Раз, два, три

Олега будит шум воды. Он жмурится сквозь сон, выдыхает, тянется на кровати с довольным стоном и лишь затем открывает глаза. Он откидывает правую руку в сторону, где обычно спит Сережа — постель остыла, а значит Сережа торчит в ванной не пять минут. О том, что он завис там уже давно, говорит и бесконечное дергание крана, которое слышит Олег сквозь дверь — раз, два, три. Раз, два, три. Сережа открывает и закрывает кран быстро три раза, потом повторяет процедуру, и Олегу остается только гадать, в который раз Сережа это делает. Такими темпами через пару месяцев придется опять менять на новый. Благо теперь на подобные вещи денег более чем достаточно, не то что в студенческие годы. Олег довольно жмурится спросонок, тянется еще раз, усаживаясь на кровати и поправляет растрепанные волосы. Проводит рукой ниже по груди, едва ощутимо касаясь шрамов от пяти пуль, которые давно уже не болят и за которые уже не больно и не обидно, хотя они все еще вызывают много смешанных эмоций. Олег встает с кровати, шлепает по прохладному полу босыми ногами к ванной, мягко открывает дверь, когда Сережа в очередной раз дергает кран. — Опять плохо спал? — спрашивает он хрипло, стоя у порога. Голос у Олега теперь куда тише, с легкой хрипотцой, но он уже привык. Сережа при его появлении вздрагивает, тут же еще более резко чем до этого, без пауз, дергает кран три раза подряд туда обратно — уже более отрывисто, но менее заметными движениями, словно стесняясь, что Олег видит и медленно убирает руки, опуская их на раковину. — Да, не очень, — кивает он, поворачиваясь к Олегу и едва улыбается уголками губ. — Ты как? — спрашивает он, поправляя ворот белоснежного халата, который более чем органично смотрится в идеально белой ванной. — Нормально, — кивает Олег, подходя сзади, обнимая за талию, прижимает к себе, утыкаясь носом в шею, прикрывая глаза и вздыхая знакомый аромат кожи, а еще запах сережиного геля для душа. Разумеется, успел с утра намыться, как же иначе. Сереже в этом году тридцать и, кажется, к его одержимости чистотой и прочим обсессиям и компульсиям уже давно было можно привыкнуть, но это все равно непросто. Ситуация Сережи заметно улучшилась за время, но определенные моменты все еще остались. — Хочешь полежать еще? — спрашивает Сережа, понемногу расслабляясь в объятиях, когда Олег скользит руками по груди, плечам. Заметив, что Сережа слишком сильно сжимает пальцами раковину — разумеется, такую же белоснежно начищенную — Олег ведет вниз по рукам и аккуратно проводит по кистям, накрывая их своим ладонями — мягко, без давления, пока Сережа не ослабляет хватку, медленно выдыхая, подаваясь назад и облокачиваясь на Олега. — Не разбудил, — мотает головой Олег. — Все равно собирался в это время вставать. Пустишь меня в душ? — продолжает он размеренно говорить — Сережа столько раз говорил, что голос Олега его успокаивает — поглаживая мягко по рукам. — Да, конечно, я почти закончил. Я оденусь и буду ждать тебя на кухне, — ловко высвобождаясь из объятий, Сережа поворачивается к Олегу лицом, улыбаясь уже более уверенно, заглядывает в глаза, проводит по щеке. Олег смотрит на Сережу, отвечая своей едва заметной улыбкой. Потому что невозможно не улыбаться в ответ, когда Сережа так искренне улыбается, когда в знакомых голубых глазах не те жуткие янтарные отблески, а привычное доверие и понимание. Никакого безумия, только спокойствие. После Венеции Олег думал, что никогда не сможет доверять Сереже. Не сможет доверять никому. Но тем не менее вот он стоит здесь, обнимая Разумовского в их доме, давая их отношениям еще один шанс. После бесчисленных разговоров, сомнений, объяснений, эмоций с обеих сторон, оба приходят к выводу, что разобраться во всем и оставить неприятное в прошлом легче, продолжая бороться вместе, чем страдать порознь. Главное, без созависимости. Впрочем, с последней был явно прогресс: Сережа научился жить самостоятельно, да и сам Олег встал на ноги, так что теперь куда проще было идти по жизни рядом, а не тащить друг друга. Олег чувствует себя гораздо лучше, чем год назад, и, зная причины действий Сережи, наконец-таки отпускает боль и обиду. Потому что это уже не тот сумасшедший Разумовский, с которым он говорил в Венеции. Это его Сережа, которого он знает с детства: разумный, адекватный, хоть и зацикленный на своих повторах. Это Сережа, с которым он готов вновь строить их «вместе». И на данный момент Олег не видит причин ему не доверять. Он уже один раз обжегся в Венеции, поэтому он внимательно следил за Сережей, пока тот был заперт в подвале, узнавал детали, нашел всю информацию на Разумовского и его болезнь, которая только была доступна. Выпустив, он все еще присматривался, пока не убедился. Это Разумовский. Его невозможный, но такой родной Разумовский, а не кто-то Другой. Сереже можно было доверять. Сережа чуть приподнимается на цыпочках, положив Олегу руки на плечи, мягко и не торопясь целует в губы, а затем отстраняется и выходит, закрывая за собой дверь. С первой попытки. Двадцать три года повторов, срывов, ссор, примирений, эмоций, встреч и расставаний. И все же они снова рядом. Кажется, Сережа — это его обсессия, от которой ему невозможно избавиться. Впрочем, Олег решает, что и не стоит. «Не самая ужасная навязчивость», — думает он, поправляя раздерганный кран, с которого капает. Когда Олег выходит из ванной, в спальне пусто. Накинув черную футболку и натянув черные спортивные штаны, Олег спускается на кухню, где