Бесконтактное порно

У Ниффти за всё её посмертное существование было три любви: чистота, мастер Аластор и фанфики. Она всегда была рада новым местам и знакомствам, потому что обычно это гарантировало две вещи — возможность начищать новое место до блеска и возможность наблюдать за новыми знакомыми. И делать кое-что ещё, абсолютно безнаказанно, в свободное от уборки время. Главное, выбрать подходящий объект — вернее даже пару объектов, иначе ничего не получится, — а дальше всё пойдёт, как по накатанной. Ниффти проделывала такое уже много-много раз! Она маленькая, ловкая, незаметная, и вообще не подозрительная, когда дело касается слежки и сбора информации. Ну кто во всём Аду, скажите, заподозрит миленькую маленькую лоли в том, что она тайно следит за кем-то, да ещё и с такой целью. В общем, слежка — не самое сложное. Главное — объекты. Внешне соответствующие высоким стандартам Ниффти, с совместимыми характерами и явным — для Ниффти по крайней мере — напряжением между ними. Желательно — оба мужского пола, иначе тоже получится так себе. С этим везло не всегда, но Ниффти не оставляла надежды — она утешалась уборкой, перечитывала бережно хранимые черновики и наслаждалась обществом мастера Аластора. О-о-о-о, мастер Аластор!.. Иногда Ниффти думает, что он был бы идеальным объектом — высокий, стильный, красивый. Иногда такой пугающий, что даже дрожь берёт. Но всегда такой… такой… неизменно восхитительный. А эти его милые рожки! У-ву, если бы Ниффти не боялась быть испепелённой на месте, она бы с удовольствием их потрогала бы. И, наверное, целый день не мыла бы после этого руки! И если бы ей только удалось, если бы объектом стал мастер Аластор, Ниффти уверена, она создала бы настоящий шедевр. Идеальный, достойный того, чтобы показать его наконец всему Аду! Проблема была в том, что мастер Аластор обычно всех и каждого пугал до нервной икоты, и, как Ниффти ни крутилась, пары ему, как объекту, подобрать не могла. Сложно назвать парой того, кто при любом упоминании хотя бы имени потенциальной второй половинки, тут же хлопается в обморок с инфарктом. Нет, никуда это не годится! Так что Ниффти не сказать чтобы отчаялась по этому поводу, но с каждым новым разочарованием присматривала пару мастеру Аластору всё реже и менее охотно. До некоторых пор. — А ты что можешь делать, мой женственный друг? — Могу отсосать тебе. — Ха! Нет. — Много теряешь… Сама Ниффти свидетельницей этого божественного разговора не была, но Энджел Даст, кажется, считал его своим личным достижением и отдельным поводом для гордости, потому что при первой же их с Ниффти личной беседе пересказал его сам и дословно. Хорошо ещё, что не разыграл по ролям. Разумеется, после такого он заслужил у Ниффти неотъемлемое право стать объектом. Красивый, уверенный в себе, явно добровольно готовый в реальности на всё, что Ниффти способна сотворить с ним на бумаге, и… — Эй, клубничка, ты точно не передумал? Предложение, если что, бессрочное. И даже бесплатно! И, что удивительно, не испытывающий ни капли благоговейного трепета перед мастером Аластором! Да что трепет — Энджел называет его «оленёнком» и «клубничкой» по сто раз на дню и абсолютно не боится быть испепелённым заживо или разорванным на множество маленьких Энджелов. Ниффти глазу своему не верит! Несколько дней она ходит по отелю как пришибленная и с утроенным рвением занимается уборкой, чтобы отвлечься и проветрить мысли, а после приходит к окончательному выводу и прямо расцветает. До этого момента она даже не думала, что когда-нибудь всё же сможет объединить два своих величайших увлечения, но это благостное время настало благодаря Энджелу Дасту с его неуёмной сексуальной энергией и практически полным отсутствием инстинкта самосохранения. Время слить её любовь к мастеру Аластору и фанфики в единое невероятно прекрасное и восхитительное целое!

