Раз, два, три

Олег понял, что со всей этой ситуацией надо срочно что-то делать, когда воспитатели вызвали Сережу на разборки из-за того, что тот сломал кран. Разумовский выслушал в свой адрес все, что было можно и нельзя сказать. И что он страдает фигней, и что балуется, и что намеренно портит казенное имущество. — Отрицать будешь что ли? Да несколько человек видело, как ты этот краник крутил из стороны в сторону, пока эта железяка не отвалилась. Отвалилась бы железяка, разумеется, в любом случае, рано или поздно, учитывая ее возраст. Но даже Сереже было ясно, что если бы не он, то эта ржавая хрень прослужила бы еще какое-то время. Оправдываться было бесполезно. В то, что Сережа специально напакостил, поверил бы любой. И никто не стал бы слушать, что Сережа просто не мог остановиться. Никто, кроме Олега. — Ты ведь понимаешь, что я это не нарочно, — уже ночью спросил Сережа. Когда все заснули, он тихонько разбудил Олега и оба вышли в туалет. — Ты мне не раз об этом говорил, — также шепотом ответил Олег, стараясь не спалиться. — Потому что, в отличие от них, ты меня слушаешь, — Сережа стоял, привалившись к стене и обхватив себя руками. — Я тебя всегда слушаю, другое дело, что ты мне не все говоришь, — поплотнее закрыв дверь, Олег подошел, вставая рядом. Не слишком близко, помня о том, что Сережа не любил, когда к нему подходили вплотную. — Я говорю достаточно, разве нет? — в помещении было не самое яркое освещение, но даже так было видно, что Сережа хмурится. Олег покачал головой. Повисла неловкая пауза. Сережа неловко теребил пальцами рукав застиранной футболки, которая из фиолетовой давно стала бледно-сиреневого оттенка. Олег терпеливо ждал. — На меня находит просто порой, и я не могу затормозить, — неуверенно начал он. — Иногда мне кажется, что я сделал что-то неправильно. Иногда, что нужно повторить действие много раз. Это Олег заметил, причем давно. Он кивнул, показывая, что внимательно слушает, и лишь затем Сережа продолжил: — Потому что… потому что кажется, что просто нельзя иначе. Не сделаешь — и как-то все пойдет не так, случится что-то плохое, не знаю, можно заболеть, или кому-то станет плохо. Почти абсурд, но все же, — вид у Сережи был смущенный. Олег повторил про себя фразу еще раз, упорно не видя взаимосвязи между действием и последствиями. Зато, кажется, для Сережи эта связь была. — Поэтому ты и вертел сегодня краник? — Считал и не мог остановиться. Мысли навязчивые, — продолжая теребить рукав, ответил Сережа, глядя куда-то в сторону. Только сейчас Олег обратил внимание, что Сережа дергал за ткань три раза, затем отпускал руку и повторял. — Как с прикосновениями? — Вроде того… Да я говорил же. — Что когда прикасаются, тебя прямо в дрожь бросает, — Олег на автомате повторил жест Сережи, проведя по своему плечу рукой. — С вещами ты вроде справился. Ты ведь не против, когда я что-то передвигаю на твоем столе. — Ну, это другое, — хмыкнул Сережа. — С людьми, например, куда сложнее. Разумовский в прямом смысле так и не шел на контакт, причем с годами не было продвижений. В общих мероприятиях не участвовал, на физкультуре нередко притворялся, что болит голова или что ему плохо, если речь шла о контактном спорте или играх, прикасаться к себе не позволял никому, как и в детстве. — Со всеми? — спросил Олег. Перед глазами встала картинка, как Сережа в самом начале их знакомства вытирает плечо после его прикосновения, как трет ладонь, когда какой-то мальчишка из параллельного класса пожал ему руку, как проводит по волосам с недовольным лицом после того, как учительница погладила его рукой по макушке за хороший рисунок в начальной школе. — Со всеми, — вполне ожидаемо подтвердил Сережа, кивая. — И даже со мной? Олег молча ждал, когда он созреет, не торопил — Сережа редко бывал таким тихим, задумчивым и в то же время абсолютно искренним. Олег знал, что у Сережи нет никого ближе, чем он, но это хотелось услышать. Олег вдруг понял, что волнуется. Разумовский задумчиво молчал. Он не раз говорил, что Олег был своим. Другом. Сережа, стоящий до этого боком, повернулся и тыкнул Волкова пальцем, самым кончиком. — Да вроде нормально, — резюмировал он. Олег закатил глаза. А следом, сам не зная, зачем, сделал вещь с Сережей вполне рискованную — подался вперед и обнял. Просто обхватил руками плечи, стараясь прижиматься не особо тесно. Реакция могла быть самой непредсказуемой: Разумовский мог бы дернуться, задрожать, начать ругаться — что угодно. Вместо этого Сережа застыл на месте, никак не реагируя, Олег лишь почувствовал, как тот в его объятиях напрягся, сдавленно вздохнув. Но не оттолкнул. Не стал возмущаться. Хотя так и не обнял в ответ. Простояв так несколько секунд, Олег наконец все так же шепотом нарушил тишину: — Нормально? — Нормально, — неуверенно ответил Сережа. Тому, как