Сережа под музыку колдует над завтраком. На Сереже такие же спортивные домашние серые штаны, красная толстовка с закатанными рукавами. Волосы собраны в хвост, глядя на который Олег вспоминает, что был период в универе, когда Сережа идеально зачесывал волосы в хвост и если хоть прядь выпадала, то его просто выносило. Или в школе, когда он не мог собирать волосы вообще — потому что у него случился бзик, что если собрать их резинкой, то все что скажешь, подумаешь или сделаешь будет неправильно, испортится, хер знает как обернется и придется исправлять. Поэтому тот факт, что Сережа стоит с хвостом, собранным криво на скорую руку, да еще и с выбившейся прядью — огромное достижение. Сережа, замечая, что его рассматривают, ухмыляется: — Честно говоря, я устал от длинных волос. Олег удивленно присвистывает: — Тебя же всю жизнь невозможно было заставить подстричься. — А вот теперь захотелось разнообразия. Плюс ко всему, если я что-то поменяю во внешности, тем больше вероятность, что меня не узнают, когда мы вернемся в Питер, — говорит он, пока мечется между тостером, холодильником и раковиной, ставит чистые чашки на деревянный стол в центре. — И, кстати, ты сам виноват, что я добрался до кухни первый, поэтому вместо лазаньи у нас на завтрак будут тосты. Олег хмыкает. — Меня всегда поражало, что, прожив столько лет один, ты так и не научился готовить ничего сложнее кроме дошика и тостов. — Вся вкусная еда ушла вместе с тобой в армию, — фыркает в ответ Сережа, доставая из шкафа тарелки. Быстро ополаскивает, протирает их бумажным полотенцем, ставит тарелки на стол, тут же выкидывая смятые салфетки в мусор. — После того, как ты все же свалил от меня, я был весь в учебе и мне было некогда. Потом я встречался с теми, кто умел готовить. А потом у меня появились деньги на доставку и рестораны, — пожимает он плечами, подходит к тостеру, доставая два поджаренных ломтика хлеба, и отправляя еще два готовиться. — Тебя никто не заставлял уходить. — Не заставлял, но я не представлял, как можно было иначе. К третьему курсу я осознал, что поступил не туда, куда хотел, что хочу заниматься другим, а ты на какой-то момент так хорошо отыгрывал, что у тебя больше не едет крыша, что я подумал грешным делом, что тебя можно ненадолго оставить. Поналаживаю свою жизнь и вернусь. К тому же мы оба сошлись на том, что были на тот момент нездорово зависимы друг от друга. — Не помню ни одного дня в своей жизни, когда крыша у меня не ехала, — хмыкает Сережа. По лицу Сережи видно, что он понимает, что сказал лишнего, поэтому он тут же закусывает губу и продолжает: — Впрочем, насчет созависимости ты прав. Я реально почувствовал себя после твоего ухода… самостоятельнее? Спокойнее? И тем не менее, я был рад, когда ты вернулся из армии на пятом курсе и первым делом приехал ко мне. Я по тебе скучал, — добавляет он, чтобы не завалиться в неловкость. — Я тоже, — хрипловато отвечает Олег, кивая. Берет полотенце, проходясь по столу. — Кажется, мы с тобой потрахались уже пару минут спустя, как я к тебе пришел, прямо у двери. — По-моему мы с тобой каждый раз начинаем трахаться после очередного возвращения, до того, как успеем поговорить, — смеется Сережа, поправляя выбившуюся из хвоста прядь. — Сейчас даже не верится, что тогда у меня случилась с тобой из-за этого паническая атака в общаге. — С паническими атаками ты все же справился. — С ними да, — Сережа закусывает губу. — Джем далеко? — Какой именно? Твой любимый клубничный? — уточняет Олег, поняв намек, что надо бы сменить тему. Сережа кивает и Олег, порывшись на полке, достает нужную банку. — Что-нибудь еще? — Арахисовую пасту. И бананы же еще остались? — Сережа берет чашки, подходит к кофемашине, наполняя обе кружки, а затем закидывает готовые тосты на тарелку и загружает в тостер новые, пока Олег достает все то, что попросили. — Иногда мне кажется, что у тебя все еще слишком много вопросов. Да, мы сто раз обо всем говорили за полгода здесь и ты столько всего спрашивал, но иногда я думаю, что ты все равно не озвучил большую часть. Есть что-то, что ты хотел бы спросить? Олег задумывается. Да, Сережа прав, даже после всех разговоров и встреч с Сережей, в голове еще миллион вопросов. Он понял, кто такой Чумной Доктор и откуда. Понял, что он раз и навсегда исчез как и панические атаки Сережи. Понял, что происходило до Венеции, во время и после. Понял, что Сереже намного лучше. И все же то, что творится в голове Сережи — знает только сам Разумовский. — Может быть, — отвечает он, подумав. — Так спрашивай, — Сережа закидывает последние тосты на тарелку, поворачивается. — У нас с тобой неплохо наладилось общение. Я рассказал тебе про Него все, что знаю, его больше нет и… — Я вижу, что его нет, — Олег усаживается за стол, берет свою кружку с кофе, пододвигает вторую Сереже, ставит на середину тарелку с тостами и берет один, намазывая джемом. — Но… — Ты все никак не можешь выучить как правильно, — перебивает Сережа, улыбаясь. — Одного джема мало. Сначала нужно арахисовую пасту, потом джем и сверху бананы. — Слишком извращенно для меня, — мотает головой Олег, наблюдая, как Сережа собирает свой тост по озвученной инструкции. — Так вот, я вижу, что раздвоения личности больше нет. Панических атак нет. Галлюцинаций тоже. И все же я не вижу, чтобы ты был полностью ментально здоров. Сережа пожимает плечами, ровными рядами выкладывая нарезанный банан на свой тост. — Ты почти ничего не говорил о своей самой давней