Кукла

Конец августа выдался на удивление холодным, будто лето вдруг обиделось на что-то и решило уйти раньше времени. Кристина стояла у окна в своей комнате, смотрела, как ветер срывает с берёзы первые жёлтые листья, и чувствовала, как внутри разрастается тоска. Ещё неделю назад они с Глебом лежали на траве у озера, считали облака и строили планы на будущее, а теперь он уехал в город готовиться к экзаменам, и их встречи сократились до одного раза в неделю, да и то не всегда. Она скучала. Скучала так, что кружилась голова, когда телефон завибрировал, и на экране появлялось его имя. «Как дела?» — писал он коротко, и она отвечала: «Нормально», а сама перечитывала его сообщение по десять раз, пытаясь угадать по интонации, скучает ли он тоже. Он скучал. Она знала это, чувствовала, но словами они не говорили — боялись сглазить. В субботу она поехала к нему. Электричка до Курского вокзала, потом метро до кольцевой, потом двадцать минут пешком по улицам, которые она уже выучила наизусть. Глеб ждал её у входа в свой дом — высокий, красивый, в тёмно-синем свитере, который ей очень нравился. Он обнял её так крепко, что она пискнула, и они стояли так посреди двора, не обращая внимания на прохожих. — Соскучилась? — спросил он в её волосы. — Нет, — соврала она. — Ни капельки. Он рассмеялся, поцеловал её в макушку и повёл внутрь. В его комнате пахло дорогим табаком и чем-то ещё — тем самым, чем пахло от него, от чего у неё всегда кружилась голова. Он сел за стол, раскрыл учебник, а она устроилась рядом на подоконнике, поджав ноги, и смотрела, как он водит ручкой по формулам, хмурится, закусывает губу. Она любила его таким — сосредоточенным, серьёзным, чуть растерянным перед этими непонятными ей логарифмами. — Ты на меня смотришь, — сказал он, не поднимая глаз. — Смотрю. — Мешаешь. — Не мешаю. Он отложил ручку, повернулся к ней и вдруг спросил: — Ты чего такая задумчивая сегодня? — Просто думаю, — она отвела взгляд. — Как хорошо, что мы вместе. Он подошёл, сел рядом, взял её за руку. — Ты моя, — сказал он тихо. — Знаешь это? — Знаю. — И я никому тебя не отдам. Она улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по телу от этих слов. Он смотрел на неё так, как смотрел всегда — будто она была самым важным, что есть в его жизни. Но в этот раз в его взгляде было что-то ещё. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание, а по спине пробежала тёплая, тягучая волна, спускаясь ниже, к животу, к тому месту, которое начинало пульсировать в такт её участившемуся сердцу. Он наклонился и поцеловал её — не так, как обычно. Медленнее. Глубже. Словно пробовал на вкус, изучал, запоминал. Его язык скользнул по её нижней губе, прося разрешения, и она открылась, чувствуя его вкус — сладкий, пьянящий, его. Поцелуй становился глубже, настойчивее, его руки скользнули по её спине, замерли на талии, пальцы чуть сжали ткань блузки, притягивая ближе, пока между ними не осталось воздуха. Его бедра прижались к её бёдрам, и она почувствовала его — твёрдого, горячего, явственного даже через несколько слоёв одежды. Внутри у неё всё сжалось от этого ощущения, и она невольно выгнулась навстречу, застонав в его губы. — Глеб, — прошептала она, когда он отстранился. — Да? — его голос был низким, чуть хриплым, срывающимся, и от этого звука у неё внутри всё сжалось, а между ног стало влажно и горячо. — Я… я никогда… — Я знаю, — он коснулся её щеки, провёл большим пальцем по скуле, спустился к губам, надавил чуть сильнее, и она открыла рот, позволяя пальцу скользнуть внутрь. Она облизала его кончик, чувствуя солоноватый привкус его кожи, и он застонал — тихо, сдавленно, из горла. — Мы не будем торопиться. Только если ты сама захочешь. Она смотрела в его серо-голубые глаза и видела там себя — растерянную, боящуюся, но