Не кукла

С того рокового дня, когда майора вытащили из-под завалов прошло три с половиной года. К этому времени Гилберт успел побороть почти все свои недуги, которые свалились на него. Огнестрельные раны со временем затянулись и превратились в незначительные шрамы. Его травмированный глаз восстановить не удалось, было бы удивительно, если бы было по-другому. Гилберта до сих пор бросало в дрожь о том времени, когда ему предоставляли возможность обладать зеркалом. Он перепугался вида своего лица там, где должен был находиться второй зеленый глаз, была сплошная дыра, пустое место. Однако немного позже ему выписали направление к протезисту. Через несколько дней после приема ему показали полностью идентичный его глазу протез только стеклянный. Сразу привыкнуть к искусственному глазу не получалось, как бы он не старался. Он чувствовал дискомфорт, а иногда и боль. Поскольку все недомогание, и психическое, и физическое давило на него, он перестал высыпаться. На нем сильно сказывалось его полунедееспособность в самостоятельном выборе и помощи в надевании одежды. Уже по завершении многих лет к Гилберту вернулись кошмары и панические атаки. Он стал пропадать в различных трактирах и кухмистерских, чтобы испить строго воспрещенные спиртные напитки. В один из таких вечеров у мужчины выявилось внезапное желание подебоширить, за что он и поплатился. Оказывается стеклянные протезы легко разбить. Второй протез был пластиковым. Ему оформили инвалидность ведь видеть так же безупречно, как с наличием двух глаз, он больше не мог. Поданное им право на пособия в Ведомство национального страхования оставило за собой право требовать от него прохождения медицинских комиссий три раза в год. Гилберт не отказывался от их помощи лишь по одной причине. Пособия помогали оплачивать протезы и всевозможные обследования. *** Безынициативность, отчужденность, вялость, оцепенелость и невозмутимость проскальзывали в каждом из его действий. — Гилберт? - мягко позвала женщина в белом халате, пытаясь привлечь внимание бывшего майора. Бугенвиллея даже бровью не повел, почувствовав, что в его палате находится кто-то еще. Он спокойно сидел в кресле и продолжал лениво листать газету. Каждый день ровно в одиннадцать утра приходила женщина пятидесяти лет и делала неуверенные попытки достучаться до него. Ничего необычного, все как всегда, сейчас она опять начнет говорить о его депрессии. Мужчина чувствовал себя, находясь в этом кошмаре в здравом уме и твердой памяти, но не был расположен ко всяким разговорам. Он просто чувствовал опустошенность. Обычно он просыпался уже уставшим, что как ему не раз говорили, являлось синдромом утомительного сна. Еще одним признаком депрессии. Поэтому с самого утра у него уже не было никакого настроения. И обычно по окончании часа пытки бесцельными разговорами, которые никогда не увенчались успехом сходили на «нет», ему приносили его законный обед, но в этот раз почему-то медсестра задерживалась. — Прошло несколько лет после окончания войны, в которой были тяжело ранены и убиты люди. Я помогу тебе выбраться из состояния полной апатии, в которой ты оказался благодаря тем событиям, мой мальчик. - Женщина легонько похлопала мужчину по ладони, которая свободно находилась на подлокотнике кресла. Большая часть его не выносила мысли, что его считали человеком с депрессией. Ага, как же, вся его часть! Да, он не мог выносить эту скуку. Да, хотел бы что-то исправить в прошлом, ведь из-за него пострадала Вайолет, самый светлый человечек из всей его жизни - он чувствовал вину. Да, да и снова да! Но почему ему просто не говорят, что с ней случилось? Почему просто не скажут, где она сейчас? Внезапно в палату протискивается еще одно нежелательное лицо — медсестра и сразу обращает на них внимание. После чего косясь на то место у окна, где сидел мужчина, мышью проскочила к тумбочке и прытко поставила поднос с тарелкой чего-то жидкого. Полностью развернувшись и подняв ногу чтобы сделать шаг, она позорно сваливается на пол, при этом задевая штатив, предназначенный для капельницы. Казалось время, будто остановилось для мужчины. Грохот металлического штатива упавшего на кафельную плитку разнесся по всей палате и намертво засел в голове Гилберта, у которого перед глазами проносилась кровавая битва, подрывы снарядов, воспламенение припасов.Нет, это не шум упавшего предмета, это...это треск пистолетных выстрелов и звуки взрывов, да, точно. А где? Ва...