проблеме. — Ну какая это проблема? Так, скорее неприятность. — Не переводи все в шутку, как обычно. — Я не перевожу, — отпивает кофе Сережа. — Я настолько привык к бесконечным повторам, прокручиваниям и мешанине в моей голове, что это слишком сливается с моей рутиной, что я уже не вижу это как что-то огромное и тяжелое. Хотя, если слушать со стороны, может так и покажется. Но все не так плохо, наверное, я еще никогда в жизни не был так близко к отметке «я в порядке». — Я помню, что с тобой творилось в подростковом возрасте, тогда была жесть. Помню, как тебя срывало и клинило с каждой мелочи. Да взять хотя бы тот случай, когда ты случайно изрезал себе руки. Как ты постоянно что-то чистил или убирал. Как я обнимал тебя, когда ты рыдал после кабинета директора и сломанного крана… — О, это было очень мило с твоей стороны, — перебивает его Сережа, отпивая кофе, надеясь сбить с мысли. — Или как я вез тебя домой из больницы после того, как ты чуть не умер. Сережа хмурится, чуть сильнее сжимая кружку. — Ладно, признаю, тогда было тяжело. Может не будем перебирать все случаи подряд? Это в прошлом. Вытаскивать меня с того света больше надобности нет, я правда в порядке, — Сережа задумчиво делает еще глоток. — Вся эта тирада к тому, что ты до сих пор переживаешь и сомневаешься? Ладонь Олега касается пальцев, напряженно сжимающих кружку и Сережа явно расслабляется, видя, что его понимают и не отталкивают. — Я просто хочу знать, что у тебя сейчас в голове. Насколько ты справился с ОКР. Например, твое генерализованное тревожное расстройство тоже не прошло. — Да и хер с ГТР, все настолько улеглось, что я могу с этим спокойно жить, — отмахивается Сережа, понемногу приходя в себя. Берет тост, откусывая и довольно стонет, вновь стараясь переключить внимание. — Ужасно вкусно, много теряешь. Олег на переключение темы не ведется, откусывает от своего тоста и продолжает: — Я до сих пор замечаю слишком много деталей, — произносит он. Олег не планирует давить, если Сережа скажет ему сейчас пойти нахер, то он заткнется. Но пока что прямого посыла не следует, а Олегу хочется наконец-таки разобраться и поставить для себя точку в простом вопросе — как ты? — О, я смотрю, у тебя уже глаз наметан. Наверное, так и бывает, когда полжизни прожил с ОКРщиком. И что же ты сейчас замечаешь? — Я все еще вижу, как ты дергаешь кран. Я вижу, как ты продолжаешь считать или прикасаться к чему-то, поправлять определенное количество раз. Вижу, как тебя выносит иногда с грязи. Это уже не та откровенная жесть, что была пятнадцать лет назад. Это даже не так плохо по сравнению с тем, что я видел каждый раз, когда после универа навещал тебя в Питере в перерывах между миссиями. Сереж, — он медленно оглядывает Разумовского. — Что происходит с тобой сейчас? — Ничего нового, — пожимает плечами Сережа. — В смысле, есть какие-то новые заебы, но принцип все тот же. Ты хочешь, чтобы я тебе кратко обрисовал картину на сегодняшний день? Тогда ты успокоишься и отстанешь от меня? Олег кивает, отпивая. — Хорошо, — тянет Сережа, задумчиво хмурится, выбирая с чего начать. — Я думаю, что ты и так видишь куда больше, чем назвал, просто уже свыкся и не замечаешь. Что мне добавить к твоему списку? Список, кстати, прилично сократился. Да, я все еще мою руки и отбегаю к раковине, когда я дотрагиваюсь до чего-то неприятного или когда я просто волнуюсь, и мне срочно нужно засунуть их под воду. Я все еще дергаю по несколько раз страницы в браузере, ворде и так далее, перематывая их туда-сюда. Я торможу, когда что-то печатаю, если мне приходит в голову «неправильная» мысль и делаю паузу, перепечатываю слово или подбираю синоним или переделываю предложение. Это так тупо на самом деле, я все это знаю. Я дохуя умный, но я застреваю в разных паттернах слишком часто. Видишь у нас заканчивается у входа на кухню ламинат и начинает сразу ковер в гостиной? — кивает Сережа в сторону входа. — Так вот, мне нужно перешагнуть на ковер, если я что-то обдумываю, пишу или говорю, иначе случится что-то плохое. Нет, тут нет логики и взаимосвязи, я знаю. Меня просто накрывает беспричинной тревогой и по голове кувалдой бьет мысль, что если я подумал, что должен завтра с тобой выбраться в магазин, то что-то пойдет не так. Надо перешагнуть порог и повторить уже там и тогда все будет нормально. Или если подумал о чем-то, стоя на кухне, а не в гостиной, то надо срочно произнести в голове «все хорошо». Или ты просто стоишь на кухне и тебя заклинивает «все плохо, все плохо, все плохо», раз, два, три и нужно встать за эту черту и тогда уже само в голову приходит со вздохом облегчения «все хорошо, выдыхай, теперь все в порядке». — В голове не укладывается, как ты все это придумываешь… — Не придумываю, в том-то и дело, — разводит Сережа руками. — Это не так работает. Я, приехав сюда, не ходил по дому, прикидывая «так, это хорошая зона, это плохая, теперь буду-ка я повторять определенные слова в каждом месте». Нет. Ты приходишь на новое место, где все ровно и хорошо, но потом случайно, без твоего желания и абсолютно неосознанно тебе просто ударяет в голову в конкретный момент или конкретном месте «плохо». Это как тот принцип в детстве, когда идешь по плитке и нельзя наступать на стыки между ними, помнишь? Я не знаю, почему меня так переклинило в данном случае с кухней. Может, я тут с тобой повздорил или порезался как-то, не помню, может пришло какое-то воспоминание неприятное или «плохая» мысль и все. Как в