***

— Итак, — трескуче тянет Аластор, удобнее устраиваясь в кресле, — какое шоу ты приготовил на этот раз, дружок? Энджел хихикает кокетливо и лезет ему на колени, бесстыдно раздвигая ноги пошире и демонстрируя, что под короткой кожаной юбочкой на нём нет белья. От него пахнет мокрой шерстью, маслом и чем-то сладким — Аластор поводит носом из любопытства — он только что из душа, влажный, горячий и едва одетый. Как наивно. — М-м-м, кулинарное? Для каннибалов, — воркует он, поглаживая кончиками пальцев Аластора по груди. — Отжаришь меня сегодня, оленёнок, м? Аластор хочет сказать ему, что всё бесполезно — это уже третья их встреча, третья попытка Энджела его соблазнить, но Боже, все ухищрения, наряды и пошлые позы не имеют на него никакого эффекта, вот ни малейшего, да и при жизни особого тоже не имели. Ему это попросту не интересно, и не нужно, если уж так подумать, так что старается Энджел зря, но… так старается — из кожи вон лезет, самозабвенно и с достойным лучшего применения упрямством, что Аластор это даже уважает немного. Он любит тех, кто добивается своего, а не получает желаемое на блюде. О блюдах, к слову. — Э-э-эм, нет, пожалуй, — шипит он помехами, скидывая ладони Энджела со своих плеч и демонстративно отряхивая костюм. — Предпочитаю мясо сырым. Энджел — умный паучок — намёки понимает с полуслова. — Тогда у нас изменения в меню, — скалится он и, плавно скользнув с бёдер Аластора на пол, лезет под кровать — наклоняется, прогибается, расставив ноги так, что короткая юбка задирается сверх неприлично, демонстрируя Аластору подтянутую пушистую задницу с пятнышком розового меха в форме сердечка, — и выкатывает на свет ядрёно-розовый чемодан. — Как на счёт мяса с кровью? Щёлкают застёжки, и Аластору под ноги вываливается потрясающая в своём объеме куча порнушного барахла. Он даже брови выгибает на такую обширную коллекцию. — Предлагаешь мне самому выбрать инструмент? — хохочет он радио-смехом, и Энджел не разочаровывает. — Полагаюсь на твой вкус, клубничка, — скалится он, заваливаясь спиной на кровать и торопливо, без капли фальшивой соблазнительной пошлости стягивая мешающуюся юбку, так ему не терпится. Почему-то именно это откровенно не наигранное, жизненное, открытое, чем-то Аластора цепляет. Он скользит взглядом по распростёртому перед ним телу, жадному и готовому на всё, и лениво раздумывает, стоит дать глупому паучку шанс или то, что он так просит — Аластор и сам не прочь поиграть до крови и с кровью, но вот беда, его игры заканчиваются обычно нерадужно для подвернувшихся игрушек. Аластор думает, как забавно было бы посмотреть на выражение лица Энджела, вздумай он вырвать ему глотку голыми руками или вскрыть грудину, как две половинки устрицы, и посмотреть, что за сердце бьётся за этими рёбрами. Аластор многих демонов пробовал на вкус, но вот пауков у него ещё не было. Он подцепляет с кучи порно-реквизита первую попавшуюся плётку, досадливо качает головой — слишком мягкая, нежная, игрушка одним словом — и пропускает кожаные ленты сквозь ладонь, подгоняя под свои вкусы и цели. — Ого, — выдыхает на постели Даст и даже привстаёт, чтобы посмотреть. — Ну и фантазия у тебя, клубничка. Аластор обязательно язвительно ухмыльнулся бы, если бы не имел привычки и так улыбаться всё время — плеть стала тяжелее, тоньше и с сюрпризом. — Мне сделать это? — спрашивает он сквозь помехи, уже заранее зная и ответ, и то, что за ним последует. Энджел поворачивается к нему спиной, прогибается, замирает натянутой, дрожащей от желания струной, всеми шестью руками вцепившись в изголовье кровати до жалобного хруста дерева, оборачивается на Аластора через плечо — взгляд у него уже предвкушающе шалый, широкие зрачки топят радужку, — и шепчет так, что Радио-демон на миг забывает даже, почему они здесь. Шепчет тихо, хрипло и абсолютно искренне. Всего одно слово на выдохе. — Да. С первым