Ранние Рассветы

Мне рисовалась странная картина — я ехал пристегнутым на пассажирском сидении старой машины школьного отброса. Я осматривал свои ладони, сжимая и разжимая их в кулаки. Пульсирующая боль, отдававшаяся в запястье, помогала держаться в сознании. За окном было невероятно красиво, так что я просто положил на него голову, высматривая облака на фоне неба, выкрашенного в градиент цветов, названия которых не написаны ни в одной книге. И здесь был он — Фрэнк, мать его, Айеро. Сейчас он не выглядел так, как обычно: костяшки его пальцев белели, потому что в напряжении он сжимал руль, я даже мог разглядеть, как мышцы его лица выдавали обеспокоенность. Это было странно — видеть его таким; обычно саркастично смеющийся с избивающих его баскетболистов, с самой искренней улыбкой на лице, которую я видел в школе. Еще более странным я находил то, что это был именно Фрэнк. Именно Фрэнк вез меня к себе домой посреди гребаного урока, именно Фрэнк забрал мои вещи из класса, наплевав на учителя, вопреки образу панка-отличника, именно Фрэнк вдруг оказался рядом. Со мной. Мы ехали в полной тишине, и магнитола тоже молчала, но отчего-то я вдруг успокоился. Пришел тот самый момент, когда шмаль именно расслабила меня, постепенно сводя эффект на нет. Айеро вдруг резко повернул на парковку, отчего моя голова ударилась о стекло. Из его губ слетело тихое «прости», когда вид на небо закрыл дом. — Мы приехали, — говорит он. — Моя мама на работе, так что не беспокойся, тебе не придется объясняться или притворяться хорошим мальчиком. — В любом случае, я и не собирался, — открывая дверь, отвечаю я. Согласиться поехать домой к малознакомому парню, бросаясь словами, что он — изгой? Конечно. Но признать, что мне не хватало чьей-то заботы не представляется возможным. Мои шаги внутрь дома выглядят уверенными и стойкими, но в мыслях — полная каша. Я понятия не имею, как мне стоит вести себя. Две стороны меня разрывают на части. — Ты можешь присесть на диван и включить телек, — указывая на темно-шоколадное мягкое нечто, говорит Фрэнк. — Я принесу аптечку, чтобы обработать раны. С этими словами он оставил меня одного, взбежав вверх по лестнице на второй этаж. Одиночество ни с того ни с сего вдруг ударило по вискам. Рядом с Айеро я чувствовал себя присутствующим в этом мире, будто я взаправду существовал. Со своими недо-друзьями я просто ощущал себя так же, как и в любом другом обществе — куклой собственного театра. Люди ведь так быстро привыкают к хорошему, что когда это испаряется, они резко чувствуют невыносимую тяжесть. И я всего-навсего такой же человек. Вскоре я услышал быстрый топот с верхнего этажа и самого его обладателя с коробкой в руках. Я по-турецки сел на мягких подушках, стараясь не провалиться, насколько это вообще было возможно. Айеро сел рядом, а в глазах цвета корицы все еще мелькали огоньки беспокойства. Мне нечего было сказать. Что вообще говорят в таких ситуациях? Я чувствовал себя так, словно не обучен социализации. — Может немного жечь, — выливая хлоргикседин на ватный диск, произнес он. Парень придвинулся ближе, мягко касаясь свежих ран на моем лице. Было больно, но это не имело никакого значения. Так даже лучше — я не однажды себе причинил вред, но дважды. — Почему ты задумался о клубе двадцать семь? — спрашивает