общаге, берешь рубашку, а мозг тебе подкидывает совершенно рандомную картинку со школы, как тебя избили после уроков и все, рубашка теперь «плохая», не надевается на важные события. Если надеваешь, то прикоснуться к ней надо три раза или определенным образом. А потом она перестает надеваться вообще. — «Придумываешь» не самое подходящее слово, я не так выразился. Я помню, как у тебя это работает, — понимающе кивает Олег. Доев первый тост, он берет второй, намазывая арахисовую пасту. — Раньше ты об этом говорил куда тяжелее. — Привык уже, — жует со спокойным видом Сережа, говорит определенно без меньшего стеснения и пауз на эту тему, чем раньше. — Наверное, поменял отношение свое к этому. Теперь напоминаю себе, что я не «конченный на всю голову, стыдно таким быть, скрывай, критикуй себя и помни, что ты неизлечимо болен» на установку «это просто болезнь, как простуда, просто со своими симптомами, что поделать, ты родился с такой нервной системой и воспитывался в неадекватных условиях, поэтому оно и сошлось, что вышло, то вышло, ничего страшного, ты справляешься». Олег, — Сережа смотрит ему серьезно в глаза. — Тебе правда не о чем волноваться. Я понимаю, что это звучит странно, возможно, как большой напряг со стороны, но тебя нет в моей голове. Я думаю, что у меня сейчас более чем адекватное отношение к ситуации и со мной все в порядке. — Где это адекватное отношение было десять лет назад? — беззлобно усмехается Олег. — Десять лет назад слишком трясло, чтобы додуматься до такого, — Сережа так же берется за второй тост. — Я думаю, что мне сейчас полегче, потому что я живу спокойно. Из людей, с которыми я поддерживаю контакт, только ты. А с тобой мне хорошо, — улыбается Сережа. — Плюс тишина, уют — тут спасибо тебе — свой дом на самой окраине. Другая страна, где нас никто не найдет — это вполне способствует тому, чтобы перестать дергать все вещи по три раза. Хотя местами у меня это все еще встречается. А еще цифры пять и восемь иногда. Я, кстати, говорил, что цифра три у меня прочно связалась с тобой? — Нет. Почему три? — Ты мне как-то этот вопрос уже задавал, сидя на койке в детдоме, когда я неудачно точил карандаш. Самый честный ответ — все еще не знаю. И да, ты никогда не обращал внимание, что я почти всегда привожу по три примера или прилагательных, когда пишу или перечисляю? — Я замечал, что ты много всего пихаешь, вместо того, чтобы сказать кратко. — Где-то это манера речи, а где-то я действительно считаю. Три глагола, три примера, три прилагательных, — Сережа зависает. — Вот как сейчас. А еще не знаю, пропалил ли ты раньше, но я почти всегда считаю слова, когда пишу. Если короткое предложение, то стараюсь составить его из трех или пяти слов — это происходит очень быстро и на автомате, мне не приходится останавливаться и считать. Ты просто говоришь мысль, а в ней определенное количество слов. Или если же пишешь предложение длинное, то я то же самое проделываю с каждой частью от запятой до запятой. — Как сложно тобой быть, — качает головой Олег, отпивая кофе. — На самом деле нет. Это происходит настолько быстро и на автомате, что даже не замечаешь. Замечаешь лишь тогда, когда у тебя появилась тревожность, а ты прошел мимо нужного числа, написал четыре слова вместо трех, и не исправил. Отправляешь потом сообщение с дискомфортом. Ну ладно, это я больше универские случаи вспомнил, сейчас же я с тобой говорю все же устно, только если не пишу тебе, когда ты куда-то поехал по делам. Хотя оно все еще есть, — Сережа берет третий тост, вновь намазывая все слоями — паста, джем, бананы — последний тост твой, доедай. Тебе дискомфортно? — он чуть подается вперед и замирает, внимательно смотря на Олега. Утренний разговор выходит странным. Тема ментального здоровья Сережи давно не поднималась и теперь, когда они начали обсуждать, то как всегда закопались глубоко. Впрочем, Сережа уже знал, если Олег получит ответы на все свои вопросы, то успокоится надолго. — Нет, мне было бы дискомфортно, если бы ты сидел сейчас напротив с желтыми линзами, — Олег видит, как Сережа неприятно морщится, но тут же делает глоток, успокаиваясь. — У меня до сих пор в голове не укладывается, как ты провернул всю эту схему. Если бы в меня выстрелили пять раз, я бы точно не стал разбираться, что человека к этому побудило и не выяснял бы, спятил он или нет, только… — задумчиво кусает губу Сережа. — Пожалуй, только если бы речь не шла о тебе. — Именно, Сережа. Речь шла о тебе, — негромко продолжает Олег. — К тому же, я всегда знал, что у тебя проблемы с головой, просто до последнего момента не представлял насколько. Ты так хорошо скрывал, а я был слеп, потому что просто не мог или не хотел в это окончательно поверить. Поэтому, когда поправился, еще какое-то время приходил в себя, затаившись в Питере. Гонял мысли по кругу не хуже тебя, а потом понял, что с ума сойду, если не распутаю это. Оказалось очень удачно, что я знаю Сашу. — Да, мы с ним пару раз пересекались случайно после универа. Он такой странный, весь такой замкнутый педант. — Я тоже с ним редко виделся после учебы, наверное, чаще все же, чем ты, но контакт держал, он действительно хороший психолог. Он, кстати, помог разгрести мне свои проблемы… — Да, я помню про ПТСР, мне правда безумно жаль, — искренне говорит он, кусая губы сильнее. — Это был не ты, мы уже в этом разобрались. И ты не один, кто чувствует сейчас себя гораздо лучше, — серьезно произносит Олег и Сережа, который уже выспросил все у