взмахом Энджел судорожно вдыхает, со вторым прогибается так, что, кажется, сейчас сломается пополам, стонет высоко и протяжно, тут же стоном и вдохом захлёбываясь — третий взмах, четвёртый, пятый… Аластор наблюдает, как с каждым новым движением чистая белая спина превращается в месиво, как маленькие крючочки на концах плетёных кожаных лент подцепляют мех и кожу, сдирают, срывают клочками и полосами до мяса — с мясом. Кровь Энджела — розовая, яркая, густая — смотрится так эстетично красиво, что Аластор даже не жалеет, что передумал разделывать свою новую игрушку когтями. Он опускает плеть, застывает сам, вдыхая свежий — новый — запах полной грудью, раздувая ноздри, как хищник, почуявший жертву. Масло, мокрая шерсть, сладость духов и приторная сладость крови. Она оседает Аластору на коже, на губах, и он не сдерживается — слизывает её, не прекращая улыбаться. — Ещё… — Энджел дрожит, как в лихорадке. Его голос срывается, лопатки болезненно напряжены, а лицо… О, его лицо, когда он, не удержавшись, опускается на кровать на разъезжающихся коленях, выражает такое блаженство, что у Аластора перехватывает дыхание. Пушок на его щеках слипшийся и мокрый от слёз, пересохшие губы искусаны, но радужки глаз по-прежнему затоплены чернотой возбуждения; сквозь белый пух на щеках проступает неестественно яркий румянец. А когда Энджел прогибается чуть сильнее, разводит ноги, распластываясь кроватью, Аластор видит его возбуждённый, истекающий смазкой член. — Тебе так хорошо? — шипит Аластор белым шумом — голосами давно забытых радио-программ — и смеётся чужим смехом сотен голосов, когда Даст стонет призывно и трётся о покрывало. — Чего ты хочешь? — Съешь меня, оленёнок, — просит Энджел, чуть не рыдает. Его трясёт от переполняющего желания и невозможности коснуться себя — кожа и мышцы на спине его порваны в клочья, слишком больно, слишком глубоко, чтобы заставить слушаться хоть одну из рук. — Всего, если хочешь… О, Аластор хочет. Он попробовал бы с преогромнейшим удовольствием, прямо сейчас — впился бы клыками в разодранную спину, вырвал кусок, сочный и свежий, скулящий от желания быть сожранным живьём. Но вместо этого он спрашивает: — Хочешь меня… внутри? — И это что-то новое, что-то неожиданно приятное и такое обычно чуждое Аластору до глубины души. Ещё никогда он не интересовался желаниями того, кого хотелось обглодать до костей. Это настолько любопытно, что Аластор решает подождать ещё немного. — Хочу тебя везде, — скулит Энджел, и Аластор смеётся. Уж это он легко может дать.

***

Посторонняя аура вспыхивает на границе чувств как раз когда Аластор готов забыться и наплевать на свою нелюбовь к «контактам» — перестать слизывать действительно чуть сладковатую на вкус кровь своего паучка, любезно собранную теневым щупальцем с раны и поднесённую прямо к губам, но собирать её самому, собственным языком, своими губами, тесно прижавшись лицом к разодранной, истекающей розовым нектаром спине. От этого желания телом разливается приятная тяжесть, и тепло собирается комком где-то в желудке — Аластор тянет руку, чтобы стащить вон перчатку и коснуться — кожа к коже, кожа к мясу, кожа к крови — запустить пальцы в изувеченные мышцы, черпнуть ладонью вязкой розовой жидкости и жадно слизать, размазывая по губам. И он почти решается, но… Где-то на периферии вёрткой юлой мелькает знакомая аура, которой здесь точно быть не должно, и Аластор выдыхает недовольно сквозь зубы. Её только не хватало. — Ты подожди меня, хороший мой, никуда не уходи, — тихо шелестит он радио-шумом Энджелу. — Я разберусь с одной мелочью и вернусь. Энджел мычит что-то неразборчиво и несильно дёргает руками — в его взгляде Аластор отчётливо читает «ну куда я уйду, дурак?» и хохочет трескучим смехом: действительно, куда уйдёт? И сможет ли? Чёрные, влажно поблёскивающие теневые щупальца туго оплетают его почти с головы до ног — обвивают все шесть шаловливых ручек, подхватывают под колени и за лодыжки, буквально распиная широко, максимально открыто, сплетаются друг с другом в причудливые узоры, сжимая тисками пушистую грудь и тесной петлёй обнимая горло. Они все шевелятся, сокращаются и скользят, сжимая и отпуская без остановки, как огромный чернильный кальмар; затекают в рот, трахая глубоко в глотку, и сзади, заполняют до отказа, толкаясь сноровисто и ритмично. Даст дёргается ещё раз, выгибается, чуть слышно стонет, пытается податься везде одновременно, и взгляд его опять теряет всякую осмысленность. Всё-таки Аластор умеет творить чудеса своими вуду-штучками, даром что не любит заниматься этим сам. Он в последний раз оглядывает притягательно беспомощного Энджела Даста, выстанывающего на каждый толчок что-то непередаваемое, стирает кровь с губ и выходит в коридор, навстречу потревожившей их игры ауре. — И что же ты забыла здесь, дорогая моя? — тянет он, когда перед самой дверью натыкается на опешившую от его резкого появления Ниффти. Он меряет её пристальным взглядом, смотрит глубоко — даже глубже, чем при первом их знакомстве, когда только решал, будет ли с девчонки толк, как из должницы по контракту, или же её проще и легче стереть в порошок на месте. — О, я всего лишь искала Энджела! — лопочет она, хлопая ресничками и заглядывая Аластору в лицо так искренне, что будь на его месте какой-нибудь легковерный дурак, вроде Хаска или того идиота с яйцами, поверил бы непременно. — Хотела спросить, нет ли у него вещей на стирку. Только хотела она явно другого — Аластор прекрасно осведомлён, что за мысли бегают в этой прекрасной кукольной головке: грязные извращённые мысли, почти как у Энджела, сплошная физика с самой неприглядной её стороны. Не удивительно, что малышка оказалась в Аду. С таким-то багажом фантазий. — У него нет, я уже спрашивал, — предельно вежливо отвечает ей Аластор и сжимает невидимой нитью горло. Ниффти хватает воздух ртом, шарит ладошками по шее и пялит на него испуганный жёлтый глаз, огромный, как полная луна, и влажный, как свежая лужа. Когда аура её начинает блекнуть, а разум туманиться, нить исчезает. Аластор смотрит, как шумно и жадно вдыхает девчонка воздух, и говорит, хрипя радио-смешками, вежливо и участливо: — И лучше тебе оставить все свои грандиозные планы и сжечь эту мерзость, пока никто не узнал. Иначе… Он пожимает плечами, как бы давая знать, что случиться может многое, и уходит обратно, не дожидаясь ответа и абсолютно не беспокоясь о том, что Ниффти сейчас видит, дверь в чью именно комнату он захлопывает у неё перед носом. Малышка, конечно, со своими тараканами, но инстинкт самосохранения у неё есть: Аластора она боится до дрожи в коленках, любит странной, непостижимой для самого Радио-демона, любовью и готова в рот заглядывать в ожидании очередного его приказа. Запреты тоже нарушать не станет. Аластор вдыхает носом воздух, отметая мысли о Ниффти в сторону, и буквально застывает на пороге спальни — в комнате невыносимо густо пахнет кровью, сексом и смазкой: влажный горячий воздух лезет в ноздри, забиваясь, как вата, не давая нормально дышать и думать о чём-то или о ком-то, кроме Энджела, крупно вздрагивающего на кровати. Его горло дёргается, губы кривятся и силятся сделать хоть вдох, резко вздымается грудь — Энджел всё ещё опутан паутиной щупалец, его всё ещё трахает в рот и в зад вязкая теневая чернота, заставляя виться ужом, подставляться и мычать что-то невнятно. На лице Даста — никакого осмысленного выражения, ни капли осознания реальности и понимания себя в пространстве. Он даже не замечает подступившего ближе Аластора, слепо, невидяще шарит по комнате абсолютно отсутствующим взглядом и пытается дышать через раз. — Вот что значит — умереть от удовольствия, — посмеивается Аластор, но Энджел не понимает — не слышит: он толкается в щупальца, насаживается на