Кукла

Ноябрь вступил в свои права внезапно, как это всегда бывает в Москве. Ещё вчера было слякотно и серо, машины брызгали грязью из-под колёс, и воздух пах мокрым асфальтом и выхлопными газами. А сегодня утром Кристина проснулась от того, что за окном всё было белым. Первый снег всегда казался ей чем-то волшебным — чистым, нетронутым, обещающим новое начало. Она стояла у окна в своей комнате, прижав ладони к холодному стеклу, и смотрела, как крупные хлопья падают на землю, укрывая её пушистым одеялом. Где-то вдалеке залаяла собака, послышался скрип лопаты — сосед чистил дорожку. Телефон завибрировал на тумбочке. Она не сразу его услышала — засмотрелась на то, как снежинки кружатся в свете фонаря, отражая миллиарды крошечных искр. Потом ещё раз, и ещё. Она подошла, взяла телефон, и на экране высветилось имя: «Глебик 💙». Она так и сохранила его в телефоне — с сердечком, хотя сначала стеснялась, думала, что Егор увидит и будет дразнить. Но Егору было всё равно, а Глеб, когда заметил, только улыбнулся и сказал: «Милота». — Ты видела? — спросил он, и в голосе его было столько восторга, что она улыбнулась. Он явно только что проснулся — голос был хрипловатым, чуть сонным. — Видела. Красиво. — Я люблю первый снег, — сказал он. — Он делает мир чище, что ли. Как будто можно начать всё заново. — У нас и так всё заново началось, — тихо ответила она. Он помолчал, и она поняла, что он вспомнил. Тот разговор. Те две недели молчания, когда они почти не общались, а она плакала в подушку по ночам. Их примирение под фонарём, когда он приехал без предупреждения и просто стоял, смотрел на неё, а она не могла вымолвить ни слова. И снег тогда тоже был. Первый снег, который всё исправил. — Приезжай сегодня, — сказал он. — Родители уезжают на выходные. В Швейцарию, на какое-то скучное совещание. Будем вдвоём. Она хотела сказать «да» сразу, не думая, но что-то её остановило. Может быть, голос в голове, который всегда шептал: «Не слишком ли много счастья? Оно же не бывает бесплатным». — А Егор? — спросила она. — Егор в курсе, — Глеб усмехнулся. — Я ему позвонил, спросил разрешения. Как в средневековье, представляешь? «О достопочтенный брат, позволь ли мне узреть твою сестру под покровом ночи». — И что он сказал? — Сказал, чтобы я тебя не обижал, иначе он меня найдёт и убьёт. Всё как обычно. А ещё сказал, что если я куплю тебе кольцо и сделаю предложение в восемнадцать, он лично приедет на свадьбу в розовом костюме и будет танцевать тверк. — Глеб засмеялся, и смех у него был такой заразительный, что Кристина тоже улыбнулась. — Я сказал, что буду только за. И что потребую видео. — Ты ненормальный. — А ты меня за это и любишь. Она закатила глаза, но на душе стало тепло. Егор в розовом костюме, отплясывающий что-то неприличное, — эта картина была такой абсурдной, такой смешной, что она не могла сдержать улыбку. — Тогда приеду, — сказала она. — Но только если ты покормишь меня чем-то вкусным. — Я куплю тебе весь мир. — Мне хватит пиццы. — Пицца — это тоже мир. Маленький, сырный и очень вкусный. Она рассмеялась, положила трубку и начала собираться. В электричке было многолюдно — суббота, люди едут за город, к родственникам, на дачи. Кристина сидела у окна, смотрела, как снежные поля сменяются лесополосами, потом — пригородами с пятиэтажками и гаражами. Она слушала музыку в наушниках, какой-то старый альбом, который Глеб скинул ей на прошлой неделе, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад она сидела в такой же электричке, но ехала в другую сторону — от приёмных родителей к биологической матери, которую так и не нашла. А сейчас едет к нему. К человеку, который стал для неё всем. Она вышла на своей станции, и снег всё ещё падал — крупный, пушистый, как в детстве, которого у неё почти не было. Город казался другим — приглушённым, уютным, почти сказочным. Глеб ждал её у входа в свой дом, как всегда, но на этот раз не в свитере, а в толстой вязаной кофте мышиного цвета, которая делала его похожим на уютного медведя. На голове у него была шапка с помпоном, которую она никогда раньше не видела. Помпон был красный, огромный, и болтался из стороны в сторону при каждом движении. — Это что? — спросила она, показывая на помпон пальцем. — Ты записался в клоуны? — Мама купила, — он виновато улыбнулся, поправил шапку, и помпон качнулся ещё сильнее. — Сказала, что я замёрзну. Я пытался возражать, но она сказала, что если я сниму шапку, она продаст мою гитару. — Твоя мама — гений переговорного процесса. — Знаю. — Он обнял её, и помпон ткнулся ей в лоб. — Извини, он везде лезет. Я уже хотел его оторвать, но мама сказала, что тогда она продаст и гитару, и усилитель. — Береги гитару. — Берегу, — он вздохнул. — И