бесконечно желающую быть с ним. Она хотела чувствовать его, стать ещё ближе, стереть последнюю грань, которая между ними оставалась. — Я хочу, — сказала она, и голос не дрогнул. Он поцеловал её снова, и в этом поцелуе было всё: нежность, которая накапливалась месяцами, страсть, которую они сдерживали, и обещание, которое он давал ей без слов. Его руки легли ей на плечи, скользнули по рукам, спустились к ладоням. Он держал её за руки, когда медленно повёл её к кровати, и она шла за ним, не отводя глаз, чувствуя, как ноги становятся ватными, а между ног пульсирует всё сильнее. Он остановился у кровати, повернулся к ней, и она увидела, как он смотрит на неё — на её губы, припухшие от поцелуев, на её шею, где билась жилка, на её грудь, которая тяжело вздымалась под тканью блузки, на соски, которые затвердели и проступали сквозь тонкую ткань. Он смотрел так, будто хотел запомнить каждую деталь, и от этого взгляда у неё подгибались колени, а влага между ног стала ощутимой, пропитывая тонкое кружево трусиков. — Можно? — спросил он, касаясь пальцами верхней пуговицы её блузки. Пальцы у него дрожали. Она кивнула, не в силах говорить. Он расстегнул первую пуговицу. Медленно. Потом вторую. Каждое движение было осторожным, почти благоговейным. Третья пуговица поддалась, и ткань разошлась, открывая кружево лифчика, под которым её грудь тяжело вздымалась. Он замер, глядя на неё, и она увидела, как расширились его зрачки, как тяжело поднимается и опускается его грудь. — Ты красивая, — выдохнул он, и голос у него был хриплый, почти больной. — Самая красивая. Я хочу тебя. Всю. Сейчас. Он помог ей снять блузку, и она осталась в кружевном белье и юбке, чувствуя, как воздух касается обнажённой кожи, как мурашки бегут по плечам, груди, животу. Он провёл пальцами по её ключицам, спустился к плечам, обнажённым, и поцеловал каждую ямочку, каждую впадинку. Его губы были тёплыми, мягкими, влажными, и каждое прикосновение отзывалось в ней дрожью, спускалось ниже, к соскам, которые ныли от напряжения. Он опустился на колени, и она охнула от неожиданности. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах было столько обожания, столько желания, что у неё перехватило дыхание. Его пальцы нашли край её юбки, и он спросил взглядом. Она кивнула, и юбка скользнула вниз, открывая кружевные трусики в тон лифчику — тонкие, почти прозрачные, которые она надела сегодня утром, сама не зная почему. Теперь она знала. Она стояла перед ним почти обнажённая, и впервые в жизни не чувствовала стыда. Только желание быть с ним, чувствовать его, отдаться этому моменту полностью. — Ты уже мокрая, — сказал он, и это был не вопрос. Он видел. Он провёл пальцем по кружеву между её ног, и она почувствовала, как ткань стала влажной, как его палец скользит по ней, едва касаясь, дразня. — Глеб, — выдохнула она, хватая его за плечи, чтобы не упасть. — Лежи, — сказал он, поднимаясь. Она легла на кровать, чувствуя, как простыни холят разгорячённую кожу. Он лёг рядом, накрыл её одеялом, и она снова задрожала — от волнения, от желания, от того, что сейчас произойдёт. Он обнял её, прижал к себе, и его тепло разлилось по всему телу, успокаивая, согревая. — Не бойся, — прошептал он. — Я рядом. Если захочешь остановиться — скажи. Я не обижусь. Она кивнула, уткнувшись носом ему в шею, вдыхая запах его кожи, его одеколона, его — такой знакомый, такой желанный. Его рука скользнула по её спине, нашла застёжку лифчика, и она почувствовала, как он расстегнул её одним движением. Ткань ослабла, и он медленно, осторожно снял кружево, освобождая её грудь. Она хотела прикрыться, но он не дал. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ничего, кроме восхищения и голода. — Не прячься, — сказал он, беря её руки и целуя каждую ладонь, каждый палец, кончики пальцев. — Ты совершенна. Он накрыл её губы поцелуем, и пока их языки сплетались в медленном, тягучем танце, его пальцы коснулись её груди впервые. Она выгнулась, впуская это ощущение — неожиданное, острое, сладкое. Он гладил её, изучал, запоминал вес, форму, чувствительность, а она чувствовала, как между ног нарастает влажная, пульсирующая тяжесть, как тело становится чужим, подчиняясь ритму, который задавал он. Его большой палец нашёл сосок, обвёл кругами, надавил чуть сильнее, и она вскрикнула, выгибаясь дугой. Он сжал его, покатал между пальцами, потом наклонился и взял в рот. Язык обводил, посасывал, покусывал, и она чувствовала, как волна за волной прокатываются по телу, спускаясь к животу, к тому месту, которое пульсировало всё сильнее, требуя прикосновений. — Глеб, пожалуйста, — простонала она, не зная, о чём просит. Он поднял голову, посмотрел на неё. — Что, Крис? Скажи, что ты хочешь. — Тебя, — выдохнула она. — Всё. Я хочу всё. Он поцеловал её в живот, спускаясь всё ниже, и она чувствовала, как его губы жгут кожу, как язык оставляет влажные дорожки на её теле. Он дошёл до края трусиков, замер, спросил взглядом. Она кивнула, закусив губу от нетерпения и желания. Он медленно, дразняще стянул их, и она осталась полностью обнажённой перед ним. В комнате было полутемно, свет уличного фонаря просачивался сквозь шторы, ложился на её тело золотистыми полосами, подчёркивая изгибы, тени, влажный блеск между ног. Он смотрел на неё, и она видела, как расширены его зрачки, как тяжело он дышит, как напряжены мышцы его шеи. — Ты знаешь, какая ты? — спросил он, проводя пальцами от её колена вверх по внутренней стороне бедра, медленно, едва касаясь, заставляя её дрожать и выгибаться. — Ты — всё, что я хочу. Всё, что мне нужно. Его пальцы коснулись её там, где она была уже влажной, горячей, текучей, и она вскрикнула от неожиданности. Он двигался медленно, изучая, находя ритм, который заставлял её выгибаться и хватать его за плечи. Его палец скользнул внутрь, и она почувствовала, как он растягивает её, подготавливает, как мышцы сжимаются вокруг него, не желая отпускать. — Какая ты узкая, — прошептал он, добавляя второй палец. — Какая тёплая. Она чувствовала, как внутри всё сжимается, пульсирует, как волна нарастает, готовая накрыть с головой. Он двигал пальцами, находя точку, которая заставляла её выгибаться и кричать, и большим пальцем гладил клитор, надавливая, кружа, дразня. — Смотри на меня, — сказал он, и она открыла глаза, не замечая, когда успела их закрыть. Он смотрел на неё, и его пальцы продолжали своё ласковое, уверенное движение, пока она не разлетелась на тысячу осколков, выкрикивая его имя в подушку, чтобы не разбудить весь дом. Тело содрогалось волна за волной, и она чувствовала, как он продолжает двигать пальцами, продлевая удовольствие, пока последние спазмы не затихли. Она лежала, тяжело дыша, чувствуя, как тело всё ещё содрогается от первого в её жизни оргазма, достигнутого его руками. Он целовал её лицо — веки, нос, щёки, губы, — и она чувствовала, как его дыхание сбито, как напряжено его тело, как его член упирается в её бедро — твёрдый, горячий, явственно ощутимый даже через ткань его джинсов. — Ты как? — спросил он, и голос у него был хриплый, срывающийся. — Я… я не знаю, что это было, — прошептала она. — Но это было… невероятно. — Это только начало, — он улыбнулся, поцеловал её в лоб, и она почувствовала, как его член прижимается к её бедру снова, пульсируя. — Тебе нужно… — начала она, проводя рукой по его животу, спускаясь ниже. — Не торопись, — он перебил её, но его тело напряглось от её прикосновения. — Я не хочу ждать, — она посмотрела на него, чувствуя, как краска заливает щёки, но желание пересиливает стыд. — Я хочу