них, тянется, трётся всем собой, сухо всхлипывая — слёз уже не осталось, как и сил. — Чего ты хочешь, сладкий, скажи? — выдыхает Аластор ему в самое ухо и почти без помех, щёлкает пальцами, и гибкие щупальца выскальзывают у Энджела изо рта. — Что ещё мне сделать с тобой? — Д-дай… — Энджел вдыхает глубоко и резко, весь замирает и натягивается струной, хрипло шепча на выдохе: — д-да-ай мне к-кончить… И Аластор, вообще-то собиравшийся наслаждаться этой пыткой удовольствием ещё очень долго, чтобы как-то поднять себе настроение после выходки Ниффти, даже для самого себя неожиданно соглашается. Щупальце, обвившее потемневший, истекающий смазкой член Даста, сокращается и ослабляет своё кольцо, соскальзывая вон. Энджел стонет в голос, хрипло и сорвано, будто до этого несколько часов к ряду кричал, весь выгибается, напрягается неимоверно, откидывается назад, и Аластору кажется, он сейчас сломается, так остро натягивается на его худющем теле кожа. Но Энджел не ломается, нет — просто спускает себе на живот и обмякает в паутине щупалец шестирукой тряпичной куклой. Запах секса в воздухе достигает критической отметки. — Эт-то было… ты был… — шумно дышит Даст и сопит, не в силах связать и пары слов: — Господи… А, чёрт, блядь! Эт-то… ты т-ткой горч… горячй… Он переводит всё ещё бессмысленный взгляд на Аластора, блаженно улыбается и растягивает затраханные губы в идиотской довольной улыбке до ушей. Слёзы на щеках давно высохли, оставив в белой шёрстке слипшиеся дорожки-ручейки, а в глазах лёгкую красноту, но это не мешает Энджелу выглядеть просто до неприличия счастливым. Аластору почему-то приятно, что это — его рук дело. Ну, по факту не совсем рук, конечно, но это не важно. Важно, что, когда Энджел засыпает — отрубается без сил абсолютно, упав спиной на сбитые простыни, — Аластор в порыве внезапного острого желания легко переворачивает его на бок, осторожно подхватив щупальцами под плечи и колени, испаряет бесследно последствия этой их встречи с его пуха и аккуратно накрывает покрывалом. Энджел абсолютно безучастен ко всему — он ровно и тихо дышит, вздрагивая иногда во сне, и уже пускает слюни на подушку. Глядя на это Аластор вдруг ещё раз радуется, что не пустил в ход когти: такую хорошую, послушную и готовую на всё игрушку ещё поискать — лучше его поберечь. Чтоб подольше хватило. Именно это говорит себе Аластор мысленно, когда, уходя, напоследок проводит ладонью над покрытой кровавыми корками, изодранной спиной своего паучка, заставляя глубокие рваные раны на глазах затягиваться и зарастать свежей шерстью.

***

Ниффти исполнена печалью и отчаянием — её план, её блестящие перспективы, её великолепная, восхитительная, идеальная с большой буквы Работа пошла прахом. И как она могла забыть, увлечённая своей идеей, что это ведь мастер Аластор, его не провести ни невинными глазками, ни обычными её методами слежки! Она вспоминает пронизывающий, недовольный его взгляд, и вся покрывается мурашками с ног до головы — как же ей повезло, что мастер Аластор буквально не прожёг её насквозь. И в то же время — лучше бы прожёг! — так Ниффти не пришлось бы сейчас страдать и от сердца отрывать первый черновик своего великого детища. И как только у неё поднимется рука? Как она сможет? Ниффти думает об этом всю дорогу к кухне, где собирается сунуть пухленький свёрток с главным фанфиком всей своей жизни в камин и сжечь дотла вместе со своим маленьким разбитым сердечком. Метафоричным, разумеется. Хотя Ниффти не отказалась бы сжечь и настоящее, если бы это помогло хоть как-то смягчить боль потери. На кухне она опускается у камина на колени, медленно и торжественно — эй, она собирается уничтожить самую важную вещь во вселенной, не смейтесь! — шепчет «прости меня, черновичок» сквозь слёзы и протягивает ладонь с рукописью к огню. Теперь только разжать пальцы. Ну же, Ниффти, ты сильная девочка, всего лишь разжать пальцы, это не сложно. Ты делаешь это каждый день. Но пальцы не разжимаются, как она не старается, только стискиваются на свёртке сильнее. Хочется прижать драгоценную бумагу к сердцу и сбежать, но она не может! Мастер Аластор приказал, как может она ослушаться? «Может быть, станет легче, если отдать черновику последнюю почесть? — думает вдруг она, подтягивая свою прелесть ближе и скользя взглядом по исписанным строкам. — Может, если я прочитаю…» Вэгги входит на кухню в тот самый момент, когда Ниффти, заливаясь слезами восторга, по второму кругу перечитывает горячую кульминацию. Она окидывает комнату внимательным взглядом, замечает Ниффти, бумаги у неё в ручках, слёзы в глазу и зажжённый камин. — Эй, что случилось, малышка? — спрашивает она и, видимо, складывает увиденное в кучу, делая вывод: — Что ты читаешь, раз так расстроилась? Что это?! Заветный черновик оказывается у Вэгги в руках даже раньше, чем Ниффти успевает хоть слово сказать. А потом говорить становится поздно — лицо Вэгги меняется с красного на белое и наоборот с космической скоростью. — ЧТО. ЭТО. ТВОЮ. МАТЬ. ТАКОЕ?! — выговаривает она по слову, и Ниффти думает, что яростно взбешённая Вэгги ужасно похожа на мастера Аластора, и, если бы не запрет на писанину, она бы взяла это в обработку. Ах, какая химия была бы между Радио-демоном и ею! Потом она вспоминает обещание настоящего мастера Аластора и понимает, что сегодня ей явно пришёл конец.

***

Когда на следующее утро Чарли приглашает его на «очень важный секретный разговор», Аластор ожидает чего угодно, но не этого. Беседа о будущем отеля, составление бизнес-плана, совместный просмотр видео со щеночками, да даже окажись это завуалированным приглашением на свидание, он бы так не удивился. — Знаешь, Чарли, — тянет он самым милым своим голосом, щедро приправленным шипением и эхом радио-голосов прошлого, — секретный разговор подразумевает, что он будет проходить, вот сюрприз, секретно, а почти полное собрание всех жильцов отеля, извини уж, на секретность мало тянет. — Я пригласила всех, замешанных в инциденте, — тихо отвечает Чарли, неловко комкая в ладонях и так мятые уже листы. — И тех, кто теоретически может быть замешан. Аластор оглядывает собравшихся — злую, возмущённую до глубины души Вэгги, краснеющих Чарли и Ниффти, сонно щурящегося Энджела и собственное улыбчивое отражение в большом зеркале на стене — и вдруг понимает, что за инцидент Магне имеет ввиду. — Расскажешь нам? — спрашивает он, наигранно любопытно склонив голову на бок, и Чарли краснеет ещё гуще. — Вэгги… — начинает она, ещё гуще краснея, — Вэгги застала Ниффти за чтением кое-чего не очень приличного, и, как оказалось, не только за чтением… — Она пишет сраные порно-фанфики! — перебивает её Вэгги, тыча пальцем в совсем сникшую Ниффти. — Отвратительные гейские порно-фанфики! На её лице читается непередаваемо глубокое и самое преотвратнейшее отвращение к теме разговора, как будто наличие у Ниффти такого хобби — прямое оскорбление ей. По сути, Аластор не понимает, какая кому до этого разница? Он бы сам в это и не влезал никогда, если бы не знал, что низкосортный литературный разврат авторства Ниффти всецело посвящён его собственной светлой персоне. — Ха, велика беда, — пожимает плечами скучающий Энджел и достаёт из кармана чупа-чупс. — Это ж вам не дневник, к примеру, где она сознаётся, что при жизни убивала детей и пекла пирожки из котят. К чему такой сыр-бор? — Это отвратительно. — Бог это не поощряет, — говорят одновременно Вэгги и Чарли и замолкают. Вэгги встречается взглядом с Аластором и, покраснев, тут же отводит глаза. — Всё равно не понимаю, — отмахивается от них Энджел. Он явно нашёл себе занятие получше — смятый фантик уже валяется на полу — и теперь с упоением сосёт распечатанный леденец так же самозабвенно, как сосал вчера теневые щупальца. Аластор смотрит на это