Ранние Рассветы

Благословенное утро, только солнечные блики тревожат полное спокойствие всего, что меня окружает. Я вновь играюсь со своим ножиком, проводя острым лезвием по диагонали, задевая еще вчера обработанные Фрэнком раны. Он зря старается, и я собираюсь доказать ему это сегодня. Пробуждение, к слову, выдалось не из легких — сон мучил меня снова и снова, сколько раз бы я не просыпался и не закрывал снова глаза, сон проигрывался по новой. А чувства всегда были одни и те же, сильнее, чем в обычных снах — отрицание, бессилие. Меня не приняли в клуб двадцать семь. Я не спорю, мне еще только восемнадцать, но меня совершенно отвергли, и это, черт возьми, неприятно. Я спускаюсь к родителям на кухню, и я могу услышать, как трещит улыбка мамы при звуке моих шагов по лестнице. — Джерард! — счастливо начинает она, но когда ее глаза блуждают по моему лицу, ее взгляд становится тревожным, и голос ломается. — Что с тобой произошло? Она подходит ближе, опуская руку на плечо и вглядываясь в свежие раны. Майки косится на эту картину маслом из-под запотевших от горячего кофе очков. — Отъебись, мам. Мой голос отдается гулом в ушах. Глаза матери наполняются слезами, и она скорее отворачивается от меня с братом и делает вид, что ей нужно перемыть всю посуду заново. Я бросаю взгляд на Майки, который, пусть и немногословен, но сквозь выражение лица я читаю, что он невероятно зол на меня. Что ж, сегодня я иду в школу пешком и остаюсь без завтрака. В любом случае, подобные столкновения отнимают у меня хоть какое-нибудь желание есть. *** — Эй, Айеро! — Нахуй тебе этот педик? — спрашивает Каин, идя сбоку. Я скалюсь, и мой друг мне усмехается в ответ. — Джерард? — с непониманием переспрашивает Фрэнк, оборачиваясь и прижимая книги к себе. Он недоверчиво поглядывает на Каина, ведь понимает, что наш с ним проход по коридорам школы точно не может значить, что я захочу просто поговорить. Я притворяющийся кусок дерьма. — Какой у тебя сейчас урок, панк? — нахально влезает в личное пространство Айеро Каин, находясь почти достаточно близко, чтобы коснуться губами его уха. — Литература, и я спешу, — в глазах Фрэнка нет ни капли страха или растерянности. Вместо этого, я вижу разочарование. Его книги летят на пол, когда я выбиваю их у него из рук. Совсем как в кино, листы с заданиями разлетаются в разные стороны. Айеро мотает из стороны в сторону головой и выдыхает. — Я был не такого мнения о тебе, — наконец говорит он, собирая бумаги прямо под моими ногами. — Отьебись от меня, Айеро, — наклоняясь к нему, говорю я и толкаю его в плечо. Я подталкиваю Каина идти дальше, чтобы он не натворил глупостей. На секунду маска снимается, и я оборачиваюсь, чтобы заметить, как Фрэнк просто сидит на полу после прозвеневшего звонка и поджимает колени ближе ко лбу. Когда я убеждаюсь, что Каин сгинул в свой класс, я спешу обратно в ебучий коридор, чтобы помочь Фрэнку собрать листы. Он все еще находится в отчаявшейся позе, не предпринимая попыток собраться докучи и продолжить путь до урока. Я не знаю, что мне нужно говорить или делать, ведь я пришел сюда именно за этим — выжечь Фрэнка из своей жизни, как я выжигаю сигаретой свою кожу. Мне остается лишь поднимать бумажки с пола, и это меньшее, что я могу сделать, но на большее я не способен. — Уэй... — Фрэнк поднимает на меня свои раскрасневшиеся глаза, в моем стиле произнося фамилию. — Ты не можешь сначала опускать меня, а потом приходить и помогать разобрать хаос, который ты натворил. Иди на хуй, Джерард. — Мы не можем дружить, Фрэнк, — я обнаруживаю, что мой голос дрожит. — Ты сам строишь эту стену между собой и миром. Оставь меня. Слова не вылезают из меня из-за подступившего кома в горле, я только киваю и аккуратно складываю собранные задания около Фрэнка. Остаток дня школа проведет без меня — нахуй это место, которое сотворило из меня того, кем я являюсь. Мне казалось, станет легче. Без парня, который хочет помочь. Но сейчас я понимаю, что уже где-то в подсознании что-то произошло, и мне сложно отпускать те короткие моменты, которые мы провели вместе. В которых я был счастлив, или встревожен — но одно неизменно, Фрэнк делал это из неподдельного чувства беспокойства и желания помочь мне. То, чего я не чувствовал по отношению к себе много лет. Насколько правильно говорить это, если я все еще ебаный ребенок? Меня несет на задний двор, где я прислоняюсь к стене и тут же сползаю, подкуривая