Вайолет? Где же ты... — Вайолет! Страшно вытаращив зенки, психотерапевт вперилась взглядом в мужчину, как на несчастную жертву, наблюдая, как тот судорожно начал хватать воздух своим ртом.После нескольких секунд женщина отмерла и приблизившись к зеленоглазому прижала его голову к своему плечу. Медсестра, распластавшаяся до этого момента на кафельной плитке, уже стремительно перебирала ногами пытаясь отыскать врача в пролетах коридора. Психотерапевт этим временем одной рукой поглаживала мужчину по спине, а пальцами другой руки нашла височную артерию и отметила повышенный пульс. Паническая атака может продолжаться от нескольких минут до нескольких часов, по этой причине женщина отстранила от себя пациента, чтобы найти глазами настенные часы и отметить время. Гилберт проводил глазами направление взгляда женщины и попытался согнать затуманенность сознания, которое сопровождалось не беспричинным страхом и паникой. Женщина действительно сочувствовала ему и норовилась помочь, да и, что греха таить, ей платили за это немалые деньги. Мужчина, разумеется, не хотел выглядеть безнадежным нервнобольным поэтому, не издав ни звука о появившейся боли в груди скрестил трясущиеся пальцы на коленях и с неуверенность послал ей дрожащую полуулыбку. Гилберт хотел добавить что-то о том, чтобы она не беспокоилась, но сумел лишь задушено всхлипнуть, когда перед глазами появилось море крови, побеждающие враги и отрубленные руки Вайолет. Сквозь зажмуренные веки просочилось пару слез, но Гилберт отрывисто сглотнул толику воздуха и прошептал хриплым баритоном. — Не могли бы вы...просто сказать мне правду? Психиатр долго всматривалась в его лицо. Он все еще был жутко бледным, пальцы рук дрожали крупной дрожью, но глаза теперь горели лихорадочным блеском. Бугенвиллея слабо кивнул с помыслом продемонстрировать немолодой женщине, что он в относительном порядке. Женщина лишь изогнула брови и взволнованно покачала головой. — Боже мой! - прорычал мужчина, скрипя до боли зубами и вскочив с мягкого кресла, зашагал по палате. Левой рукой он мял воротник белой рубашки, а пальцами правой руки прошелся по своим волосам, забавно взлохмачивая, а затем болезненно подергивая за прядки. — Почему меня игнорируют?! Я же просил, спрашивал! ...Я узнавал от всех кого мог, да даже у охранника этой убогой лечебницы, такого же старого, как и она сама! Впрочем, от него почти все всегда и узнавал. Но только не сейчас! - Мужчина зашелся в малом истеричном хихиканье и начал вытирать вновь появившиеся слезы. — Я должен был беречь ее пока, она была рядом со мной. А сейчас я даже не знаю, где она находится. Я умоляю вас, леди! Я не смогу спокойно спать пока не буду знать, что она жива! — У мужчины вновь перехватило дыхание и участилось сердцебиение, появился гул в ушах. Глаза, в которых был недавно лихорадочный блеск, остекленели, уставились в одну точку. После такой отчаянной тирады в палату ворвались врач и та самая медсестра, «виновница», как окрестил ее про себя мужчина после этого случая. Схватили его под руки, потащили к кровати и уложили на спину. Мужчине вкололи внутривенно транквилизатор. Он успел почувствовать головокружение и сонливость, которое, как он знал, считались побочными эффектами. Когда врач сделал попытку отстраниться от него он, будучи в полусознании крепко схватил вздрогнувшего мужчину за рукав халата и прохрипел с паузами, втягивая воздух. —Вы и правда, ничего не знаете? Она жива? - Врач бросил взгляд на противоположную сторону кровати, где стояла медсестра, после чего оставил этот вопрос без ответа. Постепенно звуки стихли, и мир погрузился в блаженную тьму. *** Ладно, вы можете сказать, что три с половиной года, если подумать, не такой уж большой срок, но для отчаявшихся людей, да, таких, как он, жизнь без смысла была хуже смерти. Ни смерть отца, ни отсутствие понимания старшего брата, ни сама война не приносили такого истощения, как потеря Вайолет. Он скучал по светлым локонам девчушки и ее тихому голосу. Гилберт постоянно думает о том, что больше сможет увидеть ее. Он переживает, что больше никогда не услышит ее недоуменный голос. Что она больше не спросит у него о каких-либо хоть и пустяковых, но интересовавших ее вопросах. -Три года назад- Когда Гилберт впервые проснулся на больничной койке, была ночь, и он не мог полностью вспомнить все произошедшие события. Он резко откинул одеяло и попытался встать на ноги, но ему помешала стрельнувшая боль, отозвавшаяся по всему телу. Все раны, порезы и ушибы, как он понял, скрывались под слоями бинтов. Кроме того, что-то было не так с его головой, глазом? На следующее