прекрасное зрелище одно долгое мгновение и переводит взгляд на Чарли. — Я тоже не понимаю, зачем здесь я, — говорит он, улыбаясь острозубо и как можно более невинно. Широкая улыбка неприятно растягивается на лице, но за столько лет Аластор уже привык — в конце концов, никто лучше него не умеет держать хорошую мину при плохой игре. — Эм, понимаешь, — тянет Чарли неловко, сглатывает, ворошит бумаги, откашливается и, наконец, бросает умоляющий взгляд на Вэгги: — Пожалуйста. — Потому что фанфик был про вас, — вздыхает та. — Про вас двоих в очень грязной пошлой ситуации, с отвратительными подробностями, детальными описаниями и кое-где даже с иллюстрациями… — О, дашь почитать! — перебивает её Энджел, ухмыляясь. — Ты так шикарно прорекламировала, что я теперь просто обязан это сделать! Он паскудно так улыбается — демонстративно развратно проходится языком по чупа-чупсу, обсасывая его губами со всех сторон, и тут же берет за щеку. Вэгги зло рычит, а Чарли прячет лицо в ладонях. — Энджел, пожалуйста, — тянет она отчаянно, — мы позвали вас на серьёзный разговор, а не ради шуток. Мы здесь чтобы исправляться, а не множить грехи! — Но я-то тут при чём? — выгибает брови Даст, и Чарли снова стонет. — При том, что я уверена — Ниффти не стала бы делать это сама. Её соблазнило — спровоцировало — твоё вульгарное поведение, твои грязные шутки на тему секса и неприличные предложения. Она пострадала из-за тебя, и Аластор тоже. Не думаю, что кому-то было бы приятно читать о себе такое. — Зря, — улыбается Энджел, поигрывая леденцом на языке, и Аластор с ним согласен. Даже не умей он читать мысли и намерения всяких падших слабаков по аурам, он бы догадался, что в черепушке у Ниффти ни капли раскаяния — вся её поза кричит о том, что она с удовольствием почитала бы что-нибудь этакое со своим участием. И Даст почитал бы тоже. И, скорее всего, попытался бы повторить то из прочитанного, чего раньше не делал. — А вот и не зря! — рычит на него Вэгги. — Если тебе нравится такое извращение, это не значит, что оно нравится мне, Чарли или… — она бросает неуверенный беглый взгляд в сторону невинно улыбающегося Радио-демона, — или Аластору. — Ой, да ему, что б ты знала… — начинает Энджел, и Аластор, задумавшийся было о том, как там поживает разодранная вчера паучья спинка, поспешно дёргает его вуду-ниткой за ногу, чуть не сваливая на пол с кресла, зато заставляя заткнуться. А то станет же проболтаться! «Закрой рот», — шепчет он Дасту легчайшими помехами на самое ухо, и посылает ему полный ненависти и предостережения взгляд, надеясь, что вместе с натянутой улыбкой это выглядит внушительно. Энджел кашляет, неловко ёрзает на заднице и складывает две пары рук на груди. «Ну да, ну да, рассказывай» — говорят его глаза, а губы выдают совсем другое: — Он просто сексом не интересуется, — пожимает он плечами, и Чарли опять краснеет. Вэгги щурится подозрительно. — А ты откуда знаешь? Ситуация становится мега-неловкой. Чарли, судя по всему, сама не рада, что затеяла весь этот детский сад, Вэгги тоже. Аластор улыбается так, что начинает болеть лицо, и старается не смотреть на себя в зеркало — он никогда бы не подумал, но, похоже, это тот самый момент, который вполне мог бы разбить маску его невозмутимости вдребезги, если бы он вовремя не заткнул Даста. Который, кажется, единственный наслаждается каждой минутой этого действа. — Я подкатывал к нему в самый первый день, дура, — хохочет он, размахивая перед лицом Вэгги обслюнявленным чупа-чупсом. — И он отказался. Делай выводы, детка! Он подмигивает Вэгги игриво, изображая пальцами пистолетное «бах», неловко роняет чупа-чупс точно в свою меховую грудь и кривится брезгливо, когда конфета прочно влипает в шерсть. — Ну вот, теперь это даже я не возьму в рот! Ниффти хихикает, забывая про показное раскаяние. Чарли снова краснеет и стонет, уронив мятые листы черновика куда-то