сигарету. Сейчас было бы неплохо выпить чего-нибудь покрепче, и покурить чего-нибудь более расслабляющего, чем никотин, но это все, что у меня осталось. Я скуриваю половину пачки по пути домой, пусть и идти всего пятнадцать минут, но мои руки не перестают дрожать. Все мое естество кричит и просит скорее причинить себе боль. Такую боль, какую я позволил себе нанести Фрэнку. Он же просто парень, и как бы я с собой не сражался, нужно признать то, что он видел, что мне плохо и не отказался от этого. В конце этого ебаного мира, я нахожу себе друга и посылаю его нахуй. Я ничего не стою. *** Мои способы заглушить боль не такие уж и неординарные — нанести порезы, не пытаться их скорее заживить, чтобы боль длилась дольше, чем в сам момент; напиваться так, что забываешь собственное имя; юзать столько наркотиков, сколько потребуется, чтобы не помнить про существование прошлого, где я не надевал масок. Сегодня я направляюсь в любимый бар, что находится относительно недалеко — потому подвожу глаза черным карандашом. Подводка заставляет меня чувствовать, что мои глаза находятся за определенной стеной, и люди не смогут увидеть, что они выражают. Я улыбаюсь улыбкой мудака в свое отражение; никто от меня не откажется. Кроме одного парня, имя которого под запретом этим вечером. Я сотру в пыль последние воспоминания. — Джерард! — как всегда счастливо, начинает мама. — Ужин готов, не думала, что ты спустишься. Мне снова нужно разочаровать ее. — Я ухожу, — поправляя волосы, говорю я. — Может быть, съешь хотя бы немного? — она мягко улыбается, и мое сердце разбивается. Она уже достаточно слез пролила сегодня из-за меня, поэтому я наспех выпиваю стакан апельсинового сока и забираю с собой сэндвич. — Спасибо, мам, — уходя, бросаю я, чувствуя себя самой большой лицемерной мразью. Мне хочется сделать ее самой счастливой матерью в мире, став в миг нормальным. Но мое естество, что боится осуждения со стороны и стремится к самоуничтожению говорит мне убивать все отношения, чтобы у меня не было лишних причин. Неоновые вывески бьют по глазам, улицы смешиваются в одну — когда на улице темнеет, все становится похожим, единым. Я больше не знаю, где я нахожусь, хотя точно знаю свое местоположение. Магия смены времени суток, которую люди имеют дар ощущать. Ночь притягивает меня потому, что хороший Джерард не существует ночью. Я прохожу еще несколько улиц, пока не нахожу ту самую неоновую вывеску знакомого бара, где всем плевать, сколько тебе лет и откуда ты пришел. Подобные прогнившие заведения — места, в которых чувствуешь себя как дома; я только захожу, а каждый мне уже друг. У вас общая цель: надраться и не выносить все, что произошло внутри за хлипкие стены. Ты перестаешь понимать, кто ты. На одну ночь я становлюсь никем, незнакомцем, который исчезнет в толпе, или парнем за барной стойкой, или мудаком, который будет блевать около мусорных баков, пока ты будешь смотреть и думать, что я заслужил это. Двери легко поддаются, и я салютую бармену, обводя взглядом помещение: пара знакомых лиц из школы, как предсказуемо. — Джи, как ты? — бармен улыбается, уже смешивая мой любимый джин-тоник. — Пришел, чтобы хорошо провести время, — я залпом выпиваю пол-стакана. Знакомый горький привкус джина и грейпфрута спускается по горлу. — О чем думаешь? — ко мне обращается парень, сидящий рядом. — О том, какой я мудак, — отвечаю я, допивая и жестом прошу повторить. — Что же такого ты сделал? Я бы послал его, но раз уж компании у меня сегодня нет, то отказываться от незнакомцев не собираюсь. — Возможно, выбил хуйню из каких-то людей, может, убил кого-то, может, отказался смотреть шоу Доктора Фила со своей матерью, — я снова пью, наконец ощущая небольшое расслабление в теле. — Ты меня не знаешь, поэтому никогда не поймешь, что из этого правда, и сказал ли я вообще хоть немного правды. — Ты забавный, — он хихикает, глуша это стаканом коньяка. — Странно, что ты здесь один. — Джерард, закуска, — бармен незаметно передает мне пакетик с парой таблеток, которые я попросил у него раньше. — Спасибо. Уверен, что парень, сидящий рядом все понял, потому что усмехнулся на этот жест. Бармен или идиот, похуй, копов никто вызывать не собирается. — Странно, что ты здесь один, — я переговариваю его, опустошая второй стакан и бармен уже делает следующий. — Я пришел расслабиться после работы, коллеги заебали, а однокурсники бухают в общаге. Где-то между его слов я