Олега по этому поводу и приложил все усилия, чтобы вытащить Олега из этого состояния, благодарно кивает: — Так, а потом? — А потом он помог покопаться в проблемах твоих, — продолжает быстро Олег, пока Сережа вновь не завис на этой мысли. — Он, как любитель сложных задачек, изучил подробности твоего дела, пока ты был в тюрьме. Говорил, что даже как-то хотел поработать с тобой, но не пустили из-за Рубинштейна. Кстати, как раз-таки Саша и подкинул мне справки, где его найти. Я бы сам справился, но так вышло быстрее. Я потом показал ему дело, которое я забрал от Рубинштейна. Саша сказал, что тебя пичкали редкостной дрянью под предлогом лечения. — Страшно вспомнить, как долго это продолжалось. У меня в голове творилось такое, что я уже не понимал, что делаю только хуже. — Понимаю. Твое дело все еще у меня. Если захочешь, то можешь как-нибудь почитать. — Я подумаю над этим, — Сережа задумчиво ведет пальцем по столу, вычерчивая какой-то узор, прежде чем спросить. — Я сравнительно недавно узнал о том, что ты навещал Рубинштейна и выкрал дело, но все хотел спросить… Что ты сделал с этим подонком? — Убил. Но сначала вспомнил про самые интересные пытки, с которыми сталкивался в своей работе, — произносит Олег с равнодушным лицом, откидываясь на спинку стула. Сережа допивает свой кофе, удовлетворенно ставит кружку на стол, а затем довольно и жутковато ухмыляется: — Я рад. Спасибо. Пару минут спустя Сережа убирает все со стола, пока Олег моет посуду. Как только он заканчивает, вытирает руки и поворачивается, то он тут же натыкается на стоящего позади него Сережу. — Мы с тобой давно не трахались на кухне, — произносит он, положив Олегу руки на бедра и сжимая. — Сколько ты будешь меня динамить? — А ты не привык, что тебя со школы так динамят? — хрипло смеется он, получая легкий толчок в бок от Сережи.  — Иди к черту. И дай мне уже повод протереть этот стол, вместо того, чтобы я просто в очередной раз впустую проходился по нему тряпкой. — Выебать тебя сегодня? Представить, как ты готовишь на кухне — не могу, а вот как трахаешься — да. Хотя удивительно, как ты вообще занимаешься сексом на кухне, учитывая твою мысль про «плохо», — ухмыляется Олег, поглаживая Сережу по плечам, груди, скользя руками ниже и проникая под толстовку. — Трахаюсь с огромной тревожностью, — смеется Сережа, но уже через секунду выгибается и стонет с довольной ухмылкой. — Но ее быстро отрубает, когда ты нагибаешь меня. — Видимо, мне стоит делать это почаще, — ухмыляется Олег, настойчиво проводя руками по прохладной коже, намеренно касаясь сосков, скользя ниже прям по краю брюк. — Да, было бы неплохо, — протяжно стонет Сережа, запрокидывая голову, пока Олег, прижимая, ведет по шее губами. — Как насчет потрахаться сегодня вечером? — А что сейчас? — прикусывает кожу Олег, оставляя свежий засос на шее Сережи, рядом с теми, что уже почти сошли. У Разумовского несколько лет ушло на то, чтобы привыкнуть к следам. — А сейчас я хочу курить, да и заодно кое-что тебе показать. Пойдем на крыльцо. Олег хмыкает в шею, целует еще пару раз, прикусывает бледную кожу, оттягивая, отчего Сережа вздрагивает, прижимаясь бедрами плотнее. Проводит языком по месту укуса, а затем отпускает, разворачивая, и шлепает по заднице. Пару минут спустя, оба сидят в тени навеса на ступеньках перед домом. — Ты мне в школе говорил, что, если эксперимент с сигаретами не понравится, всегда можно бросить, — Сережа затягивается, довольно жмурясь и слегка запрокидывая голову. — Из того делаю вывод, что тебе нравится, — усмехается Олег, тоже делая затяг. — Признайся, тебе вообще много что со мной нравится. — Поэтому я здесь, а не где-либо еще. Олег, едва заметно улыбаясь, переводит взгляд на Сережу. Вглядываясь в такой знакомый, не изменившийся за годы веснушчатый профиль. Скользит взглядом по длинной шее, острому подбородку, тонким ярким губам, сжимающим сигарету, прямому носу, высокому лбу. Сережа отлично смотрится на этом крыльце, особенно на фоне рыжеватой кирпичной кладки. Олег тянется рукой, проводя по выступающей скуле, поглаживая загрубевшими костяшками пальцев: — О чем задумался? Опять что-то вертишь в голове? — Я всегда верчу. Мы с тобой так не дообсудили список, продолжить? — Давай весь, — кивает Олег, убирая руку, опирается ею на верхнюю ступеньку, чуть подаваясь назад, и внимательно слушает. — Список, — тянет Сережа. — Там не так уж много и осталось. Я говорил тебе, что больше с возрастом переключился на обсессии, чем компульсии. Действий тоже хватает, но их стало меньше. А вот обсессии… Я все еще подбираю ряды синонимов и антонимов. Повторяю конкретные слова и фразы по несколько раз в определенном порядке. Или образы. Иногда нужно вспомнить определенные сцены или набор картинок в нужной последовательности. Наверное, это самое раздражающее. Я поймал себя впервые на таком лет в пятнадцать. Иногда почти доходило до слез и близкого к истерике состояния, потому что я должен был представлять последовательность образов в голове один за другим и я не мог часами уснуть. Это выматывало. — И сейчас выматывает? — Не так сильно. Хотя занимает иногда приличную часть времени. Если волнуешься или что-то происходит, надо вызвать в памяти этот образ. Потом другой на какую-то другую ситуацию определенное количество раз. Иногда это адски бесит, но это легче контролировать, чем раньше. В первую очередь, потому что это только в моей голове, и никто это не видит. А я это делаю практически постоянно. Иногда