под стол и накрыв голову руками. Вэгги в бессильной злобе сжимает кулаки. Аластор мысленно аплодирует. Воспитательный момент задавлен в зародыше, чего и следовало ожидать — в Аду живём ведь, не в стране радужных единорогов! — и единственный результат этого дурацкого предприятия — одно на всех чувство неловкости. Ну, разве что не у Энджела — тот насвистывает какую-то песню, беззаботно выковыривая леденец из пуха на груди, — и Аластор впервые завидует человеческой — и демонской — глупости: как мало некоторым надо для счастья! Впрочем, ему самому нужно немного. Всего-то ещё одно маленькое, чтоб наверняка, внушение Ниффти за «клевету на мастера Аластора в письменной форме» и новый контракт на долгую гарантированно жизнь, с условием — никаких больше фанфиков о нём с Энджелом. И не с Энджелом тоже. Вообще ни с кем. Это не сложно и легкодоступно — Ниффти всё прекрасно понимает — как и достать незаметно скомканные листы черновика из-под стола Чарли. В конце концов она достаточно расстроена неудачей и увлечена утешением в объятиях Вэгги, что совсем не обращает внимания на то, как мятый ворох бумаг исчезает, подхваченный волной радио-помех.

***

«…когда Радио-демон касается его там, Энджел Даст уже готов — он истекает от желания и страсти, прикусывает губы и сжимает в ладонях шёлковую простынь. Он вздрагивает на каждый из поцелуев, больше похожих на укусы, и тяжело хватает ртом воздух, когда чужие умелые губы опускаются на самое его изнемогающее без ласки естество, и Аластор…» Аластор откладывает в сторону очередную мятую затёртую страницу и устало трёт переносицу — он успел прочитать всего ничего, но за это время Аластор и Энджел в тексте два раза просто переспали, поменялись ролями, отсосали друг другу несчётное количество раз и вот-вот перешли к кроссдрессингу — фантазия у Ниффти оказалась что надо. Язык, конечно, не самый лучший, не сравнить со славно известным «Любовником леди Чаттерлей», но и не пятьдесят оттенков какой-нибудь пошлятины. Хотя, разумеется, абсолютно не в его, Аластора, вкусе. Энджелу должно бы понравиться, но знакомить его с таким неординарным произведением Аластор не собирается ни за что. Да и сам читает скорее для ознакомления — надо же знать, за что именно он обещал Ниффти все кары адские, земные и небесные, если она опять возьмётся за старое. Он вздыхает, грустно смотрит на, кажется, ничуть не уменьшившуюся стопку непрочитанных листов, качает головой — ну уж нет, издеваться над самим собой он больше не собирается! — и легко превращает это литературное сокровище в пепел, даже пальцами щёлкать не приходится. А говорят ещё, будто рукописи не горят. Что б вы понимали, горят они преотлично! Вот теперь Аластор улыбается, с чувством выполненного долга поднимается с кресла и бросает последний взгляд на Энджела, прежде чем идти к себе. Даст опять вырубился после их вечернего «шоу» — измотанный, удовлетворённый и приятно расслабленный он валяется на животе, зарывшись лицом в подушки и столкав в ноги одеяло. На спине ярко выделяются свежие полосы заживлённых вчера Аластором ран — шёрстка чуть светлее и короче, а если провести ладонью, чувствуются бугорки шрамов. Сегодня Аластор был неожиданно мягок — никакой крови и ран, шипастых плёток, боли и пыток, но результат — вот он, спит безмятежно и довольно, вызывая у Аластора странные, непонятные до конца чувства. Что-то, чего раньше не было. Не тяга к примитивной пошлой физике, как на страницах черновика Ниффти, но что-то глубже; что-то, что заставляет Аластора улыбаться мягче, задерживать взгляд дольше и одёргивать ладонь, уже протянутую, чтобы погладить Энджела по вихрастой макушке. Что-то сильное, что как под руку Аластора толкнуло сохранить, спрятав во внутреннем кармане пиджака, тот единственный кусочек пошлой писанины, где их герои не трахаются, как сумасшедшие. Всего лишь держатся за руки, переплетя пальцы.