отворачиваюсь, закидывая в себя экстази. Экстази. Заставляет меня чувствовать себя таким правильным, счастливым. Если вы могли подумать, что я стал таким важным среди подростков в старшей школе только потому что я — это я, то вы глубоко ошибаетесь. За каждое знакомство и посредственного друга мне стоит благодарить разноцветные таблетки, которые делают меня приятной компанией для каждого чертового ублюдка. Наверное, поэтому они так пользуются популярностью среди несовершеннолетних — помогают приспособиться к строению мерзкого мира, который иногда открывается мне красивым. Например, под веществами. Наш разговор с незнакомцем через минуты пошел гораздо лучше, мне хотелось узнать о нем все, кроме его тупого имени, которое я не хочу потом забывать; лучше изначально не знать никому не нужной подробности. — Хочешь, я отсосу тебе? — улыбаюсь я. *** — Фрэнк, Джерард в подсобке с каким-то парнем и я не думаю, что они зашли туда за шваброй, — подруга панка виновато опустила глаза в свой стакан мартини. Мышцы челюсти напряглись, брови сдвинулись, но Айеро действительно старался не выдавать всего букета негативных чувств, который разрастался в его животе. Он вообще не понимал, зачем ему все это нужно и почему как только Зена позвонила и сказала, что видела, как бармен почти точно отдал Джерарду наркотики, он приехал в бар среди ночи. Фрэнк знал, ему завтра в школу, ему нужно выспаться и повторить уроки с утра, а не быть в нескольких милях от дома в месте, которое он старался обходить. Он не должен сейчас сжимать зубы и кулаки, чтобы ненароком не ударить по стене. Ему стоит помнить о том, что Уэй сказал сегодня днем, что им не стоит быть друзьями; что этот парень выбил у него книги из рук, чтобы показать своему другу, что он выше его; что этот парень потом прибежал обратно извиняться и снова втаптывать его в землю своими словами. Фрэнк должен помнить, что сам сказал Джерарду оставить его в покое. Айеро все помнит, а потому еще больше злится — на самого себя и на Джерарда. Все, что ему остается — ждать его здесь, рядом с Зеной, которая неловко продолжала пить, потому что не знала, что сказать. Он действительно боялся, что в этот раз Уэю может не повезти, и он может словить передозировку. Страх и злость смешались, и Фрэнк не понимал, чего ему хочется больше — рыдать, разбивать все вокруг или надраться. Ответ приходит одновременно с тем, как Джерард, вытирая рот рукавом, медленно выходит из подсобки. Я не сразу замечаю Фрэнка, но его невозможно не заметить, когда он преодолевает расстояние между нами за несколько секунд. — Привет, — я тянусь, чтобы обнять его, но он отталкивает меня. — Ты, сука, оказывается, можешь трахать всех, кто ходит прямо, — он был в полном гневе, а я в полном замешательстве. Я не успеваю опомниться, когда Фрэнк бьет меня по лицу, и я отшатываюсь, оказываясь у стены. — Что ты делаешь? Я никогда не видел его настолько злым, или вообще кого-то. Айеро не отвечает мне, а бьет прямо по члену коленом, и я уже лежу на грязном полу, где, я уверен, блевали не раз. Боль смешивается со звоном в ушах, и неоновые вывески режут зрение. — Я, блять, нахуй, волновался. Я закрываю лицо руками, боясь ударов ногами. Через некоторое время мне приходиться их опустить, когда я различаю нервные всхлипы между мелодией панк-рока и шума. Кое-как я встаю, поднимая себя на локтях, но это сложно, и занимает больше времени, потому что я пьяный и под таблетками, а комната не прекращает крутиться и складываться в ебаную карусель. Фрэнк стоит передо мной, сжимая кулаки и смотрит куда-то в пол. — Тебе нужно было сделать это, когда я начал к тебе что-то чувствовать. Айеро поднял на меня стеклянный взгляд из-под влажных ресниц, и сейчас он выглядел болезненно бледным, когда его лицо освещал неоновый свет. Мне не было странно слышать от него, потому что я только что отсосал незнакомому парню в баре. Не в первый раз. Я не мог понять, насколько странно это было для Фрэнка. Я разбил его? Он действительно мне нравился. Он выглядел, как моя идеальная катастрофа; нет, не внешне, я чувствовал его. У меня не появилось мысли лучше, чем подойти ближе и, приподняв Фрэнка за подбородок, поцеловать его губы. Соленые от слез. Это был мягкий поцелуй, осторожный, насколько я мог себе позволить. Наваждение, где я почувствовал взрывающиеся фейерверки где-то над собой и магию. Тянущее чувство, желание большего. Фрэнк отталкивает меня. — Идиот!