Раз, два, три

— Ты помнишь, когда все это началось? Разумовский обдумывает вопрос Олега с пару секунд, задумчиво закусив губу, а затем честно отвечает: — Нет. Не помню ни как, ни когда. Если бы Олега попросили выбрать одно-единственное слово, чтобы описать Сережу, то, перебрав все варианты, он остановился бы на «особенный». Всегда яркий, непохожий на остальных, Разумовский с детства держался в стороне. Был, по мнению Волкова, лучше, интереснее других людей, отличался во всем. Олег помнил, что обратил на него внимание с самого первого дня в детдоме. После смерти родителей, казалось, все потеряло смысл, картинка вокруг стала однообразной, краски поблекли, так что все стало до лампочки. Но тихо сидящего в углу комнаты рыжего мальчишку он заметил. Пока все дети носились по комнате, играя в «выше-ноги-от-земли», Сережа устроился подальше от всех и, прислонившись к стене, что-то сосредоточенно рисовал в блокноте. Олег понял, что уже неприлично долго пялится на него, когда мальчишка поднял голову и уставился в ответ. Глаза у него были невероятного чистого голубого цвета. Волков сдался первым и отвернулся. Но картинка все равно четко отпечаталась в памяти и нередко всплывала в голове, потому что за Сережей так и осталась привычка погружаться в рисование в попытке абстрагироваться от всего и всех вокруг. Олег не знал, сколько времени прошло с их игры в гляделки — три, четыре дня, может, неделя, — когда Разумовский сам заговорил с ним. Сережа ни с кем не общался в детдоме, но к Олегу подошел сам. На вопрос «почему» некоторое время спустя Сережа ответил просто: ты был не похож на остальных. Олег не задирался, не был шумным или озлобившимся, не лез ни к кому, не пытался по прибытии в новое место приспособиться, строя свой авторитет на задирании слабых, поэтому Сережа решил, что стоит пообщаться. А затем, как потом признавался Сережа, у Олега было еще одно важное качество, которое сыграло немаловажную роль: он умел слушать. «А слушать и слышать — разные вещи, хотя почему-то мало кто различает», — пояснил Сережа. Разумовский провел рукой по стулу, словно смахивая пылинки, и, представившись, уселся рядом. Олег тогда не придал значения этой детали, лишь со временем стал замечать, что к чистоте у Сережи было отношение… своеобразное — грязным ему казалось абсолютно все. Поначалу странная привычка Сережи все отряхивать, протирать и мыть руки по три-четыре раза после не напрягала. Воспринималась просто как индивидуальная особенность, у которой, как потом выяснилось, корни уходили слишком глубоко. Голос у Сережи оказался высокий, но не противный, и, как ни странно, гармонично сочетался с внешним видом. Помучив новенького с вопросами и вытянув крупицы информации — зовут Олегом, десять лет, родители умерли, настроение отвратительное — он принялся говорить сам. Рассказывал складно, не как большинство сверстников, которые и двух слов связать не могли. Еда здесь ужасная, воспитатели еще хуже, но если никого не трогать, то и от тебя со временем отстанут и можно заниматься своими делами. — Например, рисовать, — подытожил Сережа, переводя взгляд на нового собеседника. Олег, который поначалу слушал через слово, даже не заметил, как полностью включился в процесс. По повисшей паузе догадался, что надо как-то отреагировать. — Здорово, — кивнул он. — Я могу тебе показать. Не «хочешь посмотреть?» или «принести рисунки?», а «сейчас покажу». Сереже и в голову не пришло, что новый знакомый откажется смотреть или куда-то денется, пока тот ходил за тетрадью, да и куда ему здесь можно было деваться. Пару лет спустя Олег и представить не смог бы Сережу во внезапном порыве доверия, делящимся рисунками с первым встречным и так открыто пытающимся подружиться. Впрочем, каких-то сверхъестественных объяснений этому не было — Олег впоследствии прекрасно понимал, что Сереже просто не хватало внимания. Вернувшись, Сережа вновь протер рукавом свитера стул, сел обратно, повернувшись к Олегу. Открыл потрепанную тетрадь, принимаясь показывать все с первой страницы. Вороны. Почему-то, как обнаружилось позднее, у Сережи была особая любовь к птицам, которых он рисовал везде, где только можно. Если попадалась одежда с соответствующим принтом или аксессуар, то Сережа обычно утаскивал вещь себе. — Здесь очень много ворон, их хорошо видно из окна спальни. Они всегда сидят на заборе или на деревьях. Олег чуть наклонил голову, рассматривая. Птицы выглядели какими-то жутковатыми, то ли из-за резкости линий, то ли из-за некой кривизны. — Красиво, — отреагировал Олег, потому что его всегда учили, что если человек старается, то надо похвалить. — Мне нравится. Сережа лучезарно улыбнулся и перевернул страницу. — Спасибо. Это Колизей, я в энциклопедии видел, — ткнул он пальцем в картинку, а затем, на случай, если Олег был не в курсе, добавил: — Специальное место, где рабы и враги Рима сражались друг с другом и животными… — Я знаю, — перебил Олег. — Да? Ну ладно. Вообще мне не из-за этого он нравится, просто здание красивое. Но кое-где интереснее было, — пролистнув сразу пару страниц, Сережа открыл на той, где красовался рисунок какой-то площади. Само здание в центре было светлым, синей ручкой Сережа попытался снизу волнистыми линиями изобразить воду, налепив туда множество маленьких лодок, которых раскрасил всеми цветами радуги. — Это Венеция? — догадался Олег по количеству синего на картинке. Как-то знакомые привозили Волковым открытки оттуда после отпуска — гондолы, узкие улочки и карнавальные маски. Одна из открыток с видом на Большой канал на закате тогда понравилась Олегу настолько, что он забрал ее себе, используя потом как книжную закладку, но со временем потерял. Точнее, скорее всего сдал обратно в библиотеку вместе с томом рассказов Конан Дойля. — Верно, — кивнул Сережа, который с начала их разговора заметно оживился. Новый знакомый явно вызывал у него симпатию. — Это площадь Сан-Марко, — он провел пальцем по зданию в центре, очерчивая колоны и узоры в камне. — Одна из самых красивых площадей в мире. Сделав такое заявление, он развернул тетрадь к Олегу, чуть наклоняясь, так, чтобы тому было удобнее рассмотреть. Волков нагнулся ниже, скользя взглядом сверху вниз — рисовать у Сережи явно получалось. Несмотря на сырость и непропорциональность, работы выглядели лучше, чем у многих других детей, а судя по тому, с каким трепетом Сережа о них говорил, рисовались они наверняка с куда большим увлечением и любовью. — Что это за полосы внизу? — вдруг спросил Олег, продолжая разглядывать. — Где? — Здесь, — он ткнул пальцем в край работы, где рядом с лодками поверх волнистых линий было несколько резких, уходящих в стороны, словно кто-то быстрым движением чиркнул несколько раз. — Случайно вышло, — ответил Сережа и перевернул страницу. — Здесь я пытался нарисовать маски. Сережа подробно рассказывал про каждый рисунок и потому, что видел, что его не отталкивают, и потому, что Олегу, кажется, и впрямь было интересно. Рассматривая работы, ближе к концу тетради Олег сделал вывод, что больше всего Сереже нравится либо рисовать по памяти, либо фантазировать. А еще — нравятся яркие цвета. Почти все работы были выполнены цветными карандашами и почти на всех листах, как отметил под конец Олег, были разные линии, словно кто-то пытался то ли расписать ручку, то ли просто резко чиркал карандашом. — Можно еще раз посмотреть? — Олег протянул руку к тетради. В детдоме это был первый раз, когда он обратился к кому-то с просьбой. Во-первых, посмотреть было действительно любопытно, а во-вторых, хотелось занять голову чем угодно, кроме мрачных мыслей. Из-за всего, что на него свалилось, он уже забыл, когда за последние несколько недель нормально общался с кем-то. Сережа немного помедлил, а затем отдал тетрадь Олегу, держа за самый край. — Конечно, — улыбнулся он. Пока Олег вновь листал с самого начала, Сережа то внимательно смотрел в саму тетрадь, то следил за реакцией на чужом лице — последнее никакой информации ему не дало. Олег лишь большими внимательными глазами разглядывал страницы, не меняя выражения. Это только усложняло задачу, подстегивало, делало новенького интереснее, превращая его во что-то вроде головоломки. Сережа любил наблюдать за людьми, это было похоже на игру, а Олег показался на фоне остальных вполне интересным экземпляром. Пролистав еще раз до конца, Олег перевернул тетрадь, чтобы передать обратно и увидел, что обложка с той стороны вся синяя от чернил, исчеркана настолько, что почти и живого места не было, особенно в центре. — Мне было скучно, — пояснил Сережа, не дожидаясь вопроса, а затем взял тетрадь из рук Олега, так же потянув за самый край, стараясь не касаться его пальцев, провел рукавом свитера по обложке там, где Олег держал — не демонстративно, а так легко и естественно, словно делал что-то самое обычное, на что и внимания обращать не стоит, просто на автомате. Странный жест, отметил Олег про себя. Зачем протирать, если руки у него и без того чистые? Посидев еще немного с Олегом и позадавав вопросы, на которые тот отвечал крайне неохотно, Сережа попрощался и вновь оставил его одного. Даже если бы после этого эпизода Сережа и не общался с ним, Олег бы его все равно запомнил. Странный мальчишка, выделяющийся в толпе, слишком яркий — таких не любят. Сережа вновь подошел к Олегу на следующий день и вместо приветствия раскрыл перед ним тетрадь: — Я тебя нарисовал вчера, — похвалился он, держа раскрытую тетрадь перед самым носом Олега. — Только, наверное, волосы надо было покороче нарисовать, и еще ты повыше, — нахмурился Сережа. Развернув тетрадь к себе, он перевел взгляд с картинки на Олега и обратно. — Да и так похоже, — пожал Олег плечами. — Потом доработаю еще, — пообещал Сережа и, развернувшись, пошел дальше собираться в школу. Олег тогда даже и предположить не мог, что Сережа в дальнейшем будет рисовать его не реже, чем своих излюбленных птиц или города. Новая школа Олегу не особо нравилась. В старой были уют, друзья, знакомые учителя и хорошие оценки — в этой не было ничего. Создавать что-то с нуля всегда безумно сложно, а в таком подавленном состоянии даже пытаться не хотелось. Наверняка, он так бы и проучился, держась в стороне от класса, если бы Сережа опять не проявил инициативу. Сережа однажды догнал Олега по дороге в школу, а затем стал ходить с ним вместе каждое утро. Особого желания общаться поначалу Олег не проявлял, но и не отталкивал. Он не хотел заводить с кем бы то ни было дружбу на новом месте. Вообще ничего не хотел. Твердо решил, что если кто-то будет набиваться к нему в друзья, то он пошлет куда подальше — хотелось побыть одному. Поэтому особенно странным ему казалось то, что Сережа в скором времени не пошел далеко и надолго. Оба как-то зацепились друг за друга, а через пару недель даже понемногу начали находить точки соприкосновения, что переросло поначалу в полноценное общение, а потом и в товарищество. Обоим было тяжело по одиночке, обоим было скучно — поэтому, думал Олег, они и сошлись, просто потому что не к кому было больше приткнуться. Хотя представить двух более разных мальчишек было сложно. Вопреки ожиданиям, Сережа совсем не раздражал, несмотря на свою говорливость, которая, кажется, только и проявлялась, когда Олег был рядом. А рядом тот оказывался часто — кровать Волкову отдали самую крайнюю, соседнюю с Сережиной, который выпросил в свое время себе место у стены, подальше от всех. В столовой они тоже сидели вместе — больше желающих сидеть с Разумовским не нашлось. Некоторое время спустя Олег даже сам начал высматривать рыжую макушку в толпе, если Сережи не было рядом. — Вы теперь дружите? — как-то спросила на прогулке Олега девочка, кажется, Инга. Светленькая, невысокого роста. Активная и шумная, она старалась подружиться со всеми, поэтому стала вторым человеком в детдоме, с которым Олег начал хоть как-то общаться. Олег ответил не сразу, прикидывая, можно ли назвать другом человека, которого знаешь всего месяц. Впрочем, к словам решил не придираться. — Дружим, — кратко ответил он, пожав плечами, продолжая шагать по тропинке и сосредоточенно отмеряя шагами расстояние от начала дороги до калитки. Инга шла по газону рядом. — С Сережей никто никогда не дружил. Наверное, зря. Он же не плохой… скорее всего. Просто странный, — Инга задумчиво нахмурила лоб, оглядываясь назад, где на дальнем конце площадки сидел Сережа с блокнотом. — То есть странный? — Не знаю, ведет себя не как все. Может что-нибудь постоянно протирать. К нему прикоснешься, а он по этому месту рукой, — Инга несколько раз провела ладошкой по угловатому плечу, словно оттряхивая. — Как будто его испачкали. Олег оглянулся на Сережу, словно тот мог услышать, что на таком расстоянии было невозможно. Замечал, но не придал значение. У некоторых руки ведь действительно грязные. — Или как чиркает иногда в тетради. — Все чиркают. — Ну не так по-страшному, — Инга несколько раз дернула в воздухе рукой, как будто она расчеркивала лист. — Или по нескольку раз может, например, сделать что-то. Взял ручку, положил, снова взял, и так несколько раз. Олег пару раз видел такое у Сережи, но значения не придал. — Это плохо? — спросил он. Не останавливаясь, пнул пару сухих листьев под ногой, сделал еще пару шагов, уперся в калитку, развернулся, зашагал обратно. — Да не, просто как-то… непонятно. Его поэтому и подкалывают постоянно. Последнее Олег заметить успел. Подняв голову, он вновь бросил взгляд на Сережу: даже сейчас тот сидел максимально в стороне ото всех. Несмотря на осенний теплый день, Сережа опять не захотел присоединяться ни к гоняющим мяч в стороне мальчишкам, ни к детям, которые просто резвились на территории. От разговора Олегу было не особо уютно: вроде бы они ведь ничего плохого не говорят, да и Сережу он знает всего-ничего, но все равно это казалось как-то… неправильно. Поэтому, когда кто-то из девчонок утащил Ингу играть в классики, Олег вздохнул с облегчением. Пройдясь еще несколько раз от скуки взад-вперед, он вернулся к забору, облокотившись о который сидел Сережа, а затем, сам не зная зачем, решил кое-что для себя проверить и легонько тыкнул пальцем в плечо, привлекая внимание: — Что рисуешь? Тот автоматически провел ладонью по плечу, словно смахивая, и лишь затем поднял взгляд. — Деревья, — Сережа развернул рисунок, на котором красовался оранжево-желтый осенний парк. А внизу были опять начирканные линии. — Похоже? — Я и правда поначалу не замечал ничего странного. Лишь со временем начал понимать, что ты ведешь себя как-то иначе, и стал заострять на этом внимание. Мне казалось, что ты стараешься как-то выделиться или что-то вроде того, — слова Олег подбирает аккуратно, боясь, что может задеть или обидеть. В комнате нет никого, кроме них двоих, так что можно говорить свободно. Но Сережа реагирует на этот раз спокойно. Или просто хорошо держится. — Мне самому в детстве в голову не приходило, что что-то не так. Только пару лет спустя начал осознавать, что это все не совсем нормально. Несмотря на постоянную близость Сережи, привыкал Олег к нему долго. Одно дело было осознавать поначалу, что Разумовский просто не раздражает, и совсем другое — понимать, что без него уже как-то некомфортно. Сережа, ввиду того, что других друзей у него не было, выливал на Олега все эмоции, переживания и идеи. Олег же, закрытый и молчаливый, воспринимал такой поток вполне спокойно, даже положительно: Сережа умел заряжать энергией и поднимать настроение, хотя вполне мог ни с того ни с сего загрустить посреди веселья. Олег некоторое время спустя отдавал себе отчет, что если бы не дружба с Сережей, то, возможно, и смерть родителей, и детдом, наверняка бы он переживал и дольше, и сложнее. Оба вцепились друг в друга, ища поддержки и утешения, оба друг к другу привязались, дополняя. Сережа рассказывал, Олег — слушал. Сережа делился эмоциями, Олег их впитывал. Сережа рисовал, Олег смотрел. Когда Олегу было тяжело, Сережа вытягивал его из этого состояния. Желая отплатить, Олег, видя, что Сереже из-за нападок часто приходится несладко, начал защищать его. Постоянное присутствие Сережи рядом стало частью рутины — подъем вместе, разговоры по дороге в школу, шпаргалки и записки, разговоры шепотом на уроках, общие проекты и соседние места в столовой. Вместе в школу и обратно. При таком близком контакте нельзя было не общаться. В какой-то момент у Олега четко оформилась мысль, что он общается с Сережей вовсе не потому что так сложилось, а потому что действительно к нему тянется. Олег, который особым воображением не отличался, находил это более чем увлекательным. Сережа умел увлечь за собой, поэтому Олегу было непонятно, почему такой яркий мальчишка так и не обзавелся друзьями. В конце концов, Олег сделал вывод, что именно из-за его привычек. Сережа, безусловно, вел себя странно. На что-то Олег не обращал внимания, не придавая значения. Что-то в первое время немного подбешивало, а затем он как-то свыкся — Сережа не делал ничего плохого, а Олег не любил придираться. В конце концов, дурацкие привычки есть у всех. Он вот, например, не переносит шарфы и не умеет аккуратно заправлять кровать, и ничего же. К концу первого года Олег пришел к выводу, что вполне может считать Сережу настоящим другом, особенно после того, как они украли акварельные краски из кабинета рисования. Как оборвали еще неспелые яблоки во дворе чужой школы, а потом неслись как ненормальные обратно, боясь, что им попадет. Как попытались ночью сбежать из детдома, за что потом обоим влетело. У Разумовского было и богатое воображение, и целый склад идей, которые до Олега не с кем было реализовать: так, например, они как-то отправились искать потайные выходы из детдома и строить новые планы побега, Сережа рисовал карты, по которым Олегу потом нужно было найти то или иное место, или подкидывал ему другие головоломки. Разумовский любил придумывать ребусы, которые подсовывал Олегу, воплощал в рисунках их будущие проекты или придуманные ими истории. Иногда даже что-то пытался мастерить руками. Последнее шло несколько сложно, потому что приходилось некоторые вещи просить у других людей — те же клей и ножницы, а у Сережи с чужими вещами, как выяснилось, дела обстояли плохо: к некоторым он не мог просто прикасаться. Так, например, иногда он просил Олега что-нибудь вырезать, показывая в воздухе руками, каким должен быть контур, но ножницы не стал бы брать в руки под страхом смертной казни, если они не принадлежали ему. — Здесь нужно зашить небольшую дырку, — Сережа вывернул футболку наизнанку, показывая. Когда и где он зацепился, порвав на боку ткань, Сережа не помнил. Но дырка по размерам была приличной, скорее всего зацепился за какой-нибудь гвоздь или вроде того. Олег взял футболку из рук Сережи, повертел. Дома его учили таким элементарным вещам, как мытью посуды за собой, готовке каких-то простых блюд или пришиванию пуговиц, поэтому работа сложной ему не казалась. Тем более было странным, почему Сережа не мог сделать это сам. Именно об этом он вслух и спросил. — У меня криво получится, — ответил он. — Поможешь? Тут же работы на две минуты. — Да мне несложно, — Олег пожал плечами. — Подашь иголку и нитку? — Они на тумбочке, — Сережа кивнул на них головой. Наступила неловкая пауза. Олег перевел взгляд с катушки на Сережу, который сидел рядом с тумбочкой и обратно. А затем поднялся и взял иголку и нитку сам, потому что Сережа явно подавать ничего не собирался. Принялся штопать. — Ты хоть раз что-то зашивать пробовал? — спросил Олег, возясь с ниткой. — Конечно, — кивнул Сережа. — Просто у меня не получается. — Да тут несложно. — У меня будет криво. — Ну… вряд ли каждый раз будет криво. — Каждый. — Может попробуешь сам? Твоя же футболка. — Нет, — уперто помотал головой Сережа. — Почему? — Потому что я иголок боюсь, — несколько раздраженно ответил тот. Олег уже уяснил, что с Сережей надо было вовремя уметь поставить точку. Кажется, это был тот самый момент. Пожав плечами, он в тишине закончил работу, а затем все же протянул катушку и иглу Сереже. Ну же, давай, чего ты боишься. Тот, поджав губы, резко выхватил нитки из рук Олега, как можно скорее положил их на тумбочку. А затем попытался незаметно протереть руки. — Спасибо, — смущенно поблагодарил Сережа, забирая футболку. Комментировать произошедшее Олег никак не стал. Хотя потом нередко вспоминал инцидент, в котором, как потом выяснилось, было немало сережиных бзиков. И страх прикасаться к чужим вещам, и неумение работать руками и, как он и сказал, боязнь иголок. Другим людям Разумовский запрещал себе помогать. Олегу же доверял, делился всем самым сокровенным. Или почти всем. Олег это ценил и чувствовал себя рядом комфортно, даря чувство защищенности, про которое Сережа давно забыл из-за постоянных нападок. — Ты опять не в настроении, — произнес Олег по пути домой. Когда один из них задерживался после занятий, на допах или по каким-то вопросам, второй его всегда ждал. Как, например, Сережа честно ждал Олега целый урок с книжкой в руках, пока тот ушел на тренировку по боксу. Если Олегу спорт давался, то Разумовский к нему никакого интереса не проявлял. Сережа лишь пожал плечами в ответ. — Что-то произошло? Всего урок не виделись, а позитивное настроение Сережи сошло на нет. — Да ничего, — все также продолжая смотреть себе под ноги, отозвался Разумовский, продолжая пинать под ногами засохшие листья. — Под этим «ничего» обычно дофига всего. — Да нет, все в порядке, — все также неохотно отозвался Сережа. На того иногда находило. Если что-то его действительно расстраивало, то Сережа мог подолгу переваривать в себе. Какое-то время шли молча. Пока вдруг Разумовский сам не нарушил тишину. — Я же тебе книгу в библиотеке взял, ты ведь любишь детективы, — произнес Сережа. Сняв портфель, он достал том Конан Дойля, протягивая. Затем оттряхнул ладонь. — Только я первые несколько страниц слегка порвал, пока переворачивал… Проходящие мимо старшеклассники прикопались. Олег сжал зубы, подобное было уже не в первый раз. На то, что Разумовского гоняют и детдомовцы, и одноклассники, Олег обратил внимание в самом начале. В основном придирались, как заметила Инга, из-за странностей. Сережа на самом деле иногда совершал одни и те же действия по несколько раз — мог взять карандаш, затем положить и повторить. Делал то же самое иногда со столовыми приборами или открывал так книги. Что именно делает Сережа, Олег не спрашивал, а тот, повторяя одно и то же действие, старался просто на него не смотреть. С вопросами Олег не лез, делал вид, что в упор не видит. Зато видели другие и, в отличие от Волкова, с комментариями не стеснялись. Ты страницу перевернуть не можешь, что ли? Ты там уснул? Чего творишь? И замечания, и гогот Сережа слышал, но вместо того, чтобы прерваться, повторял действие еще несколько раз. Просто старался делать это менее заметно. Получалось не всегда. Обычно, когда человеку делают замечание, то он прекращает что-то делать, если только не хочет сделать что-то назло. У Сережи такой цели не было: это было видно и по выражению его лица и по тому, как он старался затормозить или повторить то же действие менее заметно, но выходило все равно не очень. Если на людях он делал что-то либо на автомате, либо втихаря, то, когда никого не было рядом, как потом выяснилось, повторов было только больше. Наконец Олег попытался все же поговорить и выяснить в чем дело, но Сережа поспешил свести беседу на нет, ограничиваясь кратким «не знаю». После того, как Сережа обиделся и не говорил с ним несколько дней, Олег решил попыток не повторять. Проще было заткнуть обидчиков самому, иногда хватало просьбы «захлопнуть варежку», иногда приходилось применять кулаки. То, что стоять за Сережу придется ему, Олег понял довольно быстро — Разумовский совсем не умел давать отпор. После того, как Олег поставил детдомовцам и одноклассникам пару синяков, Сереже стало куда спокойнее. В отличие от Сережи драться Олег умел: когда часто гуляешь с дворовыми мальчишками, то сложно не научиться. Сережа действительно стал вести себя со временем более уверенно и открыто, что отразилось и на его речи, и на рисунках. И на поведении. Дурацких повторов на какое-то время стало меньше, некоторые совсем сошли на нет — в какой-то момент Олег обратил внимание, что Сережа уже несколько месяцев сразу берет одежду, а не прикасается сначала к ней три раза, прежде чем надеть. — Тебе было почти четырнадцать, когда все стало хуже. — Какой ты наблюдательный, — Сережа недовольно хмыкает. Несмотря на то, что разговор ему явно не нравился, он стойко терпел. — Я потом прочел, что в переходном возрасте все усугубляется. К тому же вся эта промывка мозгов предстоящими экзаменами, что уже скоро профессию выбирать и прочая хрень… Разумеется, меня начало клинить. — Тебе неприятно это вспоминать? — осторожно интересуется Олег. — Да я почти ничего и не помню, — пожимает плечами Разумовский. — Удивительная штука — человеческий мозг, а? Если хочешь забыть и не вспоминаешь, то воспоминания действительно неплохо подчищаются. Иногда, конечно, всплывает что-то отрывками, но потом вновь темнота. Думаешь, что если опять перекопаешь все мое детство, то сможешь найти отправную точку и мне это как-то поможет? — Оно ведь на пустом месте не возникло. — Ну вряд ли смерть моих родителей можно назвать «пустым местом», — недовольно замечает Разумовский, нахмурив брови. — Мне кажется, что все из-за этого. Защитная реакция психики и все такое. А потом просто начало нарастать как снежный ком. После продолжительного периода спокойствия Сережу действительно начало клинить сильнее. Постоянные переживания из-за экзаменов, уроков, стресс и проблемы с одноклассниками в конце концов дали о себе знать. Сережа не ныл и не жаловался. В какой-то момент Олег просто начал замечать, что тот опять стал на повторе гонять одно и то же: трижды закрывать за собой дверь, опять по нескольку раз прикасаться к письменным принадлежностям, раз десять застегивать портфель, пока однажды не сломал замок. Больше всего бросалось в глаза то, что Сережа снова чиркает в тетради на полях. Причем чем дальше, тем жирнее и ярче становились полосы. А затем стало переходить на рисунки и на письмо. Он зацикливался на каком-то элементе или же мог начать обводить одну и ту же деталь по многу раз. Иногда до дыр. На вопрос «зачем так сильно?» Сережа молчал. Молчал и когда его отчитывал на весь класс преподаватель по литературе за то, что каждая буква в тексте была обведена по несколько раз, кое-где бумага даже была порвана. После урока Сережа тетрадь выкинул. — Ты ведь это не специально? — возвращаться в детдом не хотелось, поэтому оба тянули время, сидя на крыльце здания. Положив потрепанный оранжевый портфель себе на колени, Сережа задумчиво водил пальцами по застежке. Ровно по замку, не выходя за границы. — Конечно нет, — ответил он уже спокойным голосом. Впрочем, красные глаза выдавали его с головой, так что не нужно было гадать, зачем тот уходил на несколько минут в туалет после уроков. В самом начале знакомства Олег списывал это на странности. Игнорировал, считая, что у творческих людей свои причуды. Вот только чем больше с годами он к Сереже привязывался, тем сложнее становилось не замечать подобное поведение. Олегу было неловко, Сереже тем более, но это был не повод не попробовать поговорить еще раз. Сто пятидесятый, кажется. — Ты же говорил, что мы друзья? — Разве нет? — А друзьям доверяют. — Разумеется. — Поэтому каждый раз этот разговор заканчивается либо молчанием, либо ссорой? К тому, что на каждый намек на его странное поведение Сережа отвечал грубостью или раздражением, Олег привык. Но если в самом начале знакомства оба на эту тему забивали, то со временем становилось более чем очевидно, что возвращаться они к этому разговору будут снова и снова. Разумовский промолчал. — Ты ведь не специально, Сереж? — вновь повторил Олег, поворачиваясь к Разумовскому. — Нет, — ответил наконец тот, повернул голову в сторону и глядя куда-то вдаль. — Я же говорил, не знаю, как я это делаю. Олег вздохнул, устало потерев переносицу, и провел рукой по лбу, убирая назад волосы — отросли уже, отстричь надо. В отличие от Сережи, прической он не дорожил. Если бы кто предложил укоротить волосы Сереже, он бы скорее застрелился, чем согласился. Похоже, что никому не было дела до странного поведения Разумовского. Если только это не было поводом для насмешек. Олегу же становилось с годами все тяжелее игнорировать это по той простой причине, что ему было не наплевать. Разумовский был не такой. Нельзя было знать, о чем он думает, но иногда очень хотелось. Именно в такие моменты Сережа говорить отказывался, а с возрастом еще и язвить научился. Но то был его Разумовский: единственный человек, с которым Олег поддерживал близкое общение и доверял, единственный человек, которому он рассказывал про свою семью, единственный, как казалось Олегу, кто его понимает. Сам же Сережа утверждал, что кроме Олега, не понимает его никто. Сложно было спорить — Сережа больше ни с кем так и не смог ужиться. Да и к тому же как бы Разумовский ни психовал, он всегда возвращался к Олегу. Обычно молча подсаживался с виноватым или отстраненным видом, словно ничего не произошло — смотря насколько провинился — и начинал говорить. Сережа не умел подолгу сердиться. Олег на него тоже. — Тебе кажется, что ты что-то не доделал? Не закончил, или что? — вновь вынырнув из своих мыслей, продолжил Олег. В действиях Сережи должен же был быть какой-то смысл, просто казалось, что он не может его понять, что должна быть какая-то причина или вроде того. Разумовский не спешил с ответом. Повернув голову, Олег увидел, что тот поджал губы. — Ничего мне не кажется, я просто делаю. — Несколько раз подряд. — Именно. — И сам не понимаешь, для чего? — Да откуда я должен понимать-то? — резко вспылил Сережа, поворачиваясь на крыльце. — Господи, Олег, если бы я понимал, то, наверное, давно бы прекратил, как ты думаешь? — Серый, я же не со зла, — к Сережиным внезапным перепадам Олег привык. Заводился тот быстро, остывал тоже. Олег в силу флегматичной натуры на такие выпады реагировал спокойно — сейчас выговорится и успокоится. — Не со зла, — передразнил его тот. — Что ты хочешь от меня вообще? — Сереже разговор явно не нравился, и он повернулся к воротам, явно намекая, что пора возвращаться. — Ты же знаешь, что я хочу помочь. — Нечему помогать. Со мной все в порядке. «Если бы», — скептически хмыкнул про себя Волков. Вслух сказать подобное не рискнул. — Сереж, ты что, правда, сам не замечаешь? Серьезно, быть не может, чтобы для него это было просто пустяком, который бы он игнорировал. Олег видел, как резко выступили скулы Разумовского, когда тот плотно стиснул зубы. — Замечаю только, как сильно ты меня сейчас бесишь. В разговоре возникла пауза. Оба молча сидели, в своих мыслях, также молча проводили взглядом группку детей, поднимающихся мимо них по ступенькам. — Пойдем уже, — через пару секунд подал голос Сережа, поднялся, закинул на плечо рюкзак и, не дожидаясь Олега, пошел вверх по лестнице. Что делать с человеком, который отрицал, что с ним что-то не так, и не прекращал вытворять непонятно что, Олег понятия не имел. В детстве ждал, что успокоится и само пройдет. Сейчас все шло по накатанной и становилось только хуже, нужно было принимать меры. Особенно, когда это начинало бросаться в глаза, как, например, во время выполнения каких-нибудь совместных проектов в школе. Сережа был теоретиком — легко справлялся с математикой, отлично понимал информатику, куда хуже у него было с чем-то практическим вроде трудов, где ему помогал Олег, или биологии. Когда на последних начиналась практическая деятельность, то Олегу приходилось брать большую часть работы на себя, потому что Сережа то не мог притронуться, то делал это слишком часто, начинал путаться, нервничать и нужно было срочно что-то делать. Если раньше самой правильной политикой казалось просто отвернуться и сделать вид, что ничего не заметил, со временем Олег научился фиксировать каждую мелочь. Не в открытую, но все же. Неприятным открытием для него стало то, что Сережа зациклен на повторах, чистоте и прочих мелочах куда сильнее, чем ему казалось в первое время. Хоть список составляй. Разумовский не мог просто вымыть руки. Он делал все в определенной последовательности. Подходя к раковине, почему-то никогда не смотрел в зеркало, только в пол, и лишь подойдя поднимал голову, поправлял волосы, открывал кран, намыливал руки три раза, а затем закрывал кран. А потом еще раз. И еще. Ровно три раза вытирал руки полотенцем. Затем выходил. Олег хорошо помнил, как однажды, перейдя уже порог, Сережа взглянул на ладони, помялся, а затем вернулся и снова повторил весь процесс. — Плохо промыл, — пояснил он стоящему у соседней раковины Олегу, хотя тот был более чем уверен, что руки у Разумовского были чище некуда. — Почему именно цифра три? — спрашивает Олег. Если Сережа попросил бы его остановиться, то он прервал бы все это, несмотря на то, что тот впервые идет с ним на контакт. — Как-то само собой вышло, — пожимает плечами Сережа. Поудобнее устроившись на кровати, облокачивается о стенку. — Вот почему ты сел на соседнюю кровать, а не рядом? Или почему у тебя глаза карие, а у меня голубые? — раздраженно произносит он. — Без понятия, читал, что просто распространенное число. Знаешь, что самое противное? Когда тебе что-то помешало. Например, намыливаешь руки в третий раз и в этот момент роняешь в раковину мыло. И все, нужно начинать все по новой. Снова три раза. А если в процессе снова переклинило, если кто-то что-то произнес или ты вдруг что-то такое вспомнил, и от этой неприятной мысли, ассоциации или еще чего-нибудь хочется отмыться, — то еще три. Знаешь, — Сережа прикусывает губу, — наверное, мне стоило все же раньше в этом разобраться. Совсем запущенный случай? — Главное, что не безнадежный. Лучше Сереже не становилось. Учебники и тетради у него всегда должны были лежать в определенной последовательности и под определенными углом и теперь доходило чуть ли не до паники или вспышек раздражительности, если кто-то что-то сдвигал хоть на сантиметр. А чтобы вывести Разумовского из себя, дети делали это нередко, так что Олегу постоянно приходилось вмешиваться. Успехи на физкультуре, а также увлечение боксом — благо разрешили заниматься после уроков — Олегу здесь очень помогали. — Отвали, — дернув за плечо мальчишку со старшей параллели, Олег толкнул его в сторону от Сережи, который стоял, стиснув зубы. — Что «отвали»? — тут же отозвался тот, потирая плечо. — Мы просто разговаривали. — Я все слышал, — Олег сделал шаг вперед, загораживая Сережу. — Какая разница, как лежат у него вещи на парте? — Спросить нельзя что ли? — мальчишка вновь подался вперед, за что Олег толкнул его в грудь. — Нельзя. — Придурки детдомовские, — презрительно бросив напоследок и сплюнув, обидчик скрылся за углом. — Я бы и сам справился, — заметил Сережа. — Разумеется, — беззлобно хмыкнул Олег. Вещи Сережа надевал и снимал только в определенной последовательности. В заведенном порядке доставал из пенала все письменные принадлежности, аккуратно раскладывая их на столе. «Ты линейкой еще померь расстояние», — ржали в школе. Если Сережа сбивался, то все начиналось сначала. Сам же пенал Разумовский расстегивал и застегивал тоже по несколько раз, так что замки ломались на раз-два. В конце концов, воспитатели просто отказались заменять ему пенал со сломанной молнией на новый, так что Разумовский вынужден был аккуратно класть его на дно, чтобы принадлежности не выпали. Олег, как ни странно, даже был этому рад, потому что эти постоянные застегивания-расстегивания наконец-таки прекратились. Сережа не признался в этом тогда, но несмотря на испорченную вещь, как выяснилось, тоже испытывал некоторое облегчение от того, что одной зацикленностью стало меньше. Засыпал Сережа тоже сложно. Олег погружался в сон всегда почти мгновенно: голова касается подушки — и все. У Сережи, как тот потом признался, была бессонница, которая с возрастом никуда не делась, лишь перешла в хроническую. Даже когда несколько лет спустя, уже в университете, они снимали на двоих квартиру, снотворное не очень помогало. Олег просто смирился с тем, что засыпает Сережа поздно, что-то печатая или рисуя. Успокаивающие уловки вроде чая с ромашкой Разумовский терпеть не мог, зато олеговский кофе хлебал чашку за чашкой. Засыпая, Разумовский всегда ворочался. А в детстве еще и выработал определенную последовательность действий. Олег не сразу заметил, а потом стал стараться не засыпать слишком быстро. Лежа в темноте, он прислушивался, как Сережа всегда ложился. Сначала на спину. Затем — левый бок, правый, на живот, снова на правую сторону. И так до бесконечности. — Мне казалось, что иначе я просто не могу лежать. Сделаешь и успокоишься. А еще я не мог порой закрыть глаза. Казалось, что нужно было сперва повторить по три раза. И если вдруг действию мешал какой-то звук, я не так держал руку или в этот момент в голову лезли какие-то мысли, то нужно начать все сначала — рассказывает он, уставившись прямо перед собой. — Знаешь, иногда лежишь такой, уже жутко хочется спать, злишься на самого себя, и то глаза не можешь закрыть, то просто повернуться. Раздражало ужасно. Сережа не мог нормально спать. Не мог нормально дойти до школы и обратно — Олег уже без удивления отмечал, что Сережа шел всегда строго намеченным маршрутом, иногда намеренно наступая на определенную по счету плитку на тротуаре или в точности на поребрик. Если же выходило так, что из-за луж или прохожих наступить в цель не получалось, то он старался пройти максимально близко или хотя бы задеть ногой. Сережа не мог нормально открыть дверь школы — тронуть ее по три раза было просто обязательно. Поэтому Олег начал сам открывать дверь перед ним. Сережа это явно заметил, но оставил без комментариев. Главное, время и нервы удалось немного сэкономить. Эта маленькая деталь стала первым шажком. Раз Сережа не стал этому сопротивляться, как, например, было с его личными вещами, то стоило воспользоваться лазейкой. Наблюдая за действиями Сережи, Олег смог уловить в его поведении местами странную логику: если вещь не принадлежала Сереже, то после прикосновения никакой реакции не следовало, если же да — то в лучшем случае, он просто протирал ее рукой, в худшем — мог устроить скандал, как было несколько раз с одноклассниками. Несмотря на постоянные подколы, то ли в силу характера, то ли в силу того, что Сережа понимал, что рядом есть тот, кто его защитит, он начал все чаще возмущаться и давать отпор, причем делал это достаточно эмоционально или язвительно, чтоб желание лезть к нему у окружающих поубавилось. Так, например, стало куда проще, когда Олег сам передавал деньги за проезд, начал помогать с посудой в столовой, раздавать тетради или выполнять еще какие-нибудь задания вместо — или вместе с Сережей. Сама ситуация была странной: с одной стороны, Сереже хотелось выразить благодарность, с другой это означало бы признать, что сам он справиться не в состоянии — а это было стыдно. Олег понимал и не лез, просто помогал в очередной раз отнести учебники или с уборкой. В какой-то момент Сережа даже стал разрешать ему дотрагиваться до своих вещей. — Мне было безумно тяжело поначалу. Сам понимаю, насколько это глупо, но меня просто передергивало. Нет, я не верю во всякую чушь с энергетикой, что раз человек прикоснулся к твоей вещи, то он передал какой-то свой заряд и блаблабла. И я прекрасно понимал, что никто не оставляет ни грязи, ни смертельного количества микробов. Меня просто сводила с ума сама мысль: это моя вещь, а к ней прикасается кто-то чужой — и все. Сережа делает паузу, а затем интересуется: — Слушай, не против, я почеркаю, пока мы говорим? Мне так как-то проще. Подашь блокнот? Олег тянется к потрепанному после вчерашнего скетчбуку, из которого он вырвал все перепачканные кровью страницы. Взяв его с прикроватной тумбочки, аккуратно вкладывает в руку. Подает отдельно отложенную ручку. Никаких пеналов, карандашей и уж тем более никаких ножей — он вообще теперь никаких острых предметов в руках Сережи не допустит. — Поэтому мне всегда казалось, что если кто-то прикоснулся к вещи, то нужно снова по ней провести, убрать след этого человека что ли, — продолжает Разумовский, рисуя своих птиц. — Мысль была настолько абсурдная и навязчивая, что меня не отпускало, пока бы я этого не сделал. Прекрасно понимал, что это ненормально, но ничего не мог поделать. — Но мне-то ты потом разрешил прикасаться. — Тебе… да, — кивнул Сережа, делая первые наброски в блокноте. — На самом деле, все же у нас здесь, в голове, — он легонько стучит ручкой по виску. Намотал на кончик прядь волос, задумчиво потянул. — Говорят же, что клин клином вышибают, поэтому я перекрывал одну мысль другой. Раз мне можно прикасаться к своим вещам, то можно и тебе, потому что ты тоже свой, родной что ли, — Сережа впервые улыбнулся за весь разговор и Олег непроизвольно улыбнулся ему в ответ. Когда Разумовский перестал несчетное количество раз протирать карандаш, что подал ему Олег, или оттряхивать куртку после прикосновения, то Олег почувствовал что-то, что можно было бы охарактеризовать как… доверие? Понимание? Принятие? Вроде бы не случилось ничего сверхъестественного, хотя для Олега эта маленькая деталь значила очень и очень много: Сережа не позволял подобное никому, кроме него. Хотя с прикосновениями было до сих пор тяжело. К себе Сережа не позволял прикасаться никому. В школе, в детдоме, на улице — он всегда отряхивался, старался держаться в стороне, обойти. В транспорте или в толпе было особенно тяжело, потому что Сережа то вжимался в стену, пропуская людей, то отодвигался максимально в сторону, иногда обхватывал себя руками, словно желая отгородиться. Такое поведение очень сильно бросалось в глаза со стороны, и Олег даже удивился, когда Сережа впервые сам заговорил с ним об этом как-то после школы. — У тебя такого нет? — произнес он, оттряхивая рукав куртки. Спешащая по делам молодая женщина совершенно случайно задела Сережу, отчего тот ровно три раза провел варежкой, отряхиваясь. — Когда касаются, это мерзко. — Ну если бы меня толкнули, мне тоже было бы не особо приятно, — согласился Олег, шагая по заснеженной тропинке рядом. — Ну, разумеется, это неприятно, когда тебя толкают, я не об этом, — Сережа помедлил. — Обычно особенно противно, когда задевают кожу, а мне и от этого тошно, — он дернул головой куда-то назад, в направлении, куда скрылась девушка. — Вот на мне сейчас свитер, толстая куртка, там до тела-то далеко, но знаешь, меня аж пробирает, такое ощущение, что я прямо чувствую прикосновение на том месте под всей одеждой, — поморщившись, он провел варежкой еще три раза. А затем еще. — Только так и отпускает. У тебя такого нет? — Нет, — честно ответил Олег, пытаясь переварить все то, о чем ему сказал Сережа. — А, ясно, — как-то потерянно отозвался тот, убирая руки в карманы. А затем попытался перевести тему.