помпон заодно. Она рассмеялась, и смех разлетелся по двору, растворяясь в снежной пелене. Снежинки падали на её ресницы, на его шапку, на их плечи. Он взял её за руку, и они пошли к дому, оставляя на свежем снегу две пары следов — его большие, её поменьше. Он провёл её внутрь, и она сразу почувствовала тепло, исходящее от камина. Дом Голубиных всегда был красивым — высокие потолки, лепнина, дорогая мебель, — но сейчас, с горящим камином, с запахом хвои и корицы, он казался уютным, почти домашним. Не пафосным, каким она его помнила по первым визитам, когда боялась дышать лишний раз, чтобы не разбить какую-нибудь вазу за тысячу долларов. — Родители уехали в Швейцарию до понедельника, — сказал Глеб, снимая с неё пальто. — Так что мы одни. Ну, почти. Бакс с нами. — Бакс — это пёс? — спросила она. — Бакс — это член семьи, — ответил он с пафосом. — Он даже важнее меня. У него есть свой паспорт и своя подушка. — У тебя нет своей подушки? — У меня есть ты, — он улыбнулся. — Зачем мне подушка? Она закатила глаза, но внутри всё растаяло. — И что мы будем делать? — спросила она, чувствуя, как внутри разливается тепло — не только от камина. — Для начала — пить горячий шоколад и смотреть на снег, — он взял её за руку и повёл в гостиную. — А потом — посмотрим. Я тут придумал кое-что. — Что именно? — Сюрприз, — он поднёс палец к губам. — Не спрашивай. Они сидели на мягком диване, укрывшись одним пледом, и смотрели, как за окном кружатся снежинки. Кристина держала в руках кружку с горячим шоколадом, и сладкий пар щекотал нос. Глеб добавил в её кружку маршмеллоу — белые, пушистые, которые плавали на поверхности, как маленькие облака. Он обнимал её за плечи, иногда целовал в висок, и ей казалось, что лучше этого момента ничего не было и не будет. — Знаешь, — сказал он, глядя в окно. — Когда я был маленьким, я верил, что в каждом снеговике живёт волшебник. И если загадать желание, когда снег идёт, и посмотреть на снеговика, волшебник его исполнит. — И что, исполнялось? — спросила она. — Один раз — да, — он повернулся к ней. — Я загадал, чтобы у меня была девушка с тёмно-синими глазами, которая любит музыку и смеётся, когда я говорю глупости. И ты появилась. — Ты придумываешь. — Ни капли, — он улыбнулся. — Я серьёзно. Это было в прошлом году. Я стоял у окна, смотрел на снеговика, которого мы с пацанами слепили, и думал: «Было бы круто встретить кого-то, с кем не надо притворяться». А через месяц ты переехала к Ракитиным. Она смотрела на него и не знала, верить или нет. Но в его глазах была такая искренность, что она решила — верит. — Ты дурак, — сказала она. — Твой дурак, — ответил он. Он поцеловал её, и поцелуй был не страстным, не требовательным — мягким, тёплым, как плед, которым они были укрыты. Он пах шоколадом и чем-то ещё — тем самым, от чего у неё всегда кружилась голова. — Крис, — сказал он, отстраняясь. — Мм? — Я хочу показать тебе кое-что. Он встал, подошёл к старому проигрывателю, который стоял в углу комнаты. Она раньше его не замечала — он был прикрыт стопкой книг и какими-то старыми журналами. Глеб сдул пыль с крышки, достал из шкафчика пластинку в потрёпанном конверте. — Это мой дед слушал, — сказал он, надевая её на диск. — Джаз. Тридцатые годы. Он говорил, что под эту музыку можно танцевать даже если у тебя нет ног. — А у тебя есть ноги? — спросила она. — Есть, — он усмехнулся. — Но я всё равно не умею танцевать. Зазвучала музыка — старая, трескучая, с шипением и потрескиванием, будто пластинка помнила не только мелодию, но и все годы, которые она пережила. И в этой старине было что-то невероятно красивое — то, чего не бывает в цифровом звуке. Живое. — Ты умеешь танцевать под такую? — спросила она. — Не умею, — он усмехнулся. — Но могу попробовать. Если ты будешь меня вести. — Я тоже не умею. — Тогда мы будем учиться вместе. Он подошёл, взял её за руку и притянул к себе. Они двигались медленно, почти не двигаясь, просто покачиваясь в такт музыке. Он держал её за талию, она положила голову ему на плечо, и мир вокруг перестал существовать. Только музыка — старая, трескучая, живая. Только их дыхание. Только снег за окном. — Знаешь, — прошептал он ей в волосы. — Когда я с тобой, мне кажется, что я могу всё. Даже танцевать под джаз, в котором ничего не понимаю. — Ты и так всё умеешь, — ответила она. — Не всё. Например, я не умею готовить. Я пытался однажды — чуть не сжёг кухню. Бакс до сих пор вздрагивает, когда я захожу на кухню. — Бакс — это пёс? — она подняла голову. — Бакс — это мой спасательный круг, — он вздохнул. — Когда я чуть не сжёг кухню, он начал лаять и разбудил маму. Она прибежала, потушила сковородку и сказала, что если я ещё раз попробую приготовить яичницу, она