мне кажется, что я веду параллельно два действия: в реальности и в голове. Иногда образ должен быть противоположным мысли, иногда схожим, иногда я должен представить как мысль распадается, смять ее или выкинуть в окно, стереть, иногда с конкретным человеком… — На меня это тоже работает? — Да, — спокойно кивает Сережа, продолжая курить как ни в чем не бывало. Зажав сигарету зубами, вытягивает ноги, потягиваясь. — Очень много. Я должен вспомнить разные куски твоей квартиры в Питере, если пролетела негативная мысль, связанная с тобой, чтобы все было хорошо. Или Банковский мост. Вот почему Банковский мост? — пожимает плечами Сережа. — Мне уже надоело за тридцать лет копать причины и следствия. — Может помнишь, как мы там гуляли, поэтому вспоминается? — Может быть, — кивает Сережа. Докурив, тушит окурок о стеклянную квадратную пепельницу, стоящую между ними. Берет вторую сигарету, подносит зажигалку, раскуривая, поправляет толстовку, оттягивая от шеи. — Тебе в толстовке не жарко? Все же субтропики. — Нет, нормально, сейчас все равно обратно под кондиционер. Так вот, — Сережа облизывает пересохшие губы. — Самое бесячее в этих образах, когда ты с ними вынужден что-то делать. Например, представлять с трех ракурсов. Мысленно их открывать и закрывать. Или мысленно их обводить. Знаю, звучит странно, это все вообще жутко странно. Помнишь, как мы шли по двору от детдома, обходили пятиэтажку и выходили на широкую улицу? Ты не представляешь сколько раз я мысленно должен был проводить «линию», заворачивая за этот угол. Это… как смотреть на 3D модель в твоей голове, простраивая маршрут линией как в гугл картах. Пожалуй, самое близкое описание, что я могу подобрать, чтобы ты понял. Олег кивает. Он понимает. Может быть не так, как Сережа. Но понимает и принимает, без осуждения. Он уже смирился с мыслью, что с ОКР Сереже справляться сложно. Может быть он не справится никогда. Но это не делает его хуже и не меняет отношение Олега к нему. — Я понимаю принцип. В какой-то степени… есть своя логика, — произносит медленно он, стараясь выражаться аккуратнее. Докурив свою сигарету, он также тушит окурок, ожидая, пока докурит Сережа, смотрит как тот подносит сигарету к губам, затягивается, а затем странно сжимает пальцы правой руки, едва заметно дергая ими. — К слову, о компульсиях. Я уже лет десять вижу тот жест, но ни разу не спросил — что ты делаешь с рукой? — Это? — Сережа чуть сильнее сжимает в правой руке сигарету тремя пальцами и почти незаметно слегка двигает ими пару раз. — Да, — кивает Олег. — Я сначала думал, что ты волнуешься, поэтому дергаешь рукой. — А сейчас предположил, что это больше похоже на компульсию как с краном. — Это, наверное, самое странное из всего, что я делаю. — Сережа, ты всегда и без ОКР был странный, — хмыкает Олег. — Ладно, только конкретно это реально ебануто. Помнишь у меня в общаге впервые был сонный паралич? Когда я проснулся как по шаблону с криком и в холодном поту? Я еще после этого с месяц не мог нормально спать в темноте. Так вот, я был настолько напуган той дрянью — да, я слишком отчетливо это помню, и да, эти картинки у меня рандомно до сих пор вылезают перед глазами и придумываю к ним противоположные или кидаю в окно — я был настолько напуган, что поделился не только с тобой, но с первым попавшимся человеком. С нами тогда сидела Рима на лекциях по истории, вспоминаешь? Та самая верующая фанатичка. Так вот, она сказала, что если перекреститься, то демоны меня отпустят. Я покрутил ей пальцем у виска, потому что не верю в это дерьмо. И тем не менее начал компульсивно креститься следующие несколько месяцев. Как видишь, не избавился, просто редуцировал этот жест. — Я бы и эту Риму пристрелил за ее светлые идеи, — выдыхает Олег. — Ничего не имею против, — Сережа пожимает плечами, тушит сигарету, встает, вновь потягиваясь, оглядывая пейзаж перед домом. — Знаешь, я люблю Питер, но совершенно не скучаю по его климату. Солнце, жара и местные пальмы мне нравятся больше. — Кто бы мог подумать, что Сергей Разумовский приживется не в Нью-Йорке, а в фермерской Джорджии, — смеется Олег, вставая и обнимая за плечи. — А что тебе не нравится? Тепло, океан относительно близко, а еще тут шикарные персики. Ну и здесь, особенно на отшибе в нашей «деревне» меня никто не будет искать, так что я готов пожить тут какое-то время. И никто не увидит здесь, что я могу свободно делать так, — поворачивается он к Олегу, подцепив пальцами подбородок и целуя в губы. Олегу до сих пор сложно поверить, что Сережа наконец-таки нормально к нему прикасается. В течение дня Разумовский еще несколько раз прижимает его, валяется в обнимку на диване, копаясь в своем ноутбуке. Целует, останавливаясь на лестнице по пути в спальню. Куда Олег и тащит Сережу, схватив в охапку, под его довольный смех. Олег открывает дверь с ноги, потому что руки заняты Разумовским. Подталкивает Сережу в комнату, подхватив под задницу, сжимая. Не выпуская из объятий, идет к кровати, продолжая целовать на ходу. Олег толкает, нависая сверху, подхватывает край толстовки, стягивая, отчего собранные в свободный хвост волосы тут же путаются еще больше. Олег уже знает этот момент — трахаться в одежде Сережа не любит до сих пор. «Слишком грязно». Но это почти единственная мелочь, которая остается с тех времен. Сережу больше не клинит с сексом, не случается панических атак, он не застревает на действиях: здесь, Олег готов признать, прогресс был значительный. И он