тебя. По-настоящему. Он замер, глядя на неё, и она увидела, как в его глазах загорается что-то новое — первобытное, голодное. — Ты уверена? — спросил он, и голос у него был низкий, почти рычащий. — Да. Пожалуйста. Он встал с кровати, и она увидела, как быстро он снял футболку, как напряглись мышцы его живота, когда он расстегнул джинсы. Она смотрела на него — на его плечи, на его руки, на его торс, который она так любила, на его член, который освободился от ткани, — и чувствовала, как желание снова нарастает внизу живота, влажно, горячо, нестерпимо. Он лёг рядом, снова накрыл её одеялом, и она почувствовала его кожу — горячую, гладкую, всю в мелких мурашках. Он прижался к ней, и она ощутила его член у своего входа — твёрдый, пульсирующий, горячий, готовый. Головка скользнула по влажным складкам, надавила, и она выгнулась, ловя это ощущение. — Если будет больно — скажи, — прошептал он, глядя ей в глаза. — Я остановлюсь. Она кивнула, не в силах говорить. Он вошёл в неё медленно, миллиметр за миллиметром, и она чувствовала, как её тело раскрывается ему навстречу, как мышцы растягиваются, принимая его. Было больно. Острая, режущая боль, от которой она закусила губу до крови и вцепилась ему в плечи ногтями. — Тише, — прошептал он, замирая. — Всё хорошо. Я здесь. Дыши. Он не двигался, давая ей привыкнуть. Его лоб касался её лба, дыхание смешивалось с её дыханием, и она смотрела в его глаза, такие близкие, такие родные. Боль отступала, сменяясь другим ощущением — полноты, наполненности, единения. Она чувствовала, как он внутри неё, как пульсирует, как ждёт. — Теперь можно, — прошептала она. Он начал двигаться. Медленно. Плавно. Каждое движение было осторожным, словно он боялся сломать её. Она чувствовала, как его тело скользит по её телу, как мышцы напрягаются и расслабляются в такт движениям. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже, и услышала, как он застонал — низко, из горла, не сдерживаясь. — Крис, — прошептал он, ускоряясь. — Ты такая узкая. Такая тёплая. Я чувствую тебя. Всю. Она не отвечала. Она чувствовала, как внутри нарастает новая волна, как тело становится чужим, подчиняясь ритму, который задавал он. Каждый его толчок отзывался в ней вспышкой удовольствия, которая разливалась от живота к груди, к горлу, к кончикам пальцев. Он двигался быстрее, глубже, и она двигалась с ним, забывая о боли, забывая о страхе, забывая обо всём, кроме него. Он нашёл её губы, поцеловал, и они двигались вместе — губы, языки, тела. Она чувствовала, как он дрожит, как тяжело дышит, как сдерживается, чтобы не причинить ей боль. — Глеб, — прошептала она, чувствуя, как волна нарастает, сжимает внутренности. — Не сдерживайся. Пожалуйста. Он замер на секунду, глядя на неё, а потом его движения стали быстрее, увереннее, жёстче. Он входил в неё резко, глубоко, и она ловила каждое движение, выгибаясь, вскрикивая, когда он попадал в ту самую точку, которая заставляла её мир взрываться. — Сейчас, — выдохнул он. — Я сейчас. — Да, — она вцепилась в него, чувствуя, как оргазм накрывает её, заставляя выгнуться дугой и выкрикнуть его имя так громко, что, наверное, было слышно в соседней комнате. Он кончил следом, прижавшись к ней так сильно, что, казалось, они стали одним целым. Его тело содрогалось, и она чувствовала, как его пульс бьётся в унисон с её пульсом, как дыхание смешивается с её дыханием, как он наполняет её собой. Он упал рядом, тяжело дыша, и притянул её к себе. Она лежала в его объятиях, чувствуя, как медленно успокаивается сердце, как боль внизу живота сменяется приятной, тянущей тяжестью, как его семя вытекает из неё, смешиваясь с её влагой. — Ты как? — спросил он, целуя её в макушку, в висок, в ухо. — Хорошо, — она подняла на него глаза, и они были влажными от слёз. — Очень хорошо. — Почему