отправит меня в военное училище. — А что было на сковородке? — Яичница, — он виновато улыбнулся. — Она стала чёрной. И дымилась. — Как тебе это удалось? — Я отвлёкся на телефон. Горело минут двадцать. — Двадцать минут?! — она рассмеялась. — Ты тушил её двадцать минут? — Я не тушил, я ждал, что она потухнет сама, — признался он. — Я не знал, что еда не тухнет сама. Она смеялась, и смех выходил громким, искренним, таким, что Бакс, который дремал на коврике у камина, поднял голову и посмотрел на них с недоумением. Большой лабрадор, цвета топлёного молока, с умными карими глазами и вечно виляющим хвостом. — Это Бакс, — сказал Глеб, когда пёс встал, потянулся и подошёл к Кристине. — Он обожает, когда кто-то роняет еду. — Я заметила, — Кристина погладила Бакса по голове. Он лизнул её руку и положил голову ей на колени. — Он похож на тебя. — Чем? — Тоже хочет, чтобы его кормили с рук. И у него такие же глаза — преданные и немного грустные. — У меня грустные глаза? — Иногда, — она посмотрела на него. — Когда ты думаешь о чём-то. О чём ты думаешь? Он помолчал, глядя на неё. Потом сказал: — О тебе. Всегда о тебе. Она покраснела, отвела взгляд. Бакс вздохнул, перевернулся на спину и подставил живот. — Он хочет, чтобы его почесали, — сказал Глеб. — Это его слабое место. Она почесала Бакса за ухом, потом по животу, и пёс закрыл глаза от удовольствия. — Ты знаешь, что я придумал? — спросил Глеб, глядя на них. — Что? — Если я когда-нибудь сделаю тебе предложение, я хочу, чтобы это было здесь. В этой комнате. Под эту пластинку. И Бакс будет свидетелем. — Ты серьёзно? — она улыбнулась. — Абсолютно. И ты должна будешь сказать «да». — А если скажу «нет»? — Не скажешь, — он поцеловал её в нос. — Я знаю. Она не ответила. Только улыбнулась и погладила Бакса, который уже засопел, положив голову ей на колени. — Крис, — сказал он после долгого молчания. — Мм? — Я хочу, чтобы ты знала. Лондон — это не про то, что я хочу уехать от тебя. Это про то, что я хочу стать кем-то. Для нас. Она не ответила сразу. Она думала. О том, как он смотрел на неё сегодня, о том, как любил, о том, как боялся. — Я знаю, — сказала она. — И я не держу тебя. Если ты решишь ехать — я пойму. Он притянул её к себе, поцеловал в макушку. — Ты — моя семья, Крис. Где бы я ни был, ты всегда будешь моей семьёй. Она уткнулась носом ему в грудь и почувствовала, как слёзы снова текут по щекам. Но это были хорошие слёзы. Потом он вдруг вскочил, напугав Бакса, который подпрыгнул и замер, глядя на хозяина. — А сейчас, — сказал Глеб торжественно, — я покажу тебе свой главный талант. — Ты умеешь готовить? — спросила она с надеждой. — Нет, — он покачал головой. — Я умею делать бутерброды. Сырные. С огурцом. — Это не талант. — Это искусство, — он поднял палец. — Искусство не умереть с голоду, когда родители уехали, а доставка не работает. — Доставка работает всегда. — Не в снегопад, — он указал на окно. — Снегопад — это стихийное бедствие. Курьеры — люди. Люди боятся стихии. — Ты просто хочешь, чтобы я оценила твои бутерброды. — Хочу, — признался он. — Очень хочу. Пойдём. На кухне было светло и уютно — большие окна, белые шкафы, подоконник с цветами в горшках. Глеб достал из холодильника сыр, огурец, хлеб и масло. Бакс тут же оказался рядом, надеясь на подачку. — Смотри внимательно, — сказал Глеб, беря нож. — Сейчас я покажу тебе высший пилотаж. Он начал резать хлеб. Кристина смотрела, как дрожат его руки, как он старается сделать ровные ломтики, но они получаются кривыми и разной толщины. — Ты когда-нибудь держал нож в руках? — спросила она. — Держал, — обиженно ответил он. — Но обычно им режут не хлеб. — А что? — Колбасу. Но колбасы нет, — он вздохнул. — Пришлось импровизировать. Он намазал масло на хлеб — толстым слоем, неровно, так что масло свисало с краёв. Потом положил сыр — кусок был слишком большим, не помещался на ломтике. Глеб посмотрел на него, потом на Кристину, потом откусил кусок сыра и положил то, что осталось, на хлеб. — Ты откусил сыр? — она не верила своим глазам. — Он не помещался, — пожал плечами Глеб. — Пришлось подогнать под размер. — Ты ненормальный. — А ты это любишь, — он улыбнулся и протянул ей бутерброд. Она взяла, посмотрела на него — кривой, с откусанным сыром и маслом, которое капало на пальцы. Откусила. И зажмурилась от удовольствия. — Вкусно? — спросил он с надеждой. — Очень, — сказала она правду. — Сыр спасает. — Я знал, — он довольно кивнул. — Я гений. Они сидели на столешнице, болтая ногами, и ели бутерброды. Бакс сидел внизу и ловил крошки. Кристина смотрела, как снег падает за окном, как сумерки сгущаются, и чувствовала себя совершенно счастливой. — Слушай, — сказала она. — А что, если мы сейчас выйдем на улицу и слепим снеговика? — На ночь глядя? — он удивился. — А почему нет? Будет наш собственный снеговик-призрак. — Ты странная, — он улыбнулся. — Я люблю это в тебе. Они натянули куртки, шапки, варежки, и Глеб снова надел свою шапку с помпоном. Кристина надела его запасную — синюю, с ушами. — Ты похожа на зайца, — сказал он. — А ты на клоуна, — ответила она. Они вышли во двор, и снег оказался идеальным — липким, пушистым, как в детстве. Глеб скатал первый ком, потом второй, потом третий, и они поставили их друг на друга. Кристина нашла ветки для рук, камешки для глаз, а Глеб куда-то исчез. — Где ты? — крикнула она. Он вышел из дома с морковкой в зубах и шарфом на шее. — Ты украл морковку у своего пса? — спросила она. — У Бакса много морковки, — отмахнулся он. — Он не заметит. Он вообще не умеет считать. — Откуда ты знаешь? — Я проверял. Клал перед ним три куска мяса, потом два убирал. Он не понимал, куда они делись. Просто смотрел на меня и ждал, когда вернутся. — Ты ужасный человек, — она засмеялась. — Я экспериментатор, — поправил он. Снеговик получился кривым, с разными глазами и морковкой, торчащей куда-то вбок. Шарф они повязали ему на голову, потому что на шею он не налезал. — Он похож на тебя, — сказала Кристина. — Чем? — Такой же кривой и нелепый. И очень милый. Глеб засмеялся, а потом вдруг набрал снега и кинул ей в спину. — Ах ты! — она обернулась, снег попал ей за шиворот, и холодная вода потекла по спине. — Ну, держись! Началась снежная битва. Они носились по двору, падали в сугробы, смеялись так громко, что Бакс выбежал на крыльцо и начал лаять, решив, что они сходят с ума. Глеб уворачивался от снежков, но один всё же попал ему прямо в лицо. Он замер, моргнул, стряхнул снег с ресниц и посмотрел на неё. — Ты пожалеешь об этом, — сказал он тихо. — Что ты сделаешь? — спросила она, пятясь назад. Он бросился на неё, поймал, и они упали в сугроб. Снег скрипел под ними, холод пробирался сквозь куртки, но им было жарко — от беготни, от смеха, от того, что они были вместе. — Я сдаюсь, — сказала она, тяжело дыша. — Поздно, — он улыбнулся. — Ты в плену. — И что ты сделаешь с пленницей? Он наклонился и поцеловал её. Снег падал на их лица, таял на губах, и поцелуй был холодным и горячим одновременно. Бакс, которому надоело смотреть на эти нежности, улёгся на крыльце и закрыл глаза. — Ты замёрзла? — спросил он, отстраняясь. — Немного, — призналась она. — Пойдём в дом. Я сделаю тебе горячий шоколад. — С маршмеллоу? — С маршмеллоу, — пообещал он. Они вернулись в дом, переоделись в сухое — Глеб дал ей свою толстовку, которая была ей велика и пахла им. Они сидели на полу перед камином, укрытые одним пледом, и пили горячий шоколад с маршмеллоу, которые почему-то были розовыми. — Где ты взял розовые маршмеллоу? — спросила Кристина. — В кондитерской на соседней улице, — он пожал плечами. — Там была девочка-продавец с синими волосами. Она сказала, что это для девочек. Я сказал, что у меня есть девочка. — И ты купил? — Целых три упаковки. Она сказала, что я хороший парень, и дала скидку. — Ты — идиот. — Но ты меня любишь. — Люблю, — она вздохнула. — К сожалению. Он рассмеялся и поцеловал её в висок. — Крис, — сказал он, глядя на огонь. — Мм? — Я хочу, чтобы у нас было много таких дней. Глупых, смешных, с маршмеллоу и снеговиками. — И с Баксом, который ворует морковку? — И с Баксом, который ворует морковку, — он повернулся к ней. — И с тобой. Всегда с тобой. Она не ответила. Просто положила голову ему на плечо и смотрела, как дрова потрескивают в камине, как огонь танцует, отбрасывая тени на стены. — Знаешь, что я тебе никогда не говорила? — спросила она. — Что? — Когда я была маленькой, в детдоме, я всегда представляла, что у меня будет семья. Что я буду сидеть у камина с кем-то, кто меня любит. И я всегда боялась, что этого не случится. — А сейчас? — Сейчас я сижу у камина с тобой, — она подняла голову и посмотрела на него. — И мне кажется, что все мои мечты сбылись. Он ничего не сказал. Он просто обнял её крепче, и они сидели так, пока дрова не прогорели, а за окном не стало совсем темно. Потом Глеб вдруг вскочил, подошёл к проигрывателю и снова включил джаз. Потом подошёл к ней, протянул руку. — Потанцуем? — спросил он. — Сейчас? — она удивилась. — Среди ночи? — Лучшее время для танцев, — он улыбнулся. — Никто не видит, как я наступаю тебе на ноги. Она рассмеялась и взяла его за руку. Они танцевали под старого джазового исполнителя, которого она не знала, под треск пластинки и шипение, под свет камина и свечей. Он наступал ей на ноги, она смеялась, он кружил её, и мир кружился вместе с ними. — Глеб, — сказала она, когда музыка стихла. — Мм? — Я люблю тебя. — Я знаю, — он улыбнулся. — Я