утро пришел его лечащий врач и рассказал обо всех последствиях этого сражения. Через пару дней он, собравшись с духом, отправился к кабинету протезиста с выписанным для него направлением. Операция прошла без последствий. Еще через две с половиной недели сняли бинты и повязку. На пустом месте находился глазной протез идентичный живому, но все же сделанный из стекла. Под конец седьмого месяца первого года у Гилберта появились первые признаки апатии. Протез все чаще лежал в тумбочке, в отдельной коробочке с платком, чтобы не поцарапался. На глазу появилась темная повязка, которая сзади была повязана на тугой узел. Он пытался спать дольше, чем четыре часа, он хотел начать высыпаться, но перед глазами постоянно мелькала девчушка, она находилась в центре всех его страхов, всегда. Потому он просто лежал оставшееся время до смены постовых медсестер и не двигался. Вставал он только по своей прихоти или когда за ним приходил врач, чтобы провести осмотр, или если за ним приходила медсестра, чтобы проводить его на терапию. Мужчина стал походить на свою тень. Почти не ел и не спал, ему частенько назначали и ставили капельницы. Он просто лежал в постели или сидел в кресле, где под закрытыми веками проносились события минувших дней. Он мог надеяться лишь на то, что кто-то сможет ответить на его вопросы, когда он выздоровеет окончательно и выйдет из этой больницы. Минуя еще полгода, Гилберт вновь оживился. Огнестрельные раны заживали быстрее, чем рваные, но потихоньку он восстанавливался. Врач не беспокоился конкретно о состоянии Бугенвиллея. У каждого второго в палате было ПТСР или еще, какие психические отклонения на фоне пережитого. Но поскольку Гилберт Бугенвиллея был не простым человеком, а военным, когда-то командующим отрядами, о нем пеклись внимательнее, чем за остальными. Ведь когда все уляжется, будет вестись статистика и к этому времени они обязаны будут поставить на ноги этого майора. Посоветовавшись с коллегами, было решено направить мужчину в санаторий для дальнейшего выздоровления. Гилберт в тот момент не сильно возражал, делать ему все равно было нечего, даже если бы он вышел из этой больницы он знал, что никак не узнает, где сейчас его Вайолет. Однако он не думал, что сбор информации займет так много времени. Там оставаться наедине со своими стратегическими планами по сбору информации было сложнее. В санатории был строгий распорядок дня, где в определенные часы происходили определенные профилактические процедуры. Но больше его поразило не это, а то, что теперь все было так: еда по расписанию, ладно. Душ по расписанию, тоже потерпим. Отбой по расписанию, плевать. Но туалет по расписанию это где такое видано? Через год, когда он начал более-менее адаптироваться ему назначили психотерапевта, мол, новая методика лечения. За все то время, что он находился в больнице или санатории никто не приходил навещать его. Абсолютно. Никто. Ни одна живая душа. Было немного обидно, скучно. Больно тоже было. Но он не делал никаких попыток связаться со своей семьей или вновь что-то узнавать у партизановпредателейврачей. Иногда, когда он сам жаждал внимания, то выходил в коридор, где стояли несколько столов с придвинутыми к ним табуретами. Подсаживался к кому-нибудь за столик и, обмениваясь парой словечек,начинали игру в шахматы или перекидывались в карты на «дурака». Но остальную свободную часть времени он проводил сидя в кресле, зачитываясь, свежей газетенкой, которую умыкал у охранника за папироску. Сам он не курил, но пациенты из соседних палат к которым приходили их близкие и знакомые с радостью его угощали. Каждый день в одиннадцать утра его палата наполнялась голосом нежилой леди со стажем в «психических» делах. Она появлялась и исчезала из палаты, словно по часам, но Гилберт не подавал виду, что замечает ее. После нескольких таких встреч и совещания с его лечащим врачом они пришли к выводу, что у него депрессия на фоне драматических переживаний. Почти год его пытались «реабилитировать», вернуть к обычному состоянию, но им также было понятно, что прийти в нормальное состояние ему поможет только жизнь за забором санатория. Еще несколько месяцев они ждали ответа от посыльного, который умчался по их приказу разыскивать Дитфрида— старшего брата Бугенвиллея. Одним солнечным днем у двора санатория остановился богатого вида экипаж. Посыльный вернулся не один, с лошадей спустились старший лакей и денщик Бугенвиллея. Первый поспешил отворить дверцы, а второй принять стойку смирно. Человек с широкими плечами и