очень хотел поверить Сереже, что когда-нибудь тот также продвинется и со всем остальным. Олег склоняется ниже, прижимаясь, утыкаясь носом в шею и вдыхая такой знакомый запах сережиного шампуня и геля для душа. Касается шеи губами сначала мягко, потом более настойчиво, прикусывает, оставляя след от зубов, а затем втягивает кожу в рот, зная, что на месте потом будет еще один фиолетовый синяк, благо Сережа перестал возражать насчет следов. И судя по сережиному стону, тот действия Олега очень даже одобряет. — Ты в курсе, что ты моя обсессия, Олег? Слишком приятно, — кусает губы Сережа, обнимая Олега за плечи, выворачиваясь, чтобы поцеловать в губы. Олег лишь хмыкает, быстро отвечая на поцелуй, скользит губами ниже по подбородку, проходится по ключице. Довольно стонет в ответ, чувствуя под футболкой сережины прохладные ладони, вздрагивает от контраста прикосновения ледяных рук с его разгоряченной кожей. Выгибается, когда Сережа снимает его футболку, кидая на пол. Подается ближе, помогая стянуть сережины брюки с бельем. А затем ловит аккуратные запястья, крепко сжав, заводит их над головой. Олег тянется к прикроватной тумбочке, доставая длинную веревку, затягивает на тонких запястьях, привязывая к изголовью кровати. Сережа несильно дергает руками, проверяя: веревки не впиваются, но держат крепко. Изначально идея была в том, что если хотя бы частично зафиксировать Сережу, то тот будет меньше дергаться из-за компульсий. Но в результате все переросло у обоих в интересный кинк. Олег подхватывает пальцами подбородок, заставляя приподняться, посмотреть в глаза, и вновь целует, уже более глубоко и резко, толкаясь языком, вылизывая. Сжимает пальцами скулы сильнее, заставляя раскрыть рот шире и не давая сомкнуть губы. Трахает языком, наслаждаясь, как Сережа отвечает и громко стонет в поцелуй, выгибаясь, подаваясь при каждом толчке бедрами. Лишь когда становится нечем дышать, Олег отстраняется, проводит широко языком по губам еще раз. Скользит ниже, едва ощутимо касаясь следов на шее, целуя. Ведет руками по груди, животу, настойчиво, слегка задевая кожу ногтями, а затем касается и языком, то прикусывая кожу, то облизывая, уже зная, где у Сережи чувствительные точки, и где ему особенно нравится. Широко скользнув ладонями обратно вверх, Олег сжимает меж пальцев соски, слегка оттягивая, вырывая у Сережи довольный стон: — Господи, Олеж, — протяжно и громко стонет Сережа. — Ты ведь знаешь, что ты однажды точно сведешь меня с ума? — Знаю, — кивает Олег, оттягивая еще раз, а затем чувственно поглаживает пальцами, заставляя Сережу громко простонать. — Но куда уж больше? К тому же это ведь безумно приятно, не правда ли? Сережа быстро кивает, облизывая сухие губы, выгибаясь, словно прося всем телом еще. — Слишком хорошо, — возбужденно шепчет он, разводя ноги шире, и Олегу не нужно дополнительных намеков, чтобы спуститься чуть ниже. Он сжимает бедра Сережи, проходится по внутренней стороне, настойчиво, заставляя еще больше выгнуться. Ведет пальцами между ног, сжимая сквозь плотную ткань уже твердый член под довольные стоны Разумовского. Быстрым движением расстегивает свои джинсы, приспуская их вместе с бельем, также откидывая их в сторону. Обхватывает член Сережи пальцами, медленно проводя до основания. — Охуенно, — протяжно стонет Сережа, нетерпеливо толкаясь в ладонь. — Раньше шло гораздо тяжелее. — Ты вообще много чего полюбил за эти десять лет, я смотрю, — Олег подается ближе, опускаясь, проводит языком по головке, наблюдая как лицо Сережи искажается от удовольствия, и он натягивает веревку сильнее, дергаясь, отчего та несильно впивается в запястья. — Распробовал, — сбивчиво дыша, кивает Сережа, закусывая губу. Вид у Разумовского сейчас довольный и расслабленный: волосы окончательно растрепались, на щеках яркий румянец, губы искусаны, глаза заволокло поволокой от удовольствия, а грудь часто ходит вверх-вниз. У Сережи немало времени ушло, чтобы начать полноценно расслабляться в постели, сосредотачиваясь лишь на ощущениях. — Что не может не радовать, — быстро отвечает Олег, плотно обхватывая губами головку и опускается ниже, взяв в рот почти до основания, заставляя Сережу выгнуться дугой. Олегу нравится делать приятное, нравится, как реагирует Сережа, что в эти моменты он думает только о нем. Приподнявшись, Олег вновь берет пару раз, заглатывая глубже, не прекращая движений, скользит рукой по внутренней стороне бедра и ведет дальше, поглаживая меж ягодиц. — Мне нравится, когда ты такой, — тянет он, вынимая член изо рта, быстро облизнув губы. — Ничего не соображающий? — эхом отдается Сережа. — Я думал ты меня еще в гостиной трахнешь… слишком долго, — сбиваясь почти на каждом слове, произносит Разумовский. — Не то, чтобы я был против… — В следующий раз трахну тебя и в гостиной, — кивает Олег, облизывая пальцы. — Договори… — Сережа обрывается, закусывает губу, сдерживая тихий стон. Дергается, когда Олег проникает в него сразу двумя пальцами, медленно растягивая чувствительные стенки изнутри, заставляя сжиматься сильнее. — Тише, — выдыхает Олег, накрывая аккуратно губы Сережи ладонью и целует сквозь пальцы. — Расслабься. У тебя прекрасно получается, — кивает Олег, приподнимаясь на локте, продолжая растягивать Сережу, добавляя третий палец, наблюдая за реакцией. Сережа кивает и напряженное тело под Олегом понемногу смягчается, стоны из-под ладони становятся все громче, пока Олег не убирает руку. Сережа всегда был шумный, яркий, эмоциональный. В