тоже тебя люблю. Очень сильно. — Насколько сильно? — На бесконечность, — сказал он. — И ещё немного. Она улыбнулась, и они поцеловались. Долго. Сладко. Так, что забыли, где находятся. Бакс, который всё это время лежал на коврике, открыл один глаз, посмотрел на них, вздохнул и снова закрыл. Утром они проснулись от того, что Бакс прыгнул на кровать и начал вылизывать Глебу лицо. Пёс был мокрым, пахло от него псиной и снегом — видимо, успел сбегать на улицу через специальную дверцу. — Бакс! — заорал Глеб, отбиваясь. — Уйди! Я сплю! И ты мокрый! — Он тебя любит, — сказала Кристина, улыбаясь и натягивая одеяло до подбородка. — Он хочет, чтобы я встал и покормил его, — проворчал Глеб. — В этом разница между любовью и голодом. Любовь — это когда ты рядом. Голод — это когда у тебя есть еда. — А что, если он любит тебя и одновременно голоден? — Тогда он — гений эволюции, — Глеб вздохнул и сел на кровати. — Ладно, встаю. Но только потому, что я хороший человек. — И потому что иначе он не отстанет. — И поэтому тоже. Он натянул штаны, накинул футболку и пошёл на кухню. Кристина лежала в кровати, укутанная в одеяло, и смотрела, как за окном солнце отражается от сугробов, заливая комнату ярким, почти летним светом. Снег переливался миллиардами искр, и воздух был таким чистым, что казалось — можно пить его, как воду. Глеб вернулся с подносом, на котором стояли кофе, бутерброды и почему-то плюшевый мишка с кривым глазом и оторванной пуговицей на животе. — Это что? — спросила она, показывая на мишку. — Я выиграл его в автомате, когда мы с пацанами ездили в торговый центр, — он виновато улыбнулся. — Долго мучался, потратил тысячу рублей, но выиграл. Он напоминает мне тебя. — Чем? — Тоже маленькая и смешная. И у тебя тоже иногда глаза разбегаются в разные стороны, когда ты злишься. — У меня не разбегаются глаза, — возмутилась она. — Ещё как разбегаются, — он сел на кровать, поставил поднос. — Я видел. Когда я забыл позвонить, и ты не спала до двух ночи, а потом написала мне «всё нормально, я не злюсь». У тебя тогда один глаз смотрел на меня, а второй — на дверь, чтобы знать, куда бежать. — Я не бегаю от проблем, — она взяла мишку, повертела в руках. — Я их решаю. — Ты их заваливаешь любовью, — он улыбнулся. — Это работает лучше. Они позавтракали в кровати, кроша на простыни, и Бакс сидел рядом, выжидающе глядя на каждую крошку. — Ты знаешь, что твой пёс нас скоро съест? — спросила Кристина, когда Бакс лизнул её руку, выпрашивая кусочек бутерброда. — Он вегетарианец, — серьёзно ответил Глеб. — Ну, почти. Он не ест только брокколи и всё зелёное. — А что ест? — Всё остальное. Особенно то, что ты держишь в руках. Бакс подтвердил, положив голову Кристине на колени и глядя на неё масляными глазами. — Он смотрит на меня как на кусок мяса, — сказала она. — Потому что ты вкусная, — ответил Глеб и тут же получил подушкой по лицу. После завтрака они спустились вниз, и Глеб предложил посмотреть какой-нибудь фильм. — Ужастик? — предложил он, подходя к стеллажу с дисками. — Я слышал, новый «Оно» очень страшный. Клоун там жуткий. — Нет, — Кристина помотала головой. — Я потом спать не буду. И ты будешь надо мной смеяться. — Не буду, — он поднял руку, как будто давал клятву. — Честное слово. — Ты всегда говоришь «честное слово», а потом смеёшься. — Потому что ты смешно пугаешься, — он улыбнулся. — У тебя глаза становятся большими-большими, как у Бакса, когда он видит еду. — Сравнил меня с псом, — она фыркнула, но улыбнулась. — Ты лучше. Ты ещё и вкуснее пахнешь. Она кинула в него подушку, и он поймал её на лету. — Ладно, давай комедию, — сдался он. — Что-нибудь тупое и смешное. — Про любовь? — Про любовь — это не комедия, это мелодрама. Я буду плакать, ты будешь надо мной смеяться. — Ты плачешь на мелодрамах? — она удивилась. — Иногда, — признался он шёпотом. — Но никому не говори. Особенно Егору. Он меня убьёт. — Тайна за семью печатями, — она провела пальцем по губам, показывая, что молчит. Он выбрал какую-то старую американскую комедию про подростков, и они устроились на диване. Бакс запрыгнул к ним, улёгся на ногах, и смотреть фильм стало неудобно, но тепло. Кристина гладила пса по голове, а Глеб гладил её по руке, и они почти не смотрели на экран. — Знаешь, — сказал он в какой-то момент, когда героиня фильма признавалась герою в любви под дождём. — Я рад, что у нас не было дождя. — А что у нас было? — Снег, — он улыбнулся. — Снег — это красивее. И холоднее. Пришлось обниматься, чтобы согреться. — Хитрый, — она ткнула его в бок. — Практичный, — поправил он. Фильм закончился, и они решили, что пора собираться — Кристине нужно было вернуться домой, пока не стемнело окончательно. Глеб помог ей собрать вещи, нашёл