высоким ростом важно ступил на ступеньку-подножку и выровнял стоячий воротник своей белой морской униформы. Было заметно, что неизвестность о состоянии младшего брата сильно отразилась на Бугенвиллея. Под глазами Дитфрида залегли тени, синие волосы были небрежно собраны в косу, которая успела, на половину распуститься из-за почти стянутой до конца синей ленты. Мужчина ступал настороженно, все, поглядывая по сторонам будто думая, что на него могут напасть пациенты. Почти весь санаторий наблюдал за слезным воссоединением старшего и младшего братьев. Однако первым, что произнес Гилберт, было: — Вайолет жива? И все вздрогнули. *** Гилберт застегивает верхние пуговицы своей форменной рубашки (потому что просто, просто захотел вспомнить эти ощущения), после очередного осмотра, на котором настоял Дитфрид. Последние две недели казались сном. Он вновь вернулся в свой город, где брат выделил ему половину своего законного второго этажа поместья. Дни шли один за другим, время шло, казалось бы, изменилось все, а одновременно ничего. Мужчина сдавал всевозможные тесты на дееспособность. Врачи гадали, скажется ли потеря одного глаза на другом из-за нагрузки, ведь его зрение должно было уменьшиться еще, но славу богу этого не произошло. Он был пригоден, но лишение одного глаза серьезно сказалось на его уверенности. Да, он все-таки мог вернуться к своим военным обязанностям, но теперь на нем висело клеймо инвалида. Нет, не подумайте, он ни в коем случае не стыдился. У него нет одного глаза, но в этом виновата судьба - это просто произошло. Но все же он считал, что командовать отрядами должен безупречный человек. Хотя он сам не раз был свидетелем наличия безупречных военных навыков у людей с протезами. Но подписаться снова на службу его пока что-то останавливало. С девяти вечера до четырех утра Гилберт пропадал в трактирах и всевозможных кухмистерских. Сначала он собирал всю информацию о произошедших годах, записывал, а после напивался алкогольными напитками, чтобы следующий день отсыпаться, а ночью вести расследование заново. Дитфрид постоянно отчитывал Гилберта из-за алкоголя. Казалось бы, люди страдающие депрессией должны от него воздерживаться. Но в случае младшего Бугенвиллея все было немного по-другому, он считал иначе.Пытаясь справиться с тревожностью и болью, он прибегает к употреблению спиртного. Хоть его влияние краткосрочное, кажется, будто оно наоборот облегчает ему жизнь. Как бы ни так. Гилберт постоянно находился в некоторой степени похмелья. Также алкоголь начал замедлять его дыхание. Снова приходили врачи, назначали капельницу и некоторые антидепрессанты, которые не вызовут негативных побочных эффектов. *** Дитфрид знал, что у брата проблемы со сном, но не представлял, что ему такого сделать, чтобы как-то помочь. А оказалось, что надо было обсудить с ним его кошмары. Старший мужчина как-то засиделся за документами по делам ВМС, поэтому покачивая головой, он шел поздно по коридору в направлении кухни. Захватив с собой кувшин воды,Дитфрид поднялся по лестнице, направляясь к своей спальне, но когда он услышал крики брата, то испуганно замер. — Вайолет! Враги настолько сильны, что тебе придется бежать быстрее, только для того, чтобы самой спастись, слышишь?! — Вайолет? - недоуменно прошептал Дитфрид и отворил тяжелую дверь в комнату брата. — Пожалуйста, не надо, нет, умоляю, оставь меня и беги, - задушено прошептал мужчина и если бы старший Бугенвиллея не был рядом, то не услышал бы его отчаянного шепота. Дитфрид аккуратно приближается к постели брата и проводит по его волосам. Дитфрид думает, что он был плохим старшим братом для Гилберта, он знает, что у них есть непонимания касаемые, и семьи, и однозначно девчушки Вайолет, которую он сам когда-то привел в их дом. Потому Дитфрид прижимает тело Гилберта в медвежьи тиски и медленно покачивается взад и вперед. Одновременно поглаживая двумя ладонями его спину и поговаривая, — Ты в порядке. Ты будешь в порядке, брат. Обязательно будешь. - Несомненно, поскольку он очень заботится о Гилберте и считает его самым близким для себя человеком. На следующий день их ждет затянувшийся, неловкий разговор. Но все проходит отлично. Гилберт открывается своему брату и рассказывает о том, что именно его мучало последние годы. Дитфрид молча выслушивает его, а затем склоняет голову к своему плечу, поглаживает, и младший наконец-то засыпает в объятиях старшего. Медленно стирая слезы с щек своего брата, а затем и своих, Дитфрид принимает решение отправить письмо в Лейден.