что раньше здесь некоторые еще вращались, время от времени, но ржавчина догнала. — Но в том, чтобы просто смотреть на них, есть что-то такое, — улыбается Уэйд. — Неуловимое, да? Мне тоже нравится. Трава на пригорке довольно сочная, и Уэйд уверен, что вокруг них должно быть множество травоядных, но отсюда видно только небольшое стадо довольно крупных животных. Его познаний недостаточно, чтобы их идентифицировать, но он по привычке запоминает место, потому что оно может быть полезным культу. Не так давно Уэйд настоял на том, чтобы отклониться от запланированного маршрута и отсрочить встречу со своими последователями. Уэйд отсутствует достаточно долго, чтобы они забили тревогу и бросили все силы на его поиски, особенно после недавней встречи, ведь в них живет страх, что его «когда вернусь» превратится в «если». Есть доля нездорового любопытства в желании посмотреть на действия огнепоклонников в таком случае. Хочется двигаться дальше, чтобы точно оторваться и позволить себе побыть вместе с Питером еще немного. Им придется расстаться. Если он будет вести за собой Уэйда и дальше, то будет погребен под лавиной зависти этих сраных оккультистов. А безопасность Питера важнее всего. Как выяснилось, важнее даже собственного желания не отпускать и привязать к себе. Голоса время от времени перешептываются о том, как бы им этого хотелось, но ненавязчиво, чтобы не причинить еще больше боли, чем уже есть. — Куда ты идешь? Он довольно часто об этом спрашивает, но Питер всегда со смехом пожимает плечами. Но чем дольше они путешествуют вместе, там сильнее Уэйд убеждается, что перед ним не типичный рейнджер, у него есть цель. — Даже приятно, что ты так настойчив. Веришь, что все не просто так, — Питер склоняет голову на бок и продолжает жевать травинку, сказав, что подстраивается под местную фауну — теперь он тоже травоядное. Опять смеется. Столько смеяться ненормально. Почти тянет на психическое расстройство, потому что не так много для этого поводов. Их разговор точно к ним не относится. Питер вытягивает босые ноги и зарывается в траву пальцами. Уэйд поддается уговорам и тоже разувается. Почти похоже на пикник, только они ни за что не достанут одеяла: прикоснуться кожей к свежей траве удается не так часто. — И? — Ищу место, конечно же. Можно кратко назвать его «свое». Где я остановлюсь. Пока не знаю, что же это будет, поэтому слушаю гул и просто иду. Изучаю, смотрю, что есть вокруг и ищу. — Мне жаль, — Уэйд закусывает губу, настолько ему становится печально от слов этого маленького наивного рейнджера, как зовут его время от времени голоса. — В одиночку ты нигде не будешь в безопасности. Этот мир слишком жесток к таким, как ты. Питер поворачивается к нему и смотрит почти лукаво, продолжая жевать травинку. — Поэтому мы с этим миром друг друга избегаем. Пока я не узнаю, как ему помочь. Теперь очередь Уэйда смеяться, и Питер возмущенно толкает его в плечо. — Я серьезно! — Ты еще более поехавший, чем казался изначально. — Куда поехавший? — тычки прекращаются. — Оу. Это такое выражение, — с интонацией учителя, преподносящего сложный материал, отвечает Уэйд, — означает, что ты — псих ненормальный, но почти ласково. — Вот это честь, — Питер толкает его последний раз и возвращается к созерцанию ветряков. — А ты — просто псих ненормальный, никаких тебе поблажек. Но улыбаться он не перестает. Такая долина, конечно, зрелище впечатляющее, но сейчас больше хочется смотреть на Питера. Тревога давит изнутри, и голоса тоже ее чувствуют. Что скоро они расстанутся и вряд ли встретятся вновь. Уэйд может уходить из культа снова и снова, отведя опасность, но вряд ли сможет найти осторожного и скрытного рейнджера вновь. В первый раз ему повезло, больше такое не повторится. А еще он не скажет об этом месте огнепоклонникам, хотя такая долина и ее обитатели очень их порадуют. Здесь Питер любуется заброшенными ветряками, его не нужно трогать. — Из-за гула все обесточено, нет энергии. Я уверен, что, если ее вернуть, есть