где-то в шкафу её заколку, которую она потеряла ещё в прошлый приезд, и они спустились в прихожую. — Спасибо за выходные, — сказала она, застёгивая куртку. — Тебе спасибо, — он обнял её. — Приезжай ещё. Когда захочешь. — Позвонишь? — Обязательно. Он поцеловал её на прощание — долго, нежно, так, что у неё закружилась голова. Бакс сидел рядом и смотрел на них с видом «опять эти свои нежности, а меня никто не целует». — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тебя тоже, — ответила она. Она вышла на улицу, и морозный воздух ударил в лицо, заставил щипать щёки и нос. Снег переливался в свете фонарей, и мир казался чистым, новым, обещающим. Она улыбнулась, достала наушники, включила музыку и пошла к станции. Она не заметила чёрный внедорожник, который стоял за углом, уткнувшись радиатором в сугроб. Не заметила, как зажглись фары, как машина медленно тронулась с места и поехала за ней, держась на расстоянии. Он появился из ниоткуда, как всегда. Она шла по улице, наслаждаясь морозным воздухом и тем, как снег хрустит под ногами, и вдруг почувствовала знакомый запах — дорогой табак и что-то ещё, сладковато-терпкое, от чего по спине бежали мурашки. Она подняла голову — он стоял в трёх шагах, прислонившись к фонарному столбу, и смотрел на неё. На нём было длинное чёрное пальто, шарф, небрежно намотанный на шею, и красные круглые очки, в которых отражались огни ночного города. — Кристина, — сказал он, и его голос был таким же вкрадчивым, как всегда. — Как вовремя. Сердце пропустило удар. Она остановилась, чувствуя, как внутри всё сжимается. Попятилась на шаг, но он не двигался. — Марк, — она старалась, чтобы голос звучал ровно. — Что вы здесь делаете? — Гуляю, — он пожал плечами, достал из кармана сигарету и закурил. — Снег, красота, тишина. Идеальный вечер для прогулок. А ты от Глеба? Как он? Всё ещё учит тебя танцевать под джаз? Она не спросила, откуда он знает про джаз. Не хотела знать. Не хотела думать о том, как долго он стоит под окнами Голубиных. — Хорошо, — коротко ответила она, делая шаг в сторону, чтобы обойти его. — Не убегай, — он улыбнулся, и улыбка была холодной, как этот снег. — Я не кусаюсь. Просто хочу поговорить. — Нам не о чем говорить, — она сделала ещё шаг, потом другой. — Думаешь? — он наклонил голову, выпустил дым в морозный воздух. — А я думаю, есть. О тебе. О нём. О Лондоне. Она замерла. Слово «Лондон» ударило по ней, как пощёчина. Она повернулась к нему. — Что вы знаете о Лондоне? — Достаточно, — он сделал шаг к ней, и она не отступила. Не хотела показывать страх. — Твой парень, кажется, отказывается от места в бизнес-школе. Ради тебя. Ты знаешь, что это за место? Такие, как мы, за него молятся. — Такие, как вы? — переспросила она. — Такие, у кого есть деньги и связи, — он выпустил дым вверх, и тот растворился в морозном воздухе. — Это место открывает двери. Везде. В любую компанию, в любую страну. А он отказывается. Ради девушки. — Это его решение, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — И меня оно не касается. — Касается, — он посмотрел на неё в упор, и за стёклами очков его глаза были холодными, пустыми, как зимнее небо. — Ты будешь виновата, если он пожалеет. А он пожалеет. Рано или поздно. Всегда жалеют. Она молчала, чувствуя, как слова впиваются в неё, как иглы. Внутри поднималась злость — на него, на себя, на то, что он говорит правду. — Зачем вы мне это говорите? — спросила она наконец. — Потому что ты мне интересна, — он улыбнулся, и в улыбке было что-то волчье. — И потому что я не люблю, когда люди совершают глупости. Особенно из-за любви. Он затушил сигарету о столб, аккуратно, не оставляя следа. Посмотрел на неё ещё раз. — Подумай над этим, Кристина. Пока не поздно. Он развернулся и пошёл к своей машине, которая стояла за углом. Чёрный внедорожник, тонированные стёкла, номер, которого она не запомнила. Он сел за руль, завёл двигатель и уехал, оставив её стоять посреди улицы с застывшими слезами на ресницах. Она не помнила, как доехала до дома. Электричка, метро, автобус — всё слилось в одну серую массу. Она сидела у окна, смотрела на огни города, которые проплывали мимо, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не вытирала их. Они были единственным, что она сейчас чувствовала. Всю дорогу она думала о том, что сказал Марк. О том, что Глеб пожалеет. О том, что она будет виновата. О том, что любовь — это глупость, которую прощают только в кино. А в реальной жизни любовь — это когда ты держишь человека, а он мечтает быть в другом месте. Дома её встретил Егор. Он сидел на кухне, пил чай с печеньем и смотрел какой-то футбольный матч по ноутбуку. Увидев её, он сразу нахмурился — она не умела прятать эмоции. — Ты чего? — спросил он, выключая звук. — Глеб обидел? — Нет, — она села напротив, положила руки на стол. — Всё хорошо. — Врёшь, — он посмотрел на неё внимательно. — У тебя глаза красные. Ты плакала. — Просто устала, — она отвела взгляд. — Дорога долгая. Егор не поверил, но не стал допытываться. Он знал, что если она захочет — расскажет сама. — Хочешь чаю? — спросил он. — Хочу. Он встал, налил ей кружку, поставил перед ней. Потом сел напротив и спросил: — Это из-за Лондона? Она подняла глаза. — Откуда ты знаешь? — Глеб говорил, — он вздохнул. — Сказал, что отец давит, а он не знает, что делать. Сказал, что не хочет тебя терять, но и не хочет, чтобы ты чувствовала вину. — А если он уедет? — спросила она. — Что тогда? — Тогда ты будешь скучать, — сказал Егор. — Но не умрёшь. Ты сильная, Крис. Ты справишься. — Я не хочу быть сильной, — прошептала она. — Я хочу быть счастливой. Егор молча обнял её, и она уткнулась ему в плечо. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Ты увидишь. Она хотела верить. Но где-то глубоко внутри поселился холодок, который не уходил. На следующий день она не пошла в школу — сказала маме, что голова болит. Мама поверила, дала таблетку, оставила её дома одну. Кристина сидела на кровати, обняв подушку, и смотрела в окно. Снег всё ещё падал, но уже не так красиво, как вчера. Он был серым, мокрым, похожим на грязную вату. Телефон завибрировал. Глеб. «Привет. Как дела?» Она не ответила сразу. Думала. Потом написала: «Нормально. А у тебя?» «Тоже. Скучаю». «Я тоже». Она хотела написать ему про Марка. Про то, что он подошёл, про то, что сказал про Лондон. Но не написала. Боялась, что Глеб разозлится, снова начнёт говорить, что разберётся с ним, и это приведёт к чему-то плохому. Не хотела, чтобы их последние дни вместе были омрачены ссорами. Она отложила телефон и легла, натянув одеяло до подбородка. Вечером ей позвонил Глеб. Она долго смотрела на экран, прежде чем ответить. — Алло, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Крис, — его голос был встревоженным. — Что-то случилось? — Нет, всё хорошо. А что? — Ты какая-то... не такая. Вчера была весёлая, а сегодня грустная. — Просто устала, — повторила она вчерашнюю ложь. — Ты врёшь, — сказал он. — Я тебя знаю. Она помолчала, потом решилась. — Глеб, — сказала она. — Ты правда хочешь остаться? Или ты остаёшься из-за меня? Он молчал так долго, что она испугалась — вдруг он скажет правду. Вдруг он скажет то, чего она боялась. — Крис, — сказал он наконец. — Я хочу быть с тобой. Это не «из-за тебя». Это «ради нас». Понимаешь разницу? — Не совсем, — призналась она. — «Из-за тебя» — это когда ты жертвуешь чем-то, потому что тебя заставляют. А «ради нас» — это когда ты выбираешь то, что для тебя важнее. Я выбираю тебя. Не потому, что ты меня просишь. А потому что я так хочу. — А если ты пожалеешь? — Не пожалею. — Откуда ты знаешь? Он вздохнул. — Я не знаю, Крис. Я не знаю будущего. Я знаю только то, что сейчас, в эту минуту, я хочу быть с тобой. И если завтра я захочу чего-то другого — мы будем решать это завтра. Но сегодня — я здесь. С тобой. Она не ответила. Смотрела в потолок, на звёзды, которые мама наклеила когда-то давно, и думала. — Крис, — сказал он. — Ты меня слышишь? — Слышу, — ответила она. — Я просто думаю. — О чём? — О том, что я тебя люблю. И боюсь. — Не бойся, — сказал он. — Я рядом. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Ладно, — сказала она. — Я спать. Завтра позвоню. — Позвони, — ответил он. — Я буду ждать. Она положила трубку и долго смотрела в потолок. Через несколько дней, когда снегопад прекратился и город замер в ожидании Нового года, Кристина снова увидела Марка. Она выходила из музыкальной школы, перебирала в голове гаммы, которые нужно было выучить к экзамену, и не сразу заметила чёрную машину, припаркованную у тротуара. Он стоял, прислонившись к капоту, и смотрел на неё. — Кристина, — сказал он. — Опять мы встретились. — Это не случайность, — ответила она, останавливаясь на безопасном расстоянии. — Вы меня выследили. — Выследил — грубое слово, — он усмехнулся. — Предпочитаю «проявлял интерес». — Зачем я вам? Он посмотрел на неё долго, изучающе. — Ты напоминаешь мне кое-кого, — сказал он наконец. — Кого-то, кого я потерял. — Мне жаль, — сказала она, и в голосе действительно было сожаление. — Но я не могу быть заменой. — Я не ищу замену, — он покачал головой. — Я просто смотрю. Ты интересная. Не такая, как все. — Спасибо, — она сделала шаг назад. — Но мне пора. — Подожди, — он достал из кармана визитку, протянул ей. — Мой номер. Если что-то случится — звони. Если Глеб тебя обидит — я помогу. — Глеб не обидит, — сказала она, не беря визитку. — Все обижают, — он пожал плечами. — Рано или поздно. Он положил визитку на капот своей машины, сел за руль и уехал. Кристина стояла, смотрела на белый прямоугольник на чёрном металле и не знала, что делать. В конце концов она взяла визитку, посмотрела на неё — «Марк, музыкальный продюсер» и номер телефона. Сунула в карман и пошла домой. Вечером она рассказала Глебу. Он слушал молча, сжимая кулаки. — Я разберусь с ним, — сказал он, когда она закончила. — Не надо, — она взяла его за руку. — Он ничего не сделал. Просто говорил. — Он не имеет права лезть в наши отношения. — Он и не лезет, — она вздохнула. — Просто… он сказал правду, Глеб. Ты действительно отказываешься от места. Ради меня. — Я отказываюсь не ради тебя, — он посмотрел на неё. — Я отказываюсь, потому что я так решил. Потому что я хочу быть здесь. С тобой. — Но если ты пожалеешь? — Не пожалею. — Откуда ты знаешь? Он не ответил. Только обнял её крепче. — Ты веришь мне? — спросил он. — Верю, — прошептала она. Но холодок внутри неё не уходил. И визитка Марка всё ещё лежала в кармане её куртки — белый прямоугольник, который она не решалась выбросить. Декабрь наступил незаметно, как это всегда бывает перед Новым годом. Город засиял огнями, на улицах появились ёлки, витрины магазинов засверкали гирляндами. Кристина любила это время — запах мандаринов, суету, предвкушение праздника, когда все становятся чуть добрее и чуть счастливее. Но в этом году что-то было не так. Глеб стал другим. Он всё так же целовал её, обнимал, говорил, что любит, но между ними появилось что-то — невидимое, тонкое, как паутина. Он чаще смотрел в телефон, дольше задерживался на занятиях, иногда отменял встречи в последний момент. — Всё в порядке? — спрашивала она. — Да, — отвечал он. — Просто устал. Она не верила. Но не спрашивала больше — боялась услышать правду. Однажды, в середине декабря, когда они сидели в его комнате, и он пытался объяснить ей дифференциальные уравнения, она не выдержала. — Глеб, — сказала она. — Что происходит? Он поднял глаза. — В смысле? — Ты какой-то… не здесь. Всё время думаешь о чём-то. Если ты хочешь уехать в Лондон — скажи. Он отложил ручку, провёл рукой по лицу. — Крис, я не хочу уезжать. Я хочу быть с тобой. — Тогда в чём дело? — В отце, — он помолчал. — Он говорит, что я совершаю ошибку. Что я пожалею. Что ты не стоишь… Он замолчал, но она поняла. — Что я не стою таких жертв? — закончила за него. — Крис, я не это хотел сказать. — Но он так сказал. Он не ответил. И это молчание было громче любых слов. Она встала, надела куртку. — Я пойду. — Крис, подожди. — Не надо, — она посмотрела на него. — Я не сержусь. Я просто… мне нужно подумать. Она вышла, и снег снова хрустел под ногами, и воздух был морозным, и ей казалось, что она идёт по пустоте. Она не звонила ему три дня. Он писал, звонил, оставлял сообщения — она не отвечала. Егор смотрел на неё тревожно, но не лез. На четвёртый день она набрала номер. — Алло, — его голос был хриплым, будто он не спал. — Мы можем встретиться? — спросила она. — Да. Когда? — Сейчас. Они встретились в парке, на том самом месте, где всё начиналось. Снег лежал пушистым ковром, фонари светили мягко, и парк был почти пуст. — Крис, — сказал он, подходя. — Прости меня. Я не должен был молчать. Я должен был сказать ему, что ты — моё решение. И я сказал. Сегодня. Она смотрела на него. — И что он? — Он сказал, что я дурак, — Глеб усмехнулся. — Но что это моя жизнь. И если я уверен — он не будет мешать. — Ты уверен? — Да, — он взял её за руки. — Я никогда не был так уверен. Она смотрела на него, и в его глазах было то, что она искала — решимость, любовь, будущее. — Я тоже уверена, — сказала она. Он поцеловал её, и снег падал на них, и фонари светили, и ей казалось, что этот момент — самый важный в её жизни. Они стояли так долго, не замечая холода. Мир вокруг сужался до двух человек, обнимающихся в темноте, и ей казалось, что всё остальное не важно. Но где-то за деревьями, в тени, снова стоял чёрный внедорожник. Марк сидел за рулём, наблюдал за ними и ждал. Он умел ждать. Он знал, что их счастье — это хрупкая вещь, которую можно разбить одним точным ударом. И он знал, когда этот удар нанести. — Скоро, Кристина, — сказал он тихо, доставая телефон и набирая чей-то номер. — Очень скоро. Внедорожник бесшумно отъехал, растворяясь в снежной пелене. А Кристина и Глеб стояли под фонарём, обнимались и не знали, что это был их последний счастливый вечер. Что завтра начнётся что-то новое — тёмное, холодное, полное боли. Что их любовь, такая настоящая, такая хрупкая, столкнётся с тем, чего они не могли предвидеть. Но пока они были вместе. Пока он держал её за руку, пока она улыбалась сквозь слёзы. Пока мир был добрым и снег падал, как в детстве.