решил Олег, ощущать кого-то так близко и так долго наверняка было странно. Тем не менее Сережа смог побороть первое желание оттолкнуть, значит все оказалось вполне сносно. — Отпускаю? — Ага. Олег аккуратно разжал объятия, вновь опираясь на подоконник. Сережа, постояв так еще с пару секунд, последовал его примеру. Это было, как потом он говорил… странно. Не противно как с другими людьми, но при этом все равно не слишком комфортно. Сережа приобнял себя за плечи, легонько проведя ладонями, как делал это обычно, словно стараясь смахнуть ощущения от близкого контакта. Олег заострять внимание на этом не стал. — Ты же помнишь, что всегда можешь обратиться ко мне? Торчать по полночи черт знает где было небезопасно, поэтому, поболтав еще пару минут, Сережа предложил возвращаться. На обратном пути он вновь остановился у раковины и открыл краник, намочив руки, хоть ни к чему и не прикасался. А потом еще раз. И еще. Повернув его в третий раз, Сережа на пару секунд застыл, чтобы не начать повторять действие вновь, а затем как можно быстрее вышел. Олег посмотрел ему в спину, тяжело вздохнув. Сережа был молодец, заставив себя остановиться — это было хорошо. Плохо было то, что у него, кажется, оставалось дофига проблем, которые нужно было срочно решать. Этой мыслью Олег очень осторожно поделился пару дней спустя. Говорить с Сережей про его «особенности» всегда было рискованно: можно было в ответ получить либо молчание в лучшем случае, либо, в худшем, огрести. Впрочем, попытаться все же стоило: после истории с краном и Сережиных небольших шажков навстречу Олег предположил, что наконец-таки у них намечался хоть какой-то сдвиг. Первый шаг к решению проблемы — признать ее. Сережа в жизни бы не согласился, что с ним что-то не так, но по крайней мере отрицал свое странное поведение уже не так активно. Это было уже что-то. Попытки договориться шли тяжко. В конце концов Сережа признал, что с повторами надо что-то делать, что, скорее всего, все идет из головы, а значит… Затащить Сережу к психологу удалось не сразу. Разумовский сначала воспринял идею негативно и лишь после долгих уговоров смягчился. Олег не торопил. — Сереж, если ты от этого избавишься, то будешь нормально засыпать. Не будет этих дурацких кругов по дороге в школу, постоянных протираний рук. Разберись с этим раз и навсегда. Психологу же виднее, — продолжал убеждать Олег, пока Сережа сосредоточено катал домашку. — Мы сами справимся, — отозвался тот, не поднимая головы. Мы. Не «я», а именно «мы». — И где ты возьмешь нужную информацию? — В интернете посмотреть можно, — предложил Сережа, не прерывая своего занятия. — Когда на уроке дают работать с компьютером, можно сделать просто практическую пораньше и в оставшееся время погуглить. — И что? Удавалось? — Пару раз, — небрежно отмахнулся тот. — Ничего конкретного. — Может поэтому и стоит поговорить с кем-то еще? После долгих споров, что в этом нет ничего постыдного и что обращаются к психологам и с меньшими проблемами, Сережа наконец согласился. Разумовский и так почти не ходил на физкультуру, поэтому как раз решил использовать свободное время с пользой, вместо того, чтобы просто сидеть на скамейке на последнем уроке, ожидая Олега. Когда тот встретил его у кабинета после занятий, Сережа был угрюмее некуда. Закрыв за собой дверь, Разумовский молча прошел мимо Волкова, который догнал его, поравнявшись. Несколько минут шли в натянутой тишине. Лишь забрав куртки и выйдя на улицу, Олег рискнул поинтересоваться: — Ну как? — Никак, — поджав губы, раздраженно отозвался Сережа. — Хреновые у тебя советы. Олег рассматривал подобную реакцию как возможный исход, даже был готов морально, но все равно было не особо приятно. — Расскажешь? — Я на сегодня уже нарассказывался, — все в том же тоне отозвался Сережа, на ходу застегивая куртку. Дернув по привычке замок несколько раз, резко, как когда пытался прервать повторы, выругался, дернул молнию до горла, и небрежно обмотался шарфом. Несмотря на то, что апрель был почти весь солнечным, температура была низкая. — Как ты говорил? «Просто перескажи, что делаешь, а тебе объяснят?» Знаешь, что? Я ведь рассказал, и про руки, и про то, как я могу закрывать двери по несколько раз, бесконечно чиркать до порванных листов, как эту чертову ложку в кружке мне нужно проводить по часовой стрелке три долбанных раза, или как я считаю глотки, когда пью… Чем эмоциональнее Сережа говорил, тем быстрее он шел, выплескивая и досаду, и раздражение. Олегу пришлось ускорить шаг, чтобы успеть за ним. — И знаешь, что она мне сказала? Что это я просто не проснулся. Я все время, оказывается, хожу сонный, — Разумовский рассмеялся, проведя устало рукой по лицу. — Мне нужно высыпаться и, подожди, я тебе процитирую: «и тогда мое тело не будет спотыкаться, повторяя одно и то же». Боже мой, Олег, «сонливость». Сонливость, представляешь? Я ни хрена не шарю в этой гребанной психологии, но даже мне понятно, что из-за недостатка сна люди так не тупят! Толку было от этого похода? Кто из нас тупой, она или я? — на повышенных тонах произнес Сережа, а затем резко остановился, просто закрывая глаза ладонью, и уже куда тише добавил: — Я устал, Олег, очень устал. Если Разумовский хотел высказаться, то Олег знал, что это надолго и что перебивать его не стоит. А высказаться Сереже после сеанса, кажется, было крайне необходимо. От школы они шли кварталами. Время раннее, вокруг пусто, поэтому Олег без лишних слов подошел, осторожно приобнимая Разумовского за плечи. Тот замер на пару секунд, а затем нерешительно подался вперед, уткнувшись в плечо, все также пряча лицо. — Больше мне подобное не предлагай, — произнес он наконец, не поднимая головы. — Я ведь хотел как лучше, — пробормотал Олег. «Думал ведь, что полегчает, что получишь совет, инструкции, да что угодно, что это хоть как-то поможет». — Знаю, — Разумовский оттаял как всегда быстро, а затем отстранился. — В библиотеке можно самим что-нибудь поискать. Учитывая ограниченное время, в библиотеке приходилось работать урывками. Первые дни вообще не было прогресса, потому что непонятно было даже в каком направлении искать. В отличие от своих учебников, с библиотечными книгами Сереже было сложнее. Три раза тронув корешок — Олег заметил, что со многими повторами Сережа начал делать своеобразную уловку, старался произвести жест как можно быстрее и незаметнее — он наконец брал ее в руки, протирал ладонью, затем саму ладонь, и лишь после садился читать. Олегу тяжело было видеть, как иногда Сережа подвисал на некоторых страницах, по несколько раз переворачивая их вперед-назад. — Если ты ее просто перевернешь, то ничего не случится, — как-то он остановил Разумовского. В голосе не было ни насмешки, ни раздражения Сережа поднял голову, заглядывая в эти спокойные глаза. Помедлил. А затем в последний раз перевернул страницу и заставил себя отвести руку в сторону, ухватившись за край стола. Неуверенно кивнул. Первые несколько раз Олегу действительно пришлось тормозить Сережу, жестко контролируя, а затем у того даже пару раз получилось самостоятельно. Процесс шел бы и еще дольше, если бы не помогал Олег, которому Сережа был мысленно благодарен. Вот только в результате их поисков ничего путного не нашлось, но этого стоило ожидать. Пришлось искать обходные пути. Поговорив с преподавателем информатики, Сережа все же выпросил разрешения задерживаться после уроков. Убедившись, что все кнопки Разумовский помнит и куда не надо не лезет, Марина Васильевна оставила его в покое, продолжая заниматься своими делами. Сережа перестраховывался. Каждый раз исправно чистил историю. С интернетом работать оказалось быстрее и проще, чем с библиотекой. Результаты поиска пока только не очень порадовали. — Не знаю, вроде похоже, — неуверенно произнес Сережа несколько дней спустя, загружая страницу. Старенький комп страшно тормозил, так что Сережа недовольно скривил губы, ожидая. Олег, поставив к столу второй стул, подался вперед, пробегаясь глазами по появившейся наконец-таки странице, и лишь запоздало сообразил, что, возможно, загораживает Сереже обзор, и подвинулся. — Да не, все нормально. Ты читай, читай, я уже все наизусть по этим ссылкам выучил, — Разумовский откинулся на спинку стула и, сложив руки на груди, уставился в окно. Волков молча прошелся по тексту, цепляясь за ключевые слова. Мытье рук — можно смело ставить галочку, постоянный счет — да, перфекционизм — определенно, особенно в личных вещах, боязнь прикосновений — еще какая, невозможность остановиться, пока не закончит цепочку — сам видел, навязчивые мысли… Олег на секунду перевел взгляд на Сережу, который все так же смотрел в окно, думая о чем-то своем. Этот пункт Олег засчитывать пока не стал, но и исключать тоже. — Заниматься самодиагностикой ведь полная ересь? — подал голос Сережа через пару минут. — Сидеть, ничего не делая, еще хуже, — ответил Олег, перематывая текст. — Тоже верно, — согласился Сережа. — Хватит? Или дальше читать будешь? Олег кивнул. Подаваясь вперед, Сережа забрал мышку, так, чтобы не задеть руку Олега — хотя бы уже как раньше протирать ее не стал, — щелкнул по стрелке обратно, возвращаясь на главную страницу, и перешел по второй ссылке. А затем выкинул деталь, которую раньше Олег не замечал. На месте Сережа прокрутил колесико, отчего страница дернулась три раза вверх-вниз, и лишь потом он перемотал на нужный кусок: — Вот тут еще. Это было похоже на то, что Сережа делал с книгами — тот же принцип с текстом, который, как предположил Олег, он просто перенес на экран. За исключением нескольких дополнительных пунктов, вторая ссылка почти полностью копировала первую. По сути дела, схожая информация шла и дальше. — Что скажешь? Все плохо? Термин-то какой длинный — Обсессивно-компульсивное расстройство, — хмыкнул Сережа, театрально вскинув брови и цокнув языком. Олег перевел взгляд в сторону препараторской, куда Марина Васильевна ушла в самом начале. — Да не услышит она ничего, — Разумовский брезгливо поморщился. — И проверять нас не придет. Ей пофиг. Так что? Будешь ставить мне диагноз или как? Олег нахмурил брови, вновь пройдясь по тексту. Осознавать, что у Сережи проблемы — это было одно, официально признавать, что у него не первый год прогрессирующее психическое расстройство — другое. — Ну совсем навязчивых мыслей у тебя вроде нет, как например… — он перемотал вверх. — Страха навредить себе или что кому-то из-за твоих действий станет плохо. Сережа поднял на Волкова взгляд, укусил себя за щеку, но отвечать ничего не стал. Реакция Олега не особо порадовала. Чтобы хоть как-то прервать неловкий момент, тот снова уткнулся в монитор. — Знаешь что, пойдем, — дернул его опять через несколько минут Разумовский. — Я устал. — Я еще не дочитал. Олег даже специально сегодня не пошел в секцию по боксу после уроков, чтобы посидеть с Разумовским, а тот его теперь гонит. — Хрен там что дальше интересное будет, — пошли. — Поднявшись, Сережа одернул толстовку, набросил рюкзак на плечи и демонстративно встал рядом, ожидая. — Самому не интересно до конца разобраться? — Да пофиг мне, если честно. Если Сереже что-то стукнуло в голову, то спорить было бесполезно. Поэтому, дочитав абзац, Олег закрыл вкладку. Пока Разумовский зашел к учительнице поблагодарить за компьютер, Олег почистил историю и все выключил. Он как раз собирал рюкзак, когда Сережа вернулся и проверил, все ли выключено. Убедившись, молча проследовал за Олегом к выходу, а затем остановился у двери: — Точно все нажал? — Точно? — Уверен? — Сережа, не дожидаясь ответа, вернулся к компьютеру, вновь все осмотрел и лишь затем вышел из класса, предварительно еще раз оглянувшись. — Ты же знаешь, как потом она бесится, если кто-то что-то забыл, — пояснил он. После разговора в классе информатики Разумовский вновь избитую тему не поднимал примерно пару недель. Хотя после уроков оставался, и Олегу не надо было спрашивать, чтобы догадаться, что именно ищет Сережа. А потом Олег заметил кое-что еще — Сережа явно пытался себя контролировать. Людям со стороны разницы не было никакой, но Волкову, который знал Сережины привычки наизусть, было видно, как тот иногда замирал, стараясь удержаться от повторов, что-то резко прерывал или бросал, а еще у него появилась привычка шевелить пальцами. Это действительно выглядело как иллюстрация к фразе «руки чешутся» — Разумовский мог повторно потянуться к той же дверной ручке, замереть, дернуть пальцами пару раз, а затем отступить. К новым привычкам можно было отнести и карандаш в руках — Сережа скетчил постоянно, и даже когда не скетчил, вертел в пальцах карандаш. Руки были чем-то заняты, поэтому тянулся он к другим предметам реже. Получалось у Сережи не всегда, но каждый раз был уже хоть и небольшим, но достижением. В таком режиме прошло где-то полтора месяца, а потом все снова пошло под откос. Сережа не пользовался особой любовью ни у одноклассников, ни у учителей, но всегда относился к этому пофигистично, точнее, научился с возрастом. Вот только до шестнадцати ему за это крупно не попадало. Когда-то стеснительный Сережа, привыкший к тому, что рядом есть поддержка и помощь в виде Олега, с возрастом стал куда смелее и громче, только любви в глазах окружающих это ему не прибавило. Ситуацию не улучшала и любовь к спорам и язвительным комментариям. Сереже хватило наглости не только поправить на литературе образцового двоечника Макарова, который был выше Сережи на голову и при кулаках, и который считал, что Гамлет написал «Шекспира», но и еще добавить, что Идиот, разумеется, написал Достоевского, а Мертвые Души — Гоголя. Класс гоготал, второгодник злился, а потом, когда Олег по привычке ждал Сережу, задержавшегося в кабинете информатики, у входа в школу, Макаров решил разрулить все литературные вопросы с Разумовским лично. Вышел из здания Сережа на полчаса позже обычного, с разбитой губой и серьезным синяком на скуле. Когда Олег услышал шаги и обернулся, он даже не сразу сообразил, в чем дело. Сережа медленно спускался по лестнице, прижимая ладонь к щеке, будто это могло хоть что-то скрыть. Первая мысль была, что у Сережи разболелся зуб, но стоило тому подойти чуть ближе, как Волков сразу же изменился в лице. — Что это? — спросил он слишком резко. — Синяк, — стараясь не глядеть на Олега, Сережа прошел мимо, явно направляясь через школьный двор к калитке. — Ну, знаешь, скопление крови в закрытых повреждениях тканей. Проигнорировав язвительность в голосе, Волков кинул рюкзак на землю и резко схватил Сережу за локоть руки, которую тут же прижимал к лицу, потянув на себя, открывая обзор на щеку. Разумовский тряхнул головой, волосы упали на лицо, хоть и не особо прикрывали пятно на скуле. — Откуда? — так же строго поинтересовался Олег. Олег редко злился по-настоящему, но если доводилось, то под руку ему лучше было не попадаться. Разумовский дернулся. Олег сжал руку сильнее, потянув на себя. — Упал, — ответил он, поджав губы, отчего вновь почувствовал, как набегает кровь в трещину на разбитой губе. — Удачно ты упал. На Макарова? — по голосу было слышно, что Олег явно сдерживал злость. Он уже пояснил, что его трогать не надо, как и не надо трогать Разумовского. Пояснил, заплатив за это в свое время и содранными костяшками, и синяками, и разбитым носом, отчего в профиль отчетливо была видна горбинка. Зная, что из Олега отличный спортсмен, который умеет хорошо драться, многие поутихли. Но, особо умным, похоже, нужно все объяснять по два раза. — Мне больно, вообще-то, — Сережа вновь попытался выдернуть руку, и Олег, запоздало сообразив, что сжимает слишком крепко, разжал пальцы. А затем подхватил Сережу под подбородок, убирая рыжие пряди в сторону. — Я ему челюсть сломаю, — произнес он, оглядывая лицо Разумовского. — Этот идиот сейчас как всегда на футбольном поле? Разумовский — его друг. А друзей он трогать не позволит. — Ты совсем спятил? — Сережа распахнул от ужаса глаза, повышая голос. — Вы же поубиваете друг друга. — Посмотрим, — кинул Олег в ответ. Отпустив наконец Сережу, он поднял рюкзак и развернулся, направляясь в сторону футбольного поля. — Олег! — окликнул его Сережа. Тот явно поворачивать назад не собирался. — Олег! — еще раз громко позвал Сережа, опять натыкаясь на полный игнор. — Да твою ж, — выругавшись сквозь плотно сжатые зубы, Разумовский побежал следом, нагоняя, хотя и понимал, что особо смысла в этом не было. Так что он на расстоянии увидел, повернув из-за угла, как Волков подошел к однокласснику. Тот курил, облокотившись о ворота. Олег толкнул его в плечо, а затем, когда тот развернулся, с силой ударил в челюсть. Через пять минут все, кто был на спортивной площадке, уже сбежались посмотреть, как Макарова и Волкова пытались растащить в стороны под крики толпы. — Педик, — презрительно бросил Макаров, стиснув зубы и сжимая левой рукой правое запястье, которое, кажется, было сломано. — Мразь, — процедил в ответ Волков, прижимая ладонь к лицу, чтобы остановить кровь из носа. К счастью обоих после уроков никого из учителей в школе не было, чтобы устроить всем веселую жизнь. Впрочем, Сережа понимал, что это не минует их завтра. Да и сегодня достанется, — думал он, пока они не особо торопясь шли к детдому. — Я не знаю, что мне сказать. То ли «спасибо», то ли «ты идиот», — произнес Сережа, поднимая взгляд на Олега. Синяки, кровь, царапины — в отличие от соперника, Олег еще легко отделался. — Всегда пожалуйста, — ответил тот, поворачиваясь в ответ. — Сильно болит? — Это я должен тебя спрашивать, — Сережа неловко улыбнулся. А затем искренне добавил: — Я правда это ценю. Ты хороший. Глядя на Разумовского, помятого, уставшего, но так искренне улыбающегося, Олег тоже не сдержал улыбки. В самом детдоме места улыбкам не было. На обоих орали так, что Олегу казалось, что штукатурка со стен сейчас начнет сыпаться. Олег держался более стойко. По Сереже же было видно, что он еле сдерживает слезы. Директора это не особо останавливало. Выслушав все, местами даже не в самых цензурных выражениях, что и головой их думать не научили, и что родители ничего не успели вложить, обоих буквально вышвырнули из кабинета. Олег, пропустив Сережу вперед, захлопнул за ними дверь. Разумовский стоял молча, обхватив себя руками и впиваясь в плечи, с видом таким убитым, что Олегу казалось, что стоит его сейчас немного потормошить, как тот в обморок упадет, сорвется или еще что-нибудь выкинет. — Пойдем, — он легонько положил ладонь Сереже на плечо, слегка подталкивая. От прикосновения Разумовский вздрогнул, и, так ничего и не ответив, побрел в комнату. Пройдя в свой дальний угол под любопытными взглядами, Олег, вместо своей кровати, уселся рядом с Сережей. — Не слушай их. Ты же знаешь, какую ересь они всегда несут, — негромко произнес он. Сережа молча кивнул. — Завтра уже все забудется. — Я в курсе. — Может, тебе дать блокнот? — спросил Олег. В плохом настроении Сереже это обычно помогало, тот уходил в сам процесс, хотя бы ненадолго переключаясь. — Давай, — выдохнул он, заправив прядь за ухо. А затем еще два раза пригладил ее пальцами. Олег приподнялся, достал из прикроватной тумбочки блокнот, протянул Сереже. Сам открыл его портфель, вручил пенал. Тот благодарно кивнул, взял пенал в руки и сделал то, чего уже давно не было — завис над замком. Дернул из стороны в сторону три раза, потом беззвучно выругался, потом еще три, потом еще. Наконец справившись, Сережа достал карандаш, развернул лист, несколько раз чиркнул длинные линии на полях и из-за волнения надавил так сильно, что грифель сломался. — Да что ж такое, — резко выдохнул Сережа и вновь схватившись за уже открытый пенал, принялся в нем копаться. Олег ничего не говорил. Да и не нужно было. В глазах было столько понимания и сочувствия, что слова были бы лишние. Когда Сережа был расстроен, злился или на нервах, он зацикливался на ритуалах чаще, увеличивая количество повторов. Как и теперь, тормозил буквально на всем, хотя внешне старался держаться. — Вообще все это полная хрень, — раздраженно бросил Сережа, продолжая что-то искать. — Знаешь, во всем можно найти плюсы… Где ж второй карандаш, — раздраженно произнес он. — А хрен с ним, — не обнаружив ни запасного, ни точилки, которые у Сережи вечно ломались, Разумовский достал канцелярский ножик. — Так вот, плюсы. Ты напомнил, что можешь всем надавать по морде, значит ни тебя, ни меня не будут трогать, — выдвинув лезвие, он принялся строгать. Раз стружка, два, три, затем пауза, карандаш поворачивается и опять. — В детдоме, пожалуй, тоже, — продолжил он, строгая, когда грифель опять надломился. — Да чтоб тебя, — Сережа принялся резче дергать рукой, отсекая большие куски, чем нужно. — Ну и главное, все завтра свалят на эту дурацкую экскурсию в зоопарк, а мы останемся вдвоем, — еще три резких удара ножом. — Тишина, — продолжил Сережа, размахиваясь сильнее. — Никто не помешает. И вообще… — Сереж, хватит, — Олег резко прервал его, перехватывая за запястье. Разумовский испугано замер, смотря на Волкова широко распахнутыми глазами и тяжело дыша. Олег смотрел на него с не менее испуганным видом. — Господи, ты что творишь, — Олег перевел взгляд с лица Сережи на его руки, в которых он все еще сжимал нож. Тот опустил голову и лишь сейчас заметил капли крови на белом листе блокнота, что положил на колени. А потом уже обратил внимание на то, что три раза успел полоснуть себе ребро ладони левой руки. Сережа медленно разжал пальцы, отчего ножик со стуком упал на пол. Выпустив его запястье, Олег метнулся к ящику и достал платок — Сережа уже давно не пользовался им, чтобы лишний раз протереть руки или что-то из вещей — и прижал к ране, чтобы перевязать. — Как ты это сделал, Серый? — раздраженно произнес Волков, что совершенно не вязалось с тем, как аккуратно и заботливо он заново перебинтовывал ладонь Сережи — в медпункте бинт затянули слишком туго. — Не знаю, не мог остановиться, — подавленно произнес он, смирно стоя с протянутой рукой. Олег выдохнул, заглядывая в голубые глаза, а затем, покончив с перевязкой, притянул Разумовского к себе. Как-то плевать было, если со стороны это смотрелось слишком наивно или… неправильно. Олегу безумно хотелось просто ощутить, что человек, который ему дорог, сейчас рядом, просто почувствовать, что он не один, что есть хоть кто-то, кто от него не отвернется, в какую бы передрягу он ни попал. Олег понятия не имел, чувствовал ли при прикосновении Сережа то же ощущение защищенности, период с отрицательными эмоциями они, вроде бы, прошли, Разумовскому стало явно лучше. Сережа стоял с пару секунд неподвижно, а затем неуверенно обнял Олега за плечи. Вдруг Олег почувствовал, как намокает рубашка на плече, в которое уткнулся Разумовский, беззвучно трясясь. В одном Сережа точно оказался прав — утро выдалось действительно спокойное. Ввиду того, что все уехали на экскурсию к черту на рога, в комнате, кроме Сережи и Олега, не было никого. — Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно, — усмехается Разумовский, лежа на кровати. Поднимает вверх кисть, рассматривая пропитавшийся местами красным бинт. — Вангую, что доступ в кабинет информатики мне теперь будет закрыт. — Как ты там любишь говорить? «Да и хрен с ним?» — отзывается Олег, лежа на соседней кровати. — Да и хрен с ним, — кивает Сережа. — Ты мне объясни, зачем ты ходил туда так часто, если говоришь, что уже наизусть все зазубрил? — Иногда попадается что-то новое… Примеры всякие. Плюс смотрю в основном, кто что в таких ситуациях делает. Да и вообще читаю по психологии все, что под руку попадется. Интересно. — И что думаешь? Сережа несколько секунд молчит. — Вроде похоже… Но знаешь, как-то странно вот так раз и поставить себе диагноз — ОКР. Сам себе психиатр. — Тебе себя лучше знать. — Пожалуй, — тот дергает плечами. — Даже если это не оно, а просто набор повторяющихся привычек, ритуалов, действий… Ты помнишь, когда все это началось? Разумовский обдумывает вопрос Олега с пару секунд, задумчиво закусив губу, а затем честно отвечает: — Нет. Не помню ни как, ни когда. А затем они впервые в жизни так долго говорят об этом. Олег озвучивает давно накопившиеся вопросы, стараясь подбирать слова как можно более аккуратно. Сережа иногда реагирует спокойно, иногда злится и пытается огрызаться, но впервые на его памяти отвечает настолько подробно. Олег запоминает все. А информации много. Про ритуалы он знает уже прилично. Ну или по крайней мере большую часть. Зато, когда Сережа затрагивает тему навязчивых мыслей, Олег цепляется за нее, пытаясь осторожно развить. — Я думал, что у тебя навязчивые мысли только насчет прикосновений. — В том числе, — облокотившись о подушки, Сережа скетчит, пытаясь аккуратно придерживать поврежденной рукой блокнот. — Знаешь, я же все понимаю, правда, и прекрасно осознаю, как глупо это прозвучит, как и осознаю, что люди просто повертят пальцем у виска, если я сейчас пойду рассказывать об этом каждому второму встречному. Но ты ведь понимаешь, что я не специально? Как не специально делаю всю эту хрень, так и не специально мысленно возвращаюсь ко всякой ерунде. Тебе ведь можно рассказать, и ты не будешь стебаться? — Даже и не подумал бы, — совершенно искренне отвечает Олег, а затем поворачивается на бок. На автомате подпирает голову рукой, но морщится, когда давит на синяк. Поэтому в конце концов просто следует сережиному примеру: приподнявшись и придвинувшись ближе, усаживается, облокотившись о подушки. Разумовский смотрит на него долгим, серьезным взглядом, а потом поясняет: — Мне часто кажется, что если не сделать что-то, то случится нечто плохое. Не знаю, вдруг возникает абсолютно абсурдная мысль, что если сейчас не повернешь краник три раза, то будет что-то очень плохое днем. Или потом. Или я заболею. Или кто-то еще, — откровенничает он, продолжая рисовать. — Видишь взаимосвязь? Нет? Правильно, потому что и нет ее. Но при этом у тебя есть резкая потребность выполнить тот или иной ритуал, и сразу думаешь, что теперь-то все будет хорошо. Знаешь, в какой-то момент я начал убеждать себя в том, что если я ничего не сделаю, то все будет нормально. Например, с замком на рюкзаке так получилось или я перестал перешагивать пороги по нескольку раз. Иногда просто говорил, что мне наплевать, а иногда злился уже настолько, что произносил про себя «хреновый день? Да и какая разница», разжимал пальцы и каких-то повторов даже избегал. Олег внимательно слушает. Если бы он знал Сережу недавно и не видел, как тот мучается со своими ритуалами, то решил бы, что парень надумывает или выпендривается. Проблема была в том, что Сережа был абсолютно серьезен. — То есть теоретически ты можешь так перекрыть все мысли? — Теоретически, — задумчиво произносит Сережа, делая паузу, а затем вновь продолжает рисовать. — Ну или с теми, что полегче. Например, у меня будут проблемы с информатикой, если я не открою учебник три раза. Что, я потом сяду и не выучу? С другим сложнее бывает. — Например? — спрашивает Олег, даже не предполагая, что у Сережи в голове. — Например, иногда мне кажется, что если я не выполню какое-то действие, то ты заболеешь. Или умрешь, — рука Разумовского, которая что-то активно вырисовывает на бумаге, замирает. От Олега не укрывается, как тонкие пальцы сжимают карандаш чуть сильнее. И мысль Волкова почему-то не об очередном ритуале, а о том, что такими руками только и рисовать, а не носы разбивать обидчикам. — Глупо, да? Если бы у меня в голове вертелась навязчивая идея, что стоит мне не закрыть дверь, и Пашка из параллельного класса выпадет с окна, сломав хребет, я бы быстро успокоился и оставил эту дверь в покое. А с тобой не могу, — оторвавшись от рисунка, Сережа поворачивает голову к Олегу, который смотрит на него внимательными карими глазами. — Совсем глупо? Волков понятия не имеет, как реагировать. Это не глупо, это скорее… странно, что ли. Нелогично. Глупо было бы, если бы Сережа свято верил, что между благосостоянием Олега и правильно вымытыми руками есть какая-то взаимосвязь. И все же, как бы странно это ни звучало, Олег понимает, что нужно быть последней тварью, чтобы сейчас сказать Сереже в лицо, что ведет он себя как конченный идиот. Судя по тому, как порой пытается все это подавить Разумовский, он и сам так считал. К Волкову пришли за поддержкой, за помощью и это, по меньшей мере, мерзко — оттолкнуть протянутую руку. Олег так с человеком поступить не может. Особенно с Разумовским. Его Разумовским. — Не глупо, — качает он головой. Если посмотреть на это с другой стороны, то это даже какое-то своеобразное проявление привязанности, что ли. Сережа сам говорил, что знает, что вреда от этого никакого и все равно продолжает выполнять ряд действий, потому что с Олегом не должно ничего случиться. У самого пусть будет и день отвратный, и оценки пусть к черту, и пусть сам заболеет, а вот с Олегом он так не может. — Если тебе станет легче, то я могу помочь тебе контролировать это. Не знаю, одернуть, за руку взять, да просто подойти и напомнить, что я жив и здоров. Сейчас, конечно, не очень, — он касается ладонью синяка на лице. — Но все же, — Олег улыбается уголками губ, и Сережа не удерживает улыбки в ответ. Разбитая губа вновь отдает болью, поэтому он проводит по ней языком, слизывая капельку крови, а затем впервые соглашается принять помощь: — Было бы неплохо. — То есть, ты все это так же пересказал психологу… — Не так подробно, конечно, — перебивает Сережа. — Хорошо, не подробно, но передал суть. И она сказала, что это потому что ты ходишь сонный? — Именно, — резко кивает головой Сережа, отчего прядь опять падает на лицо. Как воспитатели ни боролись с Разумовским, стричься он отказывался. — Вот ведь дура, — выносит вердикт Олег. — Конченая, — хмыкает Сережа. — Знаешь, я лучше с тобой поговорю, чем с кем-то еще, — искренне признается он, а затем возвращается к предыдущей теме: — Вообще, меня не только из-за негативных мыслей накрывает. Знаешь, иногда кажется, что я что-то потерял, не выключил, забыл. Муторно и раздражает ужасно. Это уже звучит более обыденно и приземленно, Олег понимающе кивает. Сережу, кажется, пробивает на откровения. Тот говорит взахлеб, вспоминая какие-то детали, особые действия или мысли, которые имеют то или иное значение, говорит, параллельно рисуя в блокноте и то и дело сбиваясь рукой в сторону, чтобы лишний раз чиркнуть. — Не получается прекратить? — Олег кивает на блокнот, когда Сережа проводит очередную жирную линию сбоку. — А? — не сразу понимая, о чем речь, тот приподнимает голову, а затем, проследив за взглядом, кивает. — А, да. Я помню, что эта привычка у меня появилась раньше других и почему-то от нее сложнее всего избавиться. Ты, когда проводишь ручкой по бумаге, словно что-то фиксируешь, делаешь заметку, ставишь точку или отмеряешь что-то, не знаю. У меня просто есть надобность это повторять, и эта штука сильнее других. Я повторяю, — Сережа вновь чиркает, а затем возвращается к рисованию. Ворона, которую он начал набрасывать в центре, сместилась в процессе в сторону, потому что Сережа пытался увести рисунок, чтобы не запачкать его линиями. — Бумаги много портится. Да и рисунки некоторые жалко, — с досадой произносит он. — Заведем отдельный блокнот тогда? — предлагает Олег. — Отдельный? — А почему бы и нет? Я же правильно понял, в какую сторону у тебя идет мысль — главное, поставить точку. Ведь неважно, где? — Да, в принципе, — неуверенно соглашается Сережа, которому такая идея в голову не приходила. — Давай, сейчас тогда и проверим, — предлагает Волков. Взяв из рук Сережи блокнот, он вырывает последний лист и кладет его на тумбочку по левую руку от Разумовского. — Чиркай на нем, как появится надобность. — Попробую, — пожимает плечами Сережа, переворачивая страницу. — Что тебе нарисовать? — Венецию, — просит Олег. — Мне нравится, как ты рисуешь города. — Пусть будет Венеция, — кивает Сережа. Сделав совсем сырой набросок, он молча принимается накидывать на бумаге контур. Сказано было если не все, то, по крайней мере, очень многое. Олегу пока информации хватит надолго. Пока Олег все обдумывает, Сережа продолжает работу. В какой-то момент замирает и вместо того, чтобы вновь чиркнуть в блокноте, проводит ручкой по рядом лежащему листу. Желания повторить действие рядом с рисунком нет. Лист остается неиспорченным. Похоже, что идея работала. К «черновику» Сережа притрагивается в процессе часто, сделав приличное число помарок, пока не добивает рисунок с Дворцом Дожей, прежде чем отдает скетч на суд Олегу. Взяв блокнот, тот внимательно рассматривает каждую деталь — Разумовский, у которого определенно был талант, делал большие шаги в рисовании. У него бы в этой области получилось. Да и вообще Сережа всегда был натурой артистичной, творческой, ему бы подобное подошло. — Талантливо, — кивает Олег, протягивая обратно. Пока Олег рассматривает рисунок, Сережа нервно кусает и без того истерзанный кончик карандаша, ожидая отзыва. — И как всегда красиво. Сережа благодарно улыбается, забирая работу назад, а затем после секундной заминки спрашивает: — Точно? — Мог бы и не сомневаться. — Уговорил. И еще, — вновь повисает пауза, пока Сережа собирается с мыслями. — Олег, я же здоров? — в голосе Сережи звучат едва-заметные нотки надежды, что даже если бы с Разумовским сейчас работали психологи, а в медицинской карте официально был прописан диагноз, то Волков все равно не смог бы ответить иначе. — Конечно. Разумовский никак не реагирует на это, вновь что-то обдумывая про себя, а затем лишь интересуется, что нарисовать еще. Ближайшие два часа оба болтают обо всем на свете, кроме Сережиной проблемы. Волков отлеживается после драки, Сережа добивает блокнот. Под конец на листе, оставленном на тумбочке, живого места нет.