плачешь? — Потому что счастлива, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Потому что я люблю тебя. — Я тебя люблю, — сказал он, и в его голосе было столько нежности, что она снова заплакала. — Больше всего на свете. Они лежали так долго, пока за окном не начало темнеть. Она чувствовала, как его рука гладит её по спине, как он целует её в лоб, в щёки, в губы. Потом Глеб встал, принёс из ванной тёплое полотенце, помог ей вытереться. Она сидела на кровати, закутанная в простыню, и смотрела, как он заботливо вытирает её ноги, её живот, её грудь, целуя каждую частичку тела, которую вытирал. — Ты вся дрожишь, — сказал он, накидывая на неё свою футболку. — Я не замёрзла, — она улыбнулась. — Я просто… счастлива. Он надел на неё футболку, которая была ей велика, сползала с плеча, и они снова легли, прижавшись друг к другу. Она чувствовала запах его одеколона на ткани, тепло его тела, его дыхание на своей шее, и ей казалось, что это самое безопасное место на свете. — Крис, — сказал он после долгого молчания. — Мм? — Мне нужно тебе кое-что сказать. Она почувствовала, как он напрягся. Его рука на её спине замерла. — Что? — Отец снова говорил о Лондоне. Предложение ещё в силе. И он сказал, что если я не приму решение до нового года, место отдадут другому. Она медленно села, натягивая футболку на колени. Только что она была в его объятиях, чувствовала себя защищённой, любимой, а теперь внутри неё что-то оборвалось, и холод начал пробираться под кожу, вытесняя только что пережитое тепло. — И ты думаешь? — спросила она тихо. — Я не знаю, — он тоже сел, провёл рукой по лицу. — Я не знаю, что правильно. Я хочу быть с тобой, но я не хочу, чтобы ты чувствовала, будто держишь меня. И я не хочу потерять тебя из-за того, что останусь и буду жалеть. Она смотрела на него, и в груди разрастался холод. Только что они были так близко, как никогда. А теперь между ними снова вырастала стена. — Ты уже жалеешь? — голос у неё дрогнул. — Нет, — он быстро сказал, взял её за руку. — Нет, Крис. Я не жалею. Я просто боюсь. — Чего? — Всего, — он усмехнулся горько. — Что выберу не то. Что потеряю тебя. Что буду жалеть всю жизнь. Она высвободила руку. Смотрела на него, на этого человека, который только что был ближе всех, и не узнавала. — Тебе нужно время подумать, — сказала она, вставая. — Крис, подожди, — он вскочил, накинул на неё её же блузку. — Не уходи. Не сейчас. — Я не сержусь, — она посмотрела на него, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Правда. Я просто… мне тоже нужно подумать. Она оделась быстро, не глядя на него. Он стоял рядом, смотрел, как она застёгивает пуговицы, и молчал. — Я позвоню, — сказал он, когда она взялась за ручку двери. — Да, — ответила она и вышла. Дорога домой была долгой. Электричка, метро, автобус. Она сидела у окна, смотрела на огни города, которые проплывали мимо, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не вытирала их. Они были единственным, что она сейчас чувствовала. Всю дорогу она думала о нём. О том, как он держал её за руку. О том, как шептал её имя. О том, как сказал, что боится. Она боялась тоже. Боялась, что он уедет. Боялась, что останется и будет жалеть. Боялась, что их любовь — это ошибка, которую они оба поймут слишком поздно. Дома она закрылась в комнате, села на кровать и долго смотрела в одну точку. Потом легла, натянула одеяло до подбородка и почувствовала запах его одеколона на своей коже. Она обняла подушку, представляя, что это он, и заплакала снова. Следующие две недели были самыми тяжёлыми в её жизни. Они почти не общались — Глеб писал короткие сообщения, она отвечала односложно. Встречи откладывались, отменялись, переносились. Она знала, что он мучается, но не могла заставить себя позвонить первой. Каждый раз, когда