шанс. — Этому миру уже ничем не помочь. — Откуда такая уверенность? Я найду способ, — упрямство в голосе настолько очаровательно, что хочется обнять, упасть в траву и прижать к груди. — Ты часто говоришь, что не нужно зацикливаться на старом, а жить сейчас. Но мне кажется, что это ты здесь полон сожалений и мыслей о прошлом. Я тебя понимаю и не осуждаю. Но неужели за столько лет ты не смог найти ничего, что стало бы важным, что помогло бы тебе справиться с потерей, стать немного добрее по отношению к нашему с тобой миру? — Питер прикрывает глаза и улыбается, обнажая зубы. Эта долина еще хороша тем, что здесь довольно чистый воздух, поэтому в слоях ткани нет нужды, достаточно легкой нижней одежды. Есть подозрения, что все не так просто, как кажется, и есть в долине скрытая опасность, иначе бы нашлись для нее жители. Но они с Питером здесь ненадолго и успеют насладиться ее спокойствием. Питер откидывается назад и смотрит в небо. Оно почти чистое, лишь пара разрывов в стороне, и гул непривычно тихий. Уэйд чувствует, как его берут за руку и тянут за собой. Он не сопротивляется и ложится рядом. Небо больше не бывает того оттенка, который он помнит до сих пор, но новый тоже красив, особенно, когда время близится к закату. А еще они с Питером продолжают держаться за руки. Мир в этот момент кажется настолько полным спокойствия и неуловимого счастья, что голоса тихо поют, когда Уэйд прикрывает глаза. *** Питер сидит, завернутый по самые уши в одеяло Уэйда и время от времени утирает катящиеся с мокрых волос капли воды. Его одеяло сушится неподалеку, как и большая часть их вещей. Если остаться здесь на день, то все высохнет уже к обеду, но придется дождаться вечера, не идти же в самое пекло. Возможно, той тенистой части леса неподалеку, что они присмотрели, будет недостаточно, но Питер уверяет, что вода останется прохладной, и в любой момент можно будет освежиться. Его познания о мире уже подводили их несколько раз, но Уэйд помалкивает. Время от времени Питер запрокидывает голову, чтобы проверить, но, похоже, звезд сегодня не будет. Да и небо гудит довольно сильно, вряд ли они завтра увидят рассвет. Уэйд не решается сделать общий кокон из одеял, как проделывал уже несколько раз. Сейчас на них не так много одежды, и он не хочет смутить Питера, и уж тем более напугать. Ему и без одеяла хорошо. Ночь теплая. Питер вытягивает ноги и постукивает пятками по земле, растопырив пальцы. Следом он вытягивает руки и осматривает запястья: шрамов не осталось, только неприятного вида след от укуса. Улыбка еле заметна, но вид умиротворенный, хоть и задумчивый. А еще такая нехитрая манипуляция обнажает плечо, и голоса не дают отвернуться и перестать смотреть. Кожа немного влажная и покрыта мурашками. Уэйд медленно подается вперед и прижимается губами к открытой взору лопатке. Питер даже не вздрагивает, немного поворачивается и улыбается широко, но смущенно поджав губы. — Ты услышал, да? — тихо спрашивает Уэйд. — Твое сердце колотится как бешеное. Питер откидывается назад и ложится на землю, а Уэйд нависает над ним. Поцелуй неспешный, хотя раньше казалось, что стоит их губам соприкоснуться, и Уэйд сорвется с цепи. Направленный на него взгляд такой теплый, почти нуждающийся, что невозможно оторваться, перестать смотреть в ответ. Но есть многое другое, к чему хочется прижаться губами и коснуться руками. И любоваться, не без этого. Уэйд нащупывает на шее Питера знакомый кулон и не может сдержаться, чтобы не прикусить с усмешкой кожу ключицы под ним. Голоса не переставая рычат и воют, упиваясь лаской и желая все сделать правильно, не отвлекая, даже скорее помогая сосредоточиться. У него давно не было такого, так: с замирающим от чувств сердцем и желанием дарить удовольствие, сказать многое без слов. И это началось еще в старом мире, возбуждение и страсть, но никакой попытки стать ближе, ощутить хоть что-нибудь, кроме похоти. В какой-то момент Питер стонет так громко и протяжно, что Уэйд просовывает пальцы ему в