он так, будто это был самый рутинный вопрос, по типу «как дела?». Хмурюсь, пытаясь найти ответ в своей голове, пока Фрэнк сосредоточенно обрабатывает мои раны. — Сначала я думал не ждать конца школы, — начинаю я. — Но потом решил, что нужно чем-то добить себя, знаешь. Никуда не поступить, спиться, снюхаться. Валяться в подворотнях по всему штату. Возможно, кричать самые откровенные слова со сцен баров, в которых ты никому не нужен. А потом уйти из жизни. Ведь меня бы никто и не знал бы — семью я бы послал нахуй, чтобы не причинять боли, а случайные парни из баров ничего бы и не узнали. Сейчас я думаю, стоит ли ждать так долго. Девять ебаных лет. В какой-то момент Фрэнк остановился протирать мои раны, внимательно слушая меня. И его взгляд, полный отчаяния и чего-то еще, что я не мог распознать, вытянул меня из-под воды. Только этому парню я признался в том, о чем думаю, когда солнце поднимается из-за горизонта. Странное чувство, доверие, готово было разбиться. Ни за какую цену мне нельзя показывать слабость. Уязвимость. А сейчас я перестал быть пуленепробиваемым, сейчас я — самый уязвимый человек в мире. — Джерард, — выдыхает Фрэнк. — Мне очень жаль. — Не говори этого, — пресекаю я. — Последнее, в чем я нуждаюсь — твоя жалость. Засунь ее себе в зад. Айеро принялся дальше обрабатывать раны, словно никакие запретные слова не слетали с моих губ. — Спасибо, что рассказал, — слабо улыбается он. — Для меня это важно. Мне захотелось оттолкнуть его. Физически и морально. Он непозволительно близко ко мне, я чувствую его дыхание на коже, наши колени упираются друг в друга. Я обнажил ему свою душу, и теперь у него есть абсолютно все шансы скомкать ее и выбросить, и уничтожить меня. — Знаешь, я ведь не собираюсь портить тебе репутацию в школе, Джерард Уэй, — закончив обрабатывать раны на моем лице, говорит Фрэнк, словно читая мои мысли. — Можешь дальше выбивать дерьмо из невиновных учеников, но тебе придется иметь дело со мной. И я не собираюсь ранить тебя. — Мы можем дружить? — птицей вылетает из меня. Его улыбка освещает мое мрачное настроение. — Конечно. Фрэнк промывает все мои порезы, мажет каким-то заживляющим гелем. Мы разговариваем про то, что нас объединяет — музыку, и я узнаю, что он без ума от Radiohead. Он говорит, что не отпустит меня домой голодным, поэтому мы готовим банановые панкейки. Я хотел бы сказать, что мы прирожденные кулинары, но четыре из одиннадцати нам пришлось отправить на переработку. Время летит так незаметно, будто мы дружили с ним всю жизнь. И когда я говорю, что мне пора домой, мне больше всего остального хочется сказать: «Не оставляй меня». Но я ничего не говорю, а просто молча сажусь в машину. Было бы странно, если бы Джерард Уэй не скрывал часть себя. Мы курим мои дешевые сигареты на двоих, словно это последнее, что у нас осталось. Мне не представляется возможности заглушить рой жалящих, гудящих пчел в голове. — Спасибо, — говорит Фрэнк, притормаживая около моего дома. Его глаза изучают мои порезы на лице, поэтому я отворачиваюсь. — Увидимся. Я не оборачиваюсь и не смотрю, как он уезжает прочь. Потому что знаю — это я должен был сказать ему слова благодарности за все, что он сегодня для меня успел сделать. Айеро нет, и Уэй снова становится собой — невыносимым трудным подростком.