она брала телефон в руки, перед глазами вставало его лицо в тот вечер — растерянное, виноватое, любящее. И она откладывала телефон обратно. Егор видел её состояние, но не лез. Только однажды, когда она сидела на кухне с кружкой остывшего чая и смотрела в одну точку, он сел напротив. — Скучаешь? — спросил он. — Не хочу об этом говорить. — А надо, — он вздохнул. — Крис, он дурак. Но он тебя любит. Я видел, как он мучается. Может, не надо его мучить? — Я не мучаю, — она подняла на него глаза. — Я даю ему время подумать. Он сам должен решить, что для него важнее. — А если он выберет Лондон? — Значит, так надо, — она пожала плечами, но голос дрогнул. Егор молча обнял её. Она уткнулась ему в плечо и заплакала — впервые за эти две недели. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Ты сильная. Справишься. — Я не хочу быть сильной, — прошептала она. — Я хочу быть счастливой. Она не рассказывала Егору о том, что произошло между ними в тот вечер. Это было их тайной, их самым дорогим, самым хрупким. Она берегла её, как берегут первый снег, который вот-вот растает. Глеб приехал через три дня. Он не предупредил — просто появился у калитки вечером, когда Кристина возвращалась из музыкалки. Она шла, опустив голову, думала о гаммах, которые нужно выучить к пятнице, и не сразу его заметила. — Крис, — позвал он. Она остановилась. Он стоял под фонарём, в расстёгнутой куртке, с растрёпанными ветром волосами, и смотрел на неё так, как смотрел тогда, в тот вечер, когда они были вместе. — Я всё решил, — сказал он, подходя ближе. — И? — Я остаюсь, — он взял её за руки. — Я хочу быть с тобой. Это не ошибка, Крис. Это единственное, в чём я уверен. — А Лондон? — голос у неё дрожал. — Лондон подождёт, — он улыбнулся. — Или не подождёт. Неважно. Ты важнее. Она молчала, смотрела на него и не верила. Боялась поверить, чтобы снова не разбиться. — Ты правда не пожалеешь? — спросила она. — Никогда, — он притянул её к себе. — Я люблю тебя, Крис. И не хочу терять. Она обняла его, уткнулась лицом в куртку и почувствовала, как слёзы текут снова — но на этот раз от облегчения. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она. — Прости меня, — сказал он в её волосы. — За то, что заставил тебя ждать. За то, что сомневался. — Не надо извиняться, — она подняла голову, посмотрела на него. — Ты здесь. Это главное. Он поцеловал её — легко, бережно, как в первый раз. И она почувствовала, что всё будет хорошо. Что они справятся. Что их любовь сильнее страха, сильнее расстояния, сильнее всего. Они стояли так долго, пока фонарь над ними не начал мерцать, включаясь на полную мощность. Мир вокруг сужался до двух человек, обнимающихся в темноте, и ей казалось, что всё остальное не важно. Через дорогу, припарковавшись в тени деревьев, стоял чёрный внедорожник. Марк сидел за рулём, наблюдал за парой у калитки и медленно затягивался сигаретой. В салоне играла тихая музыка, на приборной панели дымилась вторая по счёту. Он видел, как Глеб подошёл к Кристине, как взял её за руки, как они обнялись. Видел, как она улыбнулась сквозь слёзы. Видел, как он поцеловал её в лоб, и она засмеялась — звонко, легко, счастливо. Он наблюдал за ними и чувствовал то, что чувствовал всегда, когда видел их вместе. Не ревность. Не злость. Что-то другое — холодное, выжидательное, терпеливое. Она была красивой в своей наивной радости, в своей вере в то, что всё будет хорошо. Он знал, что так не бывает. Он знал, что счастье — это временное состояние, которое кончается всегда одинаково. И он был готов ждать. Марк затушил сигарету, завёл машину и медленно выехал со стоянки. В зеркале заднего вида мелькнула её фигура — тонкая, хрупкая, сияющая в свете фонаря. Он улыбнулся, сворачивая на трассу. — Ещё увидимся, Кристина, — сказал он тихо.