рот, чтобы тот не сжимал челюсти и не замолкал. Он невинен, это понятно сразу. Независимо от того, через что Питер прошел, чего в жизни не натворил и стал причиной каких бед, а это он отдает именно Уэйду. А тот все остальное будет охранять, не позволит кому-либо обидеть. Хочется трогать. Хочется сжимать. Хочется гладить. Хочется впиваться пальцами, но тут же ослаблять хватку. Кусаться и тут же зализывать. Целовать до покрасневших губ. Питер задыхается, почти кричит, скребя пальцами по земле и вырывая траву с корнем. Он нечеловечески сильный, а сейчас послушный, немного боязливый, но ласковый. И столько доверия в этом моменте, что становится дурно и невыносимо хорошо одновременно. Будто пустил по вене чистое возбуждение и что-то, что вполне можно назвать любовью. Голосам так нравится это слово, что оно повторяется в голове снова и снова, распаляя еще сильнее. Они оба вымотаны и без сил, когда Уэйд наваливается на Питера сверху и прижимается к его спине, целуя мокрую от пота шею. «Слишком». Это слово. Слишком хорошо, когда он чувствует мелкую дрожь чужого тела и слышит рваный всхлип вместо стона. Какого же чужого. Об этом даже думать не сметь. Все блага старого и нового мира ничего не стоят в сравнении с тем, как Питер прижимается к боку, все еще тяжело дыша, и смеется, когда Уэйд треплет его волосы. Голоса благоговейно молчат. *** Они сидят на краю разрушенной плотины и смотрят вниз. Впечатляющие водопады нового мира. Питер задает слишком много вопросов о работе гидроэлектростанций, и Уэйд искренне пытается рассказать про турбины, упрямо рисуя пальцем на земле. Его познаний недостаточно, чтобы удовлетворить любопытство этого умника, еще и голоса устали и изнывают от скуки. Однако Питер сидит на корточках, склонив голову набок, и слушает. Невозможно перестать трогать эту вовсе не нежную, но приятную на ощупь кожу. Теперь, когда дорвался, Уэйд постоянно хватает Питера за запястья, притягивая к себе, ненадолго снимает ткани, целует лицо и прижимается носом к шее. Климат в этой широте довольно мягкий, отчего гул неба кажется еще более инородным. Инфицированные обходят образовавшуюся заводь, время от времени останавливаясь и прислушиваясь. Теперь невозможно не думать о том, что вирус с гудящим небом в одной команде. Иногда, когда Питер запрокидывает голову и прикрывает глаза, видно определенное сходство. «Мне кажется, что вирус и есть гул. Заполняет изнутри все, ничего не оставляет. И ведет вперед, за небом, чтобы слушать». Уэйд не знает ничего о случившейся катастрофе, и это не делает ситуацию лучше или хуже. Просто уже не имеет значения. Но жаль, что ему нечего рассказать об этом Питеру. Рисунки турбин просто ужасны, наполовину додуманы. Питер постукивает веточкой рядом с ними, думая о своем. — Это здорово. Но ветряки мне нравятся больше. Достойный вердикт. Возможно, Уэйд только что сжульничал, используя свою необразованность, чтобы выбить победу одному из источников энергии. Он снова тянет Питера на себя и целует. Воздух приятно наполнен влагой: легче дышать, приятнее спать. А еще не нужны ткани. Место правда хорошее, поэтому нет ничего удивительного в том, что они встречают пару поселений и группы рейнджеров. Одиночка привлекает лишнее внимание, двое уже вызывают опаску. Голоса очень надеются, что никто не посмеет к ним подойти, чтобы не испытывать его терпение. Это не самая сильная черта его характера, точно идет после желания загнать в чью-нибудь шею поглубже нож. Но Питер не оценит. Поэтому стоит держаться подальше от других людей. — Не разбираюсь в таких вещах, только приблизительно, — оправдывается Уэйд. — Половина того, что я здесь рассказал — доводы. — Это я понял, — смеется Питер и ползет по стене плотины вниз. Уэйд не волнуется. Мутация чудесна, и нет оснований сомневаться в умении Питера ею пользоваться. Сам он просто сидит на краю, свесив ноги, и любуется пейзажем. Возможно, раньше здесь тоже рос гнилой лес, но экосистема восстановилась сама. Он тут же душит привычную мысль о том, что огнепоклонникам бы понравилось это место. Культ будет долго идти за ними, преследовать, но никто не может победить Уэйда в игре на время. Единственное, что это риск. В первую очередь, для Питера. Питер забирается обратно и показывает… рыбу. — Как ты это сделал? — прыскает Уэйд. — Она падала. — И ты поймал? — Именно. — Твоя мутация очень полезна для жизни в новом мире. Питер закатывает глаза и смеется, затем трясет головой, хотя волосы не сильно намокли. — Понял. Буду есть один. Ты надо мной насмехаешься, значит, рыбу не хочешь. Но если кто-нибудь из голосов тебя не поддерживает — поделюсь с ними. Все еще не могут они привыкнуть к тому, что иногда Питер говорит что-нибудь про голоса. Это непривычно, смущает, но болтунам очень нравится. Слишком нравится. Чересчур. Лучше заткнитесь. — Я знаю, куда культ не пойдет за мной, — говорит Уэйд и отряхивает колени. Страх высоты когда-то покинул его. Не вспомнить точно, сколько раз для этого пришлось упасть. — Тоже об этом думал. — Там есть книги. — Поэтому я думал об этом постоянно, не переставая, — Питер смотрит с хитрецой, будто они играют в шпионов, хотя оба прекрасно знают, о чем говорят. И Питер не знает слова «шпион». — Я хочу быть рядом, — шепчет Уэйд Питеру в губы. Просто и понятно. Голоса согласны. В награду они слышат довольный смех. — Будь! *** — Кругом слова, слова, столько названий на каждом шагу. Сложно вычленить что-то одно. — Это Нью-Йорк. — Но здесь столько других указателей! — Это районы, улицы. Ты же ведь знаешь, как этот город называется? К чему спектакль? — ворчит Уэйд. — Ты — мой говорящий путеводитель, не хочется выбивать из тебя информацию силой. Пахнет намного лучше, чем в последнее его посещение. Сколько времени прошло? Даже голоса не могут точно сказать. Просто очень много. — Иногда мне кажется, что сотни лет, — неудивительно, что Питеру тоже это интересно. — Но это не так, просто многое произошло, поменялось. Я хотел считать, долгое время занимался этим, но забыл. Я — раздолбай. — Это… — Это — я, — опережает вопрос Уэйд. — Человек, недостаточно серьезно относящийся к делам, глупый бездельник. — Вот оно что, — какая же мерзкая усмешка. Они сидят в чем-то вроде кофейни, ведя наблюдение со второго этажа, предварительно обустроив наблюдательный пункт из столов. — За что точно спасибо долбаному гулу над нами, — Уэйд не может отбросить свой ворчливый тон, — что больше нет этого кофе с ужасными названиями, пенками, добавками и сиропами. — Даже спрашивать не буду. — А я бы и не ответил, эти воспоминания меня по-настоящему травмируют. Здесь стоит побаиваться инфицированных даже им с Питером. Неизвестно, почему они почти не покидают старые города, если не уходят до того, как вирус берет верх. Еще одна загадка нового мира, ответ на которую никого не интересует. Кроме Питера. — В Нью-Йорке это случилось со мной, — внезапно говорит он, продолжая выглядывать из-за укрытия: на дороге лежит инфицированный. Он смотрит в небо пустым взглядом, прислушиваясь. — Это понятно. Не стал бы ты идти сюда, если бы не знал, что искать. Книги. Ты — ботан. — Так, лучше прекрати кидаться этими древними словечками, уж очень кто-то стал болтливым. Где тот молчаливый хмурый Дэдпул с самомнением до небес? — Он все еще здесь, поверь. — Так, голоса, искренняя просьба: пусть помолчит, — Питер показывает ему язык. Вот же предатели. *** — Поверить не могу, что в этом… этом месте! — Питер поправляет ткани и с возмущением отворачивается — Тебе понравилось, — Уэйд показушно утирает рот рукавом. — В жизни не поверю, что смог бы затащить тебя куда-нибудь силой. Ты из тех вредин, что могут зацепиться за дверной косяк и никуда не пойти без него. Он, конечно, прав, но это не мешает Питеру поджать губы, словно от обиды. — Это место? — сердито спрашивает он. — Кофейня. — Почему я все время спрашиваю. Эти слова потому и вышли из обихода, что не нужны. Уэйд обнимает его за плечи и тащит к их дозорному пункту. Чисто. — В общем, сюда мы больше ни ногой, — смеется