***

Гравировка «уничтожь весь мир» блестит на еле заметном солнце, выглянувшем из-за тумана. Фрэнк отдал его мне обратно, попросив больше не применять его к себе. Я и так знаю, что нарушу данное обещание. Даже если бы он выкинул мой чертов ножик в Тихий океан — всегда будут лезвия, сигарета, голодовка, наркотики, алкоголь и еще многие вещи, которые укоротят срок моей никчемной жизни. Но я не собираюсь резать себя сейчас, мне нужно собраться с мыслями и вспомнить, кто я есть на самом деле, пока никого нет дома и у меня есть шанс побыть наедине со всеми сторонами себя. Последние недели были слишком сумбурными, быстрыми, резкими — мое зрение не успевало сосредоточиться на происходящем, как уже летело будущее. Виной тому двенадцатиклассник Фрэнк Айеро, как бы прискорбно и слюняво это не звучало. Прежде мои мысли не находили выхода, но вдруг появляется он. Дилемма лишь в том, что я не хочу становиться лучше. Я этого не заслуживаю, ровно как и Фрэнк не заслуживает такой головной боли, как я. Мне нужно покончить с ним.

***

Стук в дверь пробуждает меня от беспокойного короткого сна, и я подхватываюсь, отмыкая дверь. От моего вида Майки передергивает, и он настороженно смотрит на меня, ничего не произнося, но все же заходит. — Джерард… — Майки, — мы начинаем говорить одновременно, но я чувствую, что сначала мне стоит высказать все, что скопилось. Я хочу сказать ему о том, как я на самом деле сильно люблю его, дорожу им и ценю. Мне хочется сказать, что я никогда его не бросал, пусть физически это полная чушь. Меня разрывает, я хочу обнять его впервые спустя несколько лет и сказать, что всегда буду рядом. Я вижу, что у него не все в порядке, и это не обычное спокойное поведение. Но я не могу заставить себя выговорить хотя бы «извини». — Джерард, — начинает брат с серьезным выражением. — Я тебя больше не побеспокою. Просто скажи, когда мне перестать стараться. Я молчу. Меня не хватает на язвительные фразы, а правда застревала в желудке. — Что с твоим лицом? Я бегаю глазами по комнате в поисках чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться, как за правдоподобную версию. Но блять, какой хуйней можно так выборочно порезать лицо? — С пацанами накурились и поспорили, кому не слабо порезать лицо за ящик пива, — ухмыляясь, отвечаю я. — И где же ящик пива? — Бля, Майк, нахуя доебываться? — Так тебя взяли на слабо, понятно, — смотря куда-то в пол, говорит он. Я падаю на кровать и листаю альбомы на плеере, чтобы мой брат понял, что пора уходить. Майки двигается к двери, и я уже успеваю облегченно выдохнуть, когда слышу: «Я тону, Джи». Я проебался. Слишком много настоящего, обнаженного, лишенного оружия Джерарда сегодня — и ему невыносимо больно, и он не понимает, как справляться с этой болью. И никогда этому парню нельзя вновь заикаться о собственных переживаниях, потому что он становится плаксивой, загнанной в угол, неуверенной в себе девочкой, которую бросил парень. Урок усвоен, жизнь. Уже завтра на поле боя, которые все называют «старшая школа» вернется тот прежний Джерард, о котором все шепчутся в тихих местах, но никогда не говорят ничего ему в лицо. Машина боли, несущая отчаяние, возвращается.

***

Тусклый бирюзовый огонек ведет меня сквозь лес и туман, мои ноги сами несут тело — сопротивляться нет причин. Здесь так тихо и спокойно. Я чувствую, как тяжесть с сердца уходит, и приходит блаженное облегчение. Вместе с тем, я забываю, кто я такой и что здесь делаю. И где вообще здесь? Я вглядываюсь в обстановку, замечая вечногорящий рассвет с ярким, алым солнцем на небосводе — в этом месте нет масок и притворства. Полевые цветы: лаванда, ромашка, гвоздика — все выглядит как произведение искусства, готовое в любой момент прыгнуть на холст к какому-нибудь пейзажисту. Туман устилает ноги, делая движения легкими, будто я парю. Вместе с тем, я чувствую себя потерянно. Нужно ли мне возвращаться домой? Мама всегда ждет нас с Майки к ужину. Вскоре я приближаюсь к источнику приятного свечения, от которого в этих местах так веет теплом — самая обыкновенная лампа над административной стойкой. Я заново обретаю чувства, и передвигать ногами в момент становится тяжелее, будто они сделаны из камня. — Здравствуй, твое удостоверение личности? — улыбаясь, спрашивает Курт Кобейн. Я нащупываю в кармане джинс свои водительские права, которые почти не использую по назначению, и протягиваю ему карточку. Музыкант всматривается и быстро перебирает бумаги, хаотично разложенные по столу, пока не находит то, что ему нужно. — Интересная история, Джерард, — задумчиво протягивает он, бегая глазами по листу. — Многое ты успел наделать. Шанс исправить ошибки еще будет. Еще не время, приходи позже. Он отдает мне мои документы и откладывает бумаги в сторону. Но меня раздирает чувство несправедливости изнутри — как он мог мне отказать, черт возьми? — Что? Почему? — гнев закипает в крови и мне кажется, что я начну рыдать от переизбытка агрессии. — Какое право ты имеешь мне отказывать? Ты ничего не решаешь! Я бью руками по столу так, что бумаги разлетаются по земле, и смотрю ему прямо в глаза в ожидании хоть какой-то реакции. — Прости, парень, но еще слишком рано, — Курт тепло улыбается мне, и это раззадоривает еще сильнее. — Блять, да какого хуя? Я всю жизнь к этому шел! — я рву бумаги перед ним, когда он просто невозмутимо наблюдает. — Ты ошибаешься. Тебя еще многое ждет впереди. Кулак приходится ему точно по носу, но Курт и не пытается уворачиваться, а моя рука чертовски болит, как от удара о камень. — Тебя ждут, — он кивает куда-то мне за спину. Я оборачиваюсь и вижу Фрэнка Айеро, который с сожалением улыбается и прячет руки в кармане джинс. — Мне жаль, — озвучивает он. Слабость бьет меня под колени, и я падаю на полевые цветы; в невозможности что-то поменять, сжимая и вырывая их с корнями. Глаза сами наполняются соленой водой, но я сдерживаю слезы. Рука Фрэнка ложится мне на плечо, и он шепчет: «Поднимайся», подавая мне руку. Я хватаюсь за нее, как за спасительный круг. — Пойдем, Джи. Я крепче сжимаю его руку. — Я все равно умру.