Бесконтактное порно

«Господи, просто оставь меня в покое», — думает Хаск, когда, впервые попав в этот конченый отель, знакомится с Дастом. Сучка просто ходячий стереотип о шлюхах — розовая херня, откровенный наряд и пошлость, льющаяся с языка без остановки. Даже сам Хаск не матерится так часто, как этот утырок блядский шутит про члены и отсосы. Нимфоманка ебучая! Какое-то время Хаску это даже нравится — хоть какое развлечение в этой дыре, кроме бухла, но когда Энджел, в сотый, наверное, раз посланный на хуй, настойчиво продолжает к нему клеиться, Хаск не выдерживает. — Ты притащил меня сюда, хер олений, — рычит он, выцепив в коридоре Аластора, — так ты и разбирайся теперь! Эта шлюшенция уже достала меня своими грязными предложениями! — О, так прими хоть одно, и он сам оставит тебя в покое, — Аластор заливается самым мерзким своим радио-смехом и щёлкает Хаска по носу. — Или не можешь? На тебе уже сказалось чрезмерное употребление алкоголя? — А на тебе хер что сказалось, мудила?! — обиженно рычит в ответ уязвлённый Хаск. — Не пьёшь, не нюхаешь, но трахнуть этого гомика не тянет тоже. Тебе что мешает? Или ты просто ёбаный импотент? Аластор как будто подвисает на миг, даже шипение радио-эха замолкает, и Хаск морщится от того, насколько оглушительной кажется тишина. — Я всего лишь асексуал, мой необразованный друг, — выговаривает он подчёркнуто дружелюбно, но в шорохе радио Хаск ясно слышит шепотки угроз медленной и болезненной расправы. — Ты имеешь что-то против, м-м-м? И даже если бы Хаск в самом деле имел… — Не-е-е-ет, — тянет он, не сводя взгляда с зубастой — о, Люцифер, да ей при желании можно резать стекло! — улыбки Аластора. — Нет, совсем ничего. Реальность взрывается хохотом и улюлюканьем сквозь помехи, и Хаск сердито рычит. — А, не хочешь помочь, хер с тобой, только когда я оторву этой трансухе-проститутке голову, пусть потом твоя пришибленная принцесска Чарли не выносит мне мозг! — Фыркает он и возвращается в бар под аккомпанемент трескучего смеха с радио-шумом. Аластор, сука, просто издевается! В баре Хаск напивается, чем может, и когда Даст опять подваливает к нему с недвусмысленным предложением траха, максимально пофигистично шлёт его на три буквы. — М-м-м, сладенький мой, тут поблизости не так много членов, чтобы я мог выбирать… — томно вздыхает Даст и кокетливо вещает что-то ещё, Хаск уже не слушает и не смотрит — он допивает залпом остатки дрянного виски и сползает по барной стойке на пол. Хочется спать, и Хаск сворачивается на полу клубком, обняв пустую бутылку как плюшевого медвежонка. Завтра его заругает за такое поведение та лесби-подружка Чарли, и Ниффти будет ворчать за пролитое бухло, но сейчас Хаску посрать. Запойное забытье хоть ненадолго, но спасает от домогательств ебучего Энджела Даста, хотя даже в забытье ему снится бред про эту чёртову шлюху. Как Аластор, прошипев что-то неразборчивое за белым шумом в ответ на пошлые щебетания Даста, под руку уводит этого доставучего транса в сторону спален. Ну бред же, бред, думает Хаск, засыпая крепче, Аластор же — гребаный асексуал! Утром Хаск готов сдохнуть второй раз, так раскалывается башка. Ещё и все вокруг сговорились будто задолбать его вкрай. Вэгги наорала — ну разумеется — за пьянство; Ниффти — а он предполагал! — не просто наворчала, а заставила вымыть пол у бара; Чарли — кто б сомневался — оказалась хуже всех, несколько часов читая ему морали и проповеди о важности хорошего поведения для реабилитации, старательно игнорируя то, что Хаск помирает от мигрени; Аластор — сука! — хихикал своим мерзостным смехом, похожим на скрип когтей по стеклу, от которого Хаска аж корёжило всего, а Даст… А Даст отпустил шуточку, что «хороший минетик — лучшее средство от головной боли», и просто свалил куда-то. Даже этот самый «минетик» не предложил! Хаск удивился бы, если б ещё остались силы, но нет, сил было только доползти, в буквальном смысле, до своей комнаты, и завалиться спать, а потом этот божественно необычный случай и вовсе забылся. До поры. Потом в какой-то момент Хаск замечает, что сидеть и тихонько подбухивать в баре стало куда спокойнее, чем обычно. Нет, бесящие своими добродетельными проповедями бабы никуда не делись, да и Аластор иногда заглядывает только чтобы лишний раз обозвать Хаска клоуном, но вот Энджел… О, Энджел всё так же шутит о ебучих членах и разных гейских извращениях, но как-то лениво что ли, без задора, а там и вовсе прибегает всего пару раз в день, что, если сравнивать с парой сотен раз только к полудню, уже кажется странным. — Эй, шлюхан, ты не приболел ли часом? — даже спрашивает как-то Хаск в порыве несвойственного ему беспокойства. — А то вдруг подцепил что-то, так и лучше тогда вообще ко мне не лезь. — Ой, да кому ты нужен-то, — отмахивается Даст и резво цокает каблучками вон. Не шутит, не сводит всё к пошлостям и навязчивым предложениям секса. И даже не добавляет «сладенький» или «лапуля» в конце. И это после привычной шуточки про «у меня, знаешь ли, очень способный рот» всего полминуты назад. Хаск застывает без слов, провожая его взглядом, и даже не сразу замечает Аластора, появившегося рядом и гаденько хихикающего. — Чёрт возьми, эта херь про искупление что, реально работает? — спрашивает он Радио-демона. — Что? Ну что ты смеёшься? Ты видел этого… этого… озабоченного сейчас? — О-о-о, ты думаешь, он перестал тебя домогаться, потому что становится хорошим? Не будь большим идиотом, чем ты есть на самом деле, — голос Аластора трещит неприятными помехами, и Хаск морщится. — А что, ты думаешь нет? С чего ж он тогда отстал от меня? — Ну-у-у, да-а-ай подумать, — тянет Аластор, изображая наигранную задумчивость, — он понял безнадёжность предприятия и оставил бесплодные попытки? Хаск фыркает. Он окидывает Аластора внимательным взглядом, будто ища подвох — а подвох по-любому есть, это же Аластор, а не хрен собачий, — но на лице этой паскуды острая улыбка, как и всегда, держится, как приклеенная, хер поймёшь, что он себе в черепушке думает. И всё же подозрения у Хаска есть. — Скажи прямо, — сам себя мысленно матеря на все лады, спрашивает он, — это ты что-то сделал с Дастом? Твои вуду-штучки? Аластор не ждёт и секунды, чтобы рассмеяться Хаску просто в лицо. — Ха, нет конечно! — хрипит он помехами и исчезает, оставляя после себя нерешённую загадку и свежую головную боль от белого шума.

***

Энджел Даст не беспокоит Хаска на следующий день, и на следующий, и даже через неделю. Чарли, регулярно капающая ему на мозги дурацкими проповедями про искупление, расцветает на глазах и теперь капает ему на мозги дурацкими байками о том, какой Энджел молодец и как хорошо он сражается со своими плохими привычками. — Меньше ругани, меньше грязных шуточек, больше благодати! — радостно вещает она, пока Хаск тяжко вздыхает и по-тихому прикладывается к бутылке под стойкой. В действенность реабилитации он верит ещё меньше, чем в невмешательство Аластора. Но что-то же на Энджела повлияло? Хаск не то чтобы горит желанием узнать, но теперь у него из развлечений только бухло, так что почему бы и нет. Именно поэтому он следит за Дастом до самой спальни однажды и прилагает максимум своих сил, чтобы пробраться внутрь незамеченным и спрятаться в шкафу. Обзор из шкафа шикарен, и в целом Хаск доволен собой. До тех пор, пока не начинается… то, что начинается. Вопрос «кой хер ему это всё сдалось?» всплывает у Хаска в башке ещё в тот момент, когда с треском и шумом радио-помех в комнате появляется Аластор. — Ну что, дружок, готов устроить мне шоу? — хихикает он, усаживаясь в кресло напротив кровати, а из душа выплывает Энджел — в настолько шлюховатом наряде, насколько это вообще возможно. На нём сетчатые чулки, шипастый ошейник и… ничего, что можно назвать одеждой, только какие-то ремешки и застёжки. — Для тебя, оленёнок, я готов наизнанку вывернуться, — кокетливо хлопает он глазками и падает на кровать, тут же это демонстрируя едва не буквально. Хаск в шкафу давится воздухом и зажимает пасть рукой, чтобы не выдать себя кашлем. Вид в щёлку открывается, что надо — на Энджеле нет белья, и когда он встаёт на четвереньки и прогибается в спине, Хаск видит всё: уже возбуждённый аккуратный розовый член, аппетитную круглую задницу и розовую же подрагивающую дырку в ложбинке между ягодиц. И понимает, что Аластор о-о-очень ошибся, предполагая, что бухло отбило у него потенцию. А сам он явно ошибся, считая себя только по девочкам. Блядство! Энджел не врал, когда говорил, что может завести любого. — Ты немного ошибся — твой зритель в другой стороне. Давай, паучок, повернись и покажи мне, как сильно этого жаждет твоя прекрасная задница, — трещит Аластор, а Дасту и не нужно повторять дважды. Он перекатывается на спину, бесстыдно раздвигает ноги — Хаск не видит из шкафа всего, но он слышит звуки, хлюпающие и чвякающие, и воображение дорисовывает всё само. Как Энджел выливает себе на ладонь смазку — вон валяется возле подушки розовая баночка — и растягивает себя тонкими длинными пальцами. О-о-о, у этого мерзавца чертовски много пальцев, и он может засунуть в себя если не все, то хотя бы половину. Хаск сглатывает. Энджел ритмично хлюпает смазкой у себя между ног, тишиной комнаты разносится его тяжёлое хриплое дыхание. Хаск представляет себе его лицо — закушенные губы, яркий румянец, пробивающийся сквозь лёгкий пушок на щеках… Всё-таки повезло сучке с руками — пока он опирается локтями одной пары о кровать, а пальцами второй шумно растягивает себя, ладони третьей пары скользят по обнажённому телу, залезают под ремешки и чулки, гладят, пощипывают. Даст чуть наклоняет голову, и Хаск видит, как шустрые тонкие пальцы ныряют в его широко распахнутый рот, несомненно, очень умелый рот — гибкий розовый язык скользит по ним, ласкает, — Энджел откровенно сосёт собственные пальцы так же, как сосал бы чей-то член. Как он мог бы сосать у Хаска. Или у Аластора, вдруг мелькает в голове. Кстати о нём. Хаск переводит взгляд на кресло и вздрагивает — чёртов олений ублюдок даже не шевелится и не дышит, нечитаемым пристальным взглядом взирая на происходящее на кровати. О застывшую улыбку, кажется, можно порезаться. Хаск думает, что если бы на него так пялились, то он бы сдох на месте… Энджел сдыхать не собирается. Хаску кажется, этот педик только возбуждается сильнее, когда на него смотрят, и явно наслаждается ситуацией сейчас. — Не поможешь мне? — томно выдыхает он, и пустой взгляд Аластора резко оживает, зажигается красным светом, как экран включённого телека. — Хочешь, — шипит помехами Радио-демон, — чтобы я тебя потрогал? — Хочу-у-у! — протяжно стонет — воет — Даст. Он прогибается в спине, шире разводит ноги, запрокидывает голову. — Хочу, чтобы ты наказал меня, клубничка, заполнил до предела. Я был плохим демоном сегодня-а-ах! Глаза Аластора зажигаются ещё ярче, как прожекторы, и Хаск зажмуривается ненадолго от слепящей красноты. Где-то в комнате в это время довольно мычит Даст — его, судя по ритмичным хлюпающим звукам, смачно трахают сейчас в зад. Трахает, точнее. Аластор трахает. Мать твою, ёбаный Радио-демон трахает эту розовую паучью шлюху, и явно не в первый раз! Хаску одновременно и жутко до едва сдерживаемой икоты, и хочется выкрикнуть прямо из шкафа безрассудно тупо, но победно язвительно: «Ага, олень ты безрогий, брехло ты сраное, а не асексуал!» Но своя шкура дороже секунды славы, да и посмотреть дальше охота, вынужден он признать. Хаск приоткрывает осторожно один глаз и… Ну, ладно, он берёт свои слова обратно, Аластор не брехло, потому что он всё ещё статуей восседает в кресле — всё так же неотрывно пялясь, улыбаясь, как чокнутый, и покачивая микрофоном в руке, — пока на кровати… — Господи, твою, сука, мать, что это за херня? — одними губами выговаривает Хаск, круглыми глазами наблюдая, как Энджела на кровати трахают во все дыры чёрные, маслянисто поблёскивающие щупальца. — Ёбаный изврат. Но почему-то сам не может отвести взгляда, не может отвернуться, и едва сдерживается, чтобы не потянуться лапами к собственному члену. Даст на кровати выгибается, подставляется, шумно дыша. Хаск видит, как тяжело поднимается его грудь, как гибкий чёрный сгусток ныряет в ложбинку пушистых грудей, оставляя за собой липкий влажный след; как другой отросток гладит Энджела по лицу, обводит припухшие губы и протискивается внутрь — Даст глухо стонет, откидывает голову назад, и Хаск видит, как двигается это щупальце внутри его горла; как закатывает от этого глаза сам Даст. Это оказывается неожиданно возбуждающе. Хаск прикусывает кулак, чтобы не взвыть в голос. — Нравится? — щёлкает помехами Аластор. Энджел довольно стонет. Щупальца скользят по его телу тесно и влажно, он ведёт бёдрами навстречу их движениям, выгибается и хнычет. Хаск не видит самого главного, но представляет это столь же легко, как представлял пальцы Даста в его же заднице — гладкие, чёрные и блестящие щупальца проникают внутрь легко, втекают, вползают, одно за другим, раскрывая Энджела ещё шире, заставляя сбивчиво стонать и распластываться по кровати. В какой-то момент он видит, не смея дышать, как щупальца становятся больше и толще, как резко они толкаются и как глубоко заходят — видит, как быстро и сильно округляется плоский живот Даста, натягивается туго кожа, когда его заполняют до предела; как она вздрагивает и бугрится ещё сильнее, когда щупальца толкаются изнутри. Даст мычит болезненно и надрывно, Хаск видит, как по его щекам скатываются слёзные дорожки… — Ну, тише, детка, я же знаю, ты можешь принять даже больше, — насмешливо как-то шелестит Аластор помехами, совершенно не меняясь в лице, но движения черноты становятся плавнее и мягче — один из отростков, тонкий и влажный, тянется Энджелу по груди, спускаясь ниже, и ласково, нежно гладит напряжённый живот, скользит влажным светлым пухом осторожно и почти невесомо, а потом ныряет ещё ниже, к напряжённому подрагивающему члену и… Нет, вот тут Хаск точно отворачивается — как-то не хочется ему выяснять, где ещё у Энджела Даста есть пригодная для траха дырка. Он зажимает уши и утыкается мордой себе в колени, вовсю проклиная собственную неуёмно развитую фантазию и предательски возбуждённое тело. Даст где-то за пределами шкафа стонет громче и глуше, зовёт Аластора то по имени, то «клубничкой» и «оленёнком», тут же вздыхая протяжно и словно воя. В воздухе отчётливо пахнет скорым финалом. Хаск представляет, как выглядит кончающий Энджел — абсолютно не помнящий себя от экстаза, закатывающий глаза и шарящий по комнате шалым взглядом… Сам он уже на пределе даже без рук, вот-вот, вот сейчас, ещё секундочку! Расслабившись, Хаск отрывает глаза, ведёт по комнате бездумным взглядом и… чуть не обмирает. Глаза Аластора — две светящихся красным круглых херовины со стрелками — смотрят просто ему, Хаску, в душу. В его сторону так точно. Смотрят откровенно нехорошо, хоть на губах всё та же широченная зубастая улыбка. Хаск отчего-то представляет, как эти зубы сжимаются на его шее, и сглатывает. «Почему бы тебе не уйти, пока дают такой щедрый шанс», — раздаётся тихий радио-шёпот прямо ему на ухо, и Хаск вздрагивает от неожиданности. — Да хоть сей момент, — шепчет он в ответ, и тут же реальность рябит и идёт помехами, шипит и изгибается, как картинка в херовом телевизоре, пока Хаск не оказывается на своём законном месте — в баре, где он первым делом прикладывается к бутылке, а потом уже головой о стойку.

***

— Это кто был только что? — ворчит недовольно Энджел. Он разморенный, сыто довольный и затраханный — всё, как и должно быть, — разваливается на кровати и лениво протирает шерсть на животе влажными салфетками, едва заставив слушаться парочку рук. Взгляд у него действительно шалый, как и представлял Хаск в своих мечтаниях, расфокусированный и сонный, и Аластор знает, что долго его паучок не продержится. — Всего лишь сквозняк, — фыркает он помехами и закрывает дверь щелчком пальцев. — Ага, да, конечно, — ворчит Даст, но сил у него всё ещё нет и не предвидится в ближайшее время. Он зевает широко, бросает скомканные грязные салфетки на пол, и вытягивается на кровати шестирукой звездой. Аластор не сводит с него взгляда. Не то чтобы он находил увиденное привлекательным, разве что не в привычном смысле этого слова — привлекательным добровольной безотказностью и готовностью на любые авантюры ради секса. Хотя что-то эстетически любопытное было в том, как даже засыпающим после безумно изматывающего постельного раунда Энджел укладывался на постели так, словно позировал для адского порножурнала. Это не возбуждало, нет, но вызывало кое-какие другие желания. — О-о-ох, сегодня ты был горяч, — довольно тянет Энджел через очередной зевок и вдруг вскидывается, как будто и не засыпал, быстро, ловко и цепко хватает Аластора за рукав сразу тремя руками. — Неужели тебе вот ни капельки самому не хотелось? Вот ни совсем? Ни на чуточку? И смотрит такими умоляющими глазами, что тошно делается. — Даже не шевельнулось, — хохочет Аластор, с удовольствием наблюдая, как радостная мордашка Даста сразу становится печальной, разочарованной какой-то, и ласково гладит его по волосам вынырнувшим из-под кровати теневым щупальцем. — Но ты не расстраивайся, малыш, рано или поздно у тебя получится. Он знает, что Даст проигнорирует сарказм, но всё равно не удерживается от него — уж лучше не сдержать сарказм, чем кое-что ещё. — Ну ты уж тоже постарайся тогда, клубничка, — хихикает Энджел. — Хотя иногда мне кажется, что у тебя там даже стараться нечем. Скажи честно, у тебя вообще есть член, а? Дай проверю! Он отпускает рукав Аластора и тянется к его брюкам сразу всеми шестью загребущими ручонками, и это его стратегический просчёт — Радио-демон тут же исчезает в белом шуме и появляется у него за спиной, заливаясь трескучим хохотом. Энджел пытается ещё и ещё, но быстро устаёт и, в который раз душераздирающе широко зевнув, сворачивается на постели комочком, уткнувшись лицом в подушку. — Эй, ну поухаживай хоть за мной, — тянет он тихо, — раз никак не можешь меня… — И засыпает даже раньше, чем успевает закончить свой сонный бубнёж. Аластор вздыхает, и острая улыбка впервые за день медленно сползает с его губ. Он обводит комнату внимательным взглядом, прощупывает пространство всеми органами чувств и на пределе всех своих сил, чтобы точно никто… Ауры Чарли и Вэгги где-то на верхних этажах, Ниффти мотается внизу, скорее всего на кухне, мрачная и потускневшая аура явно пьяного вдрызг Хаска в баре. Энджел… Энджел действительно крепко спит — его аура спокойного нежно-розового цвета — он сопит, как младенец, раскрыв рот и пуская слюни на подушку, и это зрелище вызывает непривычное, обычно не свойственное ему тепло у Аластора в груди. Не жар ярости, не похоть — которой он в принципе не испытывал и при жизни, — а необъяснимо сильное желание укрыть Энджела одеялом. Подцепить тонкую ткань не с помощью теневых щупалец, а собственными руками и, что самое странное, укрывая, провести кончиками пальцев по одному из острых плеч, сзади по шее, погладив короткие мягкие волоски. И, может быть, ниже по спине, по мягкому животу, где Энджел всё ещё влажный и тёплый. А ещё лучше, проделать всё это, сняв перчатку. Такое же необъяснимо сильное и непривычное ему желание, как и стремление потакать Дасту во всех его просьбах в постели — взять жёстче, быстрее, глубже; сжать горло сильнее; ударить, оцарапать до крови, не жалеть. В целом Аластор и сам-то не против «не жалеть» и «до крови», но всё же не делает, пока Даст не просит, а когда тот просит — слишком чутко для бесчувственного выполняет его просьбы. Потому что как бы ни были ему безразличны, кхм, близкие физические контакты, от кое-какого другого контакта он отказываться никогда не спешит. Дарить ласку или боль можно не только в сексе. Раньше, правда, со вторым получалось охотнее и чаще, чем с первым, но только потому, что подходящего объекта для ласки не находилось. Пока. Теперь у него есть Даст — любопытный и забавный в своей одержимости примитивной физикой, и такой притягательный, что скоро, очень скоро Аластор с большим удовольствием «постарается» для него уже не теневыми щупальцами. И даже без перчаток. — Но тебе пока не стоит знать этого, дружочек, — шепчет он почти без радио-помех и тихо тянется за одеялом, а потом так же тихо проводит пальцами по плечу и щеке благословенно спящего Энджела, прежде чем снова нацепить на лицо зубастую улыбку и бесшумно выскользнуть из комнаты. В холле безмолвно и безжизненно, как и почти всё время в этом отеле, только Хаск гремит бутылками в баре. Запивает моральную и сексуальную травму, по-видимому. Аластор ухмыляется шире — правильно, будет знать теперь, как лезть в чужую личную жизнь, любопытный котяра. Вон Ниффти и без подобных мер всё поняла, а этот… Аластор вспоминает, как этот тупица очень громко думал в своём шкафу о том, чтобы уличить его, Радио-демона, во лжи, и мстительно шарудит помехами на весь холл, от чего Хаск роняет бутылку и сам тут же ныряет под стойку. — Забудь, что видел, и дурацкие свои идеи забудь, — громко хохочет он самым зловещим смехом из своего обширного арсенала, и Хаск не разочаровывает. — Да-да, ты грёбаный асексуал, я ничего не видел, мне просто херня приснилась, уже забыл, — заплетающимся языком торопливо тараторит он с пола, и Аластор просто захлёбывается смехом. Ну не объяснять же этому пьянице разницу между асексуалом и аромантиком в самом деле? Для этого у него есть один милый, чудесно распущенный и потрясающе необразованный в определённых аспектах паучок.