Питер, больше не пытаясь казаться строгим. — Не первое заведение, где я нежелательный посетитель. — Вот вообще не удивлен. Они выходят на улицу, но двигаются довольно медленно, постоянно заходя то в одно помещение, то в другое. Многие инфицированные не обращают на них внимания, но не хочется привлечь тех, что заинтересуются. В старых городах все отличается, все по-своему. И лучше соблюдать правила. «Это их территория, не трогай», — говорит ему Питер, когда Уэйд достает нож. Приходит в голову мысль, что раньше Дэдпул считался аморальным ублюдком, вне рамок общества, и воспринимался как отрицательный элемент. А в новом мире не только вписался, даже смог стать неплохим парнем по меркам окружающих, справедливым и недостаточно жестоким. Питера вообще будто инопланетные хиппи сюда выкинули за образцовое поведение. — Почему все так хорошо сохранилось? Количество вопросов на один квадратный сантиметр его мозга зашкаливающий. Иногда хочется дать Питеру подзатыльник и побыть в тишине хотя бы немного. — Среда изменилась, — делает предположение Уэйд. — В свое время мы удивлялись, что пирамиды так долго простояли, но египтяне просто не знали про пластик. — Так, а египтяне… — Все. Больше никаких вопросов. Идем искать книги. Признаю, я — тупой. Готов консультировать тебя только по тем темам, где на тебе мало одежды. — Интересно, это Нью-Йорк так на тебя влияет, что ты становишься неуправляемым, Уэйд? — Ты и твоя довольная, не прикрытая тканью мордашка. Иди давай. *** Это не библиотека. Уэйд поначалу хочет об этом сказать, но решает, что нет смысла. Огромный зал при каком-нибудь университете, наполненный книгами, и эти бумаги в небольшой лаборатории — почти одинаковая ценность для Питера. И нет особой разницы, все равно многое не сохранилось, несмотря на изменившуюся среду. Уэйд сидит на лестнице и без интереса следит за небольшой группой инфицированных. Они тоже лежат и слушают небо, и можно делать ставки, кто из них уже не поднимется, посвятив этому занятию всю дальнейшую долгую жизнь. Позади Питер копается в каких-то бумагах, иногда цокает языком, когда они рассыпаются прямо в руках. — Низкокачественная целлюлоза, — подает голос Уэйд. — Не сейчас. Не хочу сейчас древних слов. Голоса согласны, что не лучшее время для шуток. Питер иногда замирает и прикрывает глаза: небо гудит и разрывается. Будет гроза. То, что в новом мире называют грозой, кажется скорее новым апокалипсисом, настолько не по себе, при сравнительно небольших разрушениях. Похоже, только инфицированные рады, они все больше останавливаются, либо ложатся. Самый точный прогноз погоды с тех пор, как Ной строил ковчег. Микроскопы, давно вышедшие из строя автономные холодильники, лабораторное оборудование. Многое раскручивается и осматривается изнутри. Уэйд гордится, что ему удалось уговорить Питера не открывать дверь со знаком, предупреждающим о биологической опасности. Кто знает. Это сейчас им кажется, что хуже не будет. Питер подходит к Уэйду и тоже смотрит в окно. В его руках свернутые в трубку бумаги, немного ветхие, но хорошо сохранившиеся. — Жалко, что в основном все на тех носителях, про которые ты говорил, — с грустью бормочет Питер. — Мне жалко с тех пор, как я не узнал, чем закончатся «Очень странные дела». Питер даже не пытается уточнять. — Ты именно сюда хотел прийти? Я знаю другие места. Там много книг. — Я это искал. Хочется спросить, голосам тоже интересно, но Питер закусывает губу и выглядит обеспокоенным. — Здесь мы встретились с пауком. Я пришел за этим, — он снова показывает на бумаги, — а в итоге меня укусили. — Ты далеко забрался. Они оба пытаются улыбнуться, но получается не очень. — Может, не такой уж и глупый? — Питер крутит в руках свою находку. — Тебя заразили, о чем ты. Питер подходит ближе и ворочается, чтобы Уэйд его обнял. Стоять посреди старого мертвого города вот так — своеобразный протест, что они живы, что готовы двигаться дальше. — Сначала думал, что умру, когда меня укусили, что это яд, но начались симптомы. Не мог решить, что делать, но в итоге пошел. Знаю, что начинают бродить, когда покидают города. Всегда думал, что правильно будет остаться в таком случае. А тогда понял, почему хочется уйти, словно есть шанс, и нужно двигаться. Так они потом и ходят, такова главная цель. Когда лежал довольно далеко от города, уже готовился умереть. Небо гудело невыносимо сильно, хотело заполнить этим гулом мою голову и вытеснить все остальное. Затем я поднялся и просто вернулся домой. И тогда оказался к смерти ближе всего. Не любят тех, кто бродит, но сильнее, почему-то, не любят тех, кто выжил. Уэйд гладит его по волосам и невесомо целует в висок. Важный момент. — Может, не такой уж и глупый? — повторяет Питер, стараясь справиться с неприятными воспоминаниями. — Посмотри, Уэйд. Пришлось проделать длинный путь, чтобы мы встретились. Похоже, не только Питеру нужно оставить что-то здесь навсегда и двинуться дальше. *** Залезть в окно покосившейся высотки удается только с помощью Питера: тот мастерски владеет своими браслетами и всего единожды доверяет недостаточно крепкой конструкции, но успевает перегруппироваться. Если бы Уэйд мог, он бы в этот момент поседел. Все очень ветхое, разбросано и сломано. Вполне могло так выглядеть и до становления нового мира, но он помнит, что сам навел здесь «порядок» в свое последнее посещение. Катаны лежат там же. Питер выглядывает из-за его плеча, и его любопытство можно понять: Уэйд разбирает пол, чтобы вытащить припрятанное туда оружие. — Ого. Тайник. Клад. — Возвращался несколько раз и спрятал их здесь. Не хотел вечного напоминания за спиной. Питер кивает, будто знает, о чем речь, и кладет бумаги на стол, продолжая оглядываться. Он уходит в другую комнату, но довольно быстро возвращается. Не самое интересное место для экскурсии. Уэйд без спроса берет бумаги, садится на пол и разглядывает их. Карты, где нанесены другие лаборатории по всему континенту, в большом количестве и с чьими-то немного выцветшими дополнениями. Еще одна похожа на не особо изящный атлас, но подробный и с отметками различных электростанций: от тепловых до атомных. Плюс информация по ним. Чье-то главное увлечение. Остальное Уэйд не разглядывает подробно, но замечает тоже специализированные карты, страницы из справочников и непонятные сводки. Скорее всего, Питер собрал их в разных частях города, но поиски закончились в той лаборатории, где его укусили. Сокровище в видавшем виды тубусе, за которое пришлось заплатить, еще будучи мальчишкой. Питер садится напротив и ведет пальцем по одной из карт, обводя границы штатов. — Я понимаю, что теперь все иное, наш мир изменился до неузнаваемости. Но все же. Смогу сделать новые, точные. И можно будет посмотреть, что там дальше. За старыми городами, понимаешь? Уэйд ухмыляется, аккуратно сворачивает карты и кладет рядом с катанами, затем ложится на бок, не обращая внимания на грязный пол. Питер следует его примеру и укладывается напротив. Лежать вот так, взявшись за руки, и смотреть друг на друга, когда снаружи гудит готовое кричать небо — очень важно, сокровенный общий момент на двоих. Первый на памяти Уэйда раз, когда ему не страшно перед грозой. Никогда он не позволял себе слезы, да и сейчас не планирует, но что-то горит внутри, и это чувство прекрасно. Голоса молчат. Питер тоже ничего не говорит, лишь смотрит на него с улыбкой и сжимает пальцы. — Эта квартира… я жил здесь. До всего этого, — говорит Уэйд. — Мне жаль. — Я не скучаю. Больше нет. — Представь, что все сложилось бы иначе. Мы здесь, но не так. Возможно, было бы чище. — Это вряд ли. Питер смеется, но вдыхает пыль и закашливается, однако продолжает улыбаться. — Но сложилось так, — продолжает Уэйд с улыбкой. — Мне не жаль. Старый мир хорош, до случившегося я и не подозревал, насколько он мне нравился. Пошли, посмотрим, что там за старыми городами. Нам еще искать место для мастерской. Он делает небольшую паузу и гладит Питера по щеке. — Стоило прожить столько лет, ожидая тебя.