университете Олег представлял себе Сережу в сексе именно таким, и несмотря на первые трудности много лет назад, именно таким Сережа для него со временем в постели и раскрывается: сексуальным, жадным до большего и громким. То ли дело было в том, что Сережа действительно переборол часть своих проблем хотя бы здесь, то ли в том, что Олег вытрахивал из него каждый раз последние мозги, что на повторах и грязи зацикливаться Сережа уже не мог. — Безумно хочу тебя, — томно тянет Сережа, подаваясь бедрами ближе, насаживаясь на пальцы. — Взаимно, — Олег убирает пальцы, нависает сверху над Сережей, таким растрепанным и распаленным, которому нет дела сейчас ни до зацикливаний, ни до чего на свете. Сереже, в глазах которого так отчетливо светятся желание, обожание и удовольствие, что Олег понимает — за этим взглядом, за этими веснушками на бледном лице, за искусанными губами он готов хоть на край света. Потому что какое бы дерьмо в их жизни не происходило, как бы их не кидала жизнь и как бы сами они не менялись, Сережа для него все еще тот особенный мальчишка с голубыми глазами, который так отчаянно пытался подружиться с ним в детдоме. Тот угловатый подросток, сжимающий свои рисунки и карандаши перебинтованными руками. Студент, что не спал ночами, печатая свои бесконечные доклады, залипая трижды на определенных клавишах. Молодой и успешный предприниматель на пике славы, за улыбчивую маску которого позволялось заглянуть лишь Олегу. Отчаявшийся заключенный. Вечный пациент. Самый близкий человек, друг, партнер. Сережа для него самый странный и неадекватный коктейль в его жизни. Проблема в том, что годы показали, что другого Олегу не надо. Олег наклоняется чуть ниже, кладет Сереже ладонь на щеку, поглаживая. Откровенно любуется этим румянцем, наслаждается тем, что он причина сережиного сбитого дыхания и затуманенного взгляда. Что только ему так позволено прикасаться к Сереже. Только с ним Сережа так выгибается и стонет, несдержанно и увлеченно, отдаваясь процессу. Только с ним после секса Сережа целуется в душе или мягко смеется под пледом, обнимая на полу возле камина. Только ему Сережа в течение всех этих лет, после бесконечных разлук и воссоединений повторяет: я люблю тебя. Олег наклоняется ниже, целуя, сначала мягко, а затем все более увлеченно и глубоко, и Сережа отвечает, толкаясь все грубее языком в ответ. Не прекращая поцелуй, Олег прижимается ближе, свободной рукой отводит одну ногу Сережи в сторону, направляя себя, и легко входит одним плавным толчком до конца, чувствуя, как Сережа сдавленно стонет в поцелуй. Олег замирает на пару секунд, затем выходит до конца, и вновь резко толкается, заставляя Сережу простонать уже громче. — Я тебе ни о чем не позволю думать, кроме меня, — выдыхает Олег в его губы. Чуть подается назад, закидывая Сережины ноги себе на плечи, принимаясь ритмично вколачиваться, потому что уже знает, как тот любит — резко и до конца. Наверное, в шутке Сережи о том, что Олег вытрахивает его последние мозги все же есть доля правды. Потому что то, как выгибается Сережа, как стонет, вздрагивает, натягивает веревку на запястьях, явно говорит о том, что в такие моменты у Сережи никаких навязчивых мыслей точно нет. — Черт, Олег, — стонет Сережа громко с каждым толчком, эхом отдаваясь по всей комнате. — Охуеть, чтоб тебя, — вскрикивает он, хватая ртом воздух, не успевая сжиматься. Растрепанный и распаленный, полностью отдающийся удовольствию, не в состоянии связать и двух слов. Разумовский стонет, переходя на крик, срывая голос, пока Олег глухо рычит, вдалбливаясь в него раз за разом, не аккуратничает как в студенческие годы, когда Сережа тормозил на каждом действии, потому что Сережу заметно отпустило. Олег наклоняется, продолжая трахать, ловит пальцами за подбородок, впивается жестко и уверенно в губы, трахая еще и языком. — Я твоя единственная мысль, только я, — крепко держит он его челюсть, не давая закусить губу. — Да, — громко стонет Сережа, сжимаясь внутри. — Черт, ты… — хрипло стонет он, чувствуя, что на грани. Олег резко толкается до упора, вновь накрывая губы Сережи своими, втрахивая его в матрас, вколачиваясь резко, собственнически, как всегда хотел. Сережа сжимается внутри уже через несколько толчков, кончает себе на живот, сдавленно простонав в поцелуй «Олег». Олег довольно ухмыляется в губы, продолжая двигаться и почти сразу же догоняет, кончая внутрь. Наваливается сверху, придавливая весом своего тела. Замирает на несколько секунд, пытаясь отдышаться, а затем чуть приподнимается, мягко целуя, едва касаясь, наслаждаясь паузой, расслабленностью и теплом, расплывающимися приятной дрожью по всему телу. Олег еще пару раз касается губ, а после аккуратно выходит и, прежде чем обнять Сережу, он тянется к изголовью кровати, отвязывая. По очереди берет каждое запястье, целует, прикрыв глаза, после чего поворачивается к прикроватной тумбочке, доставая салфетки, подавая одну Сереже. Олег достает одну себе, стирая капли с живота и лишь потом поворачивается к тянущемуся навстречу Сереже. Он обнимает Олега за талию, кладет голову на плечо, пытаясь отдышаться и прийти в себя: — Ты не представляешь, как я обожаю с тобой трахаться, — довольно тянет Сережа, целуя в шею. — Жаль, что не сразу пошло. — Зато потом ты разошелся, — усмехается Олег, нежно поглаживая Сережу по волосам. Олег прижимает к себе Сережу бережно и аккуратно, на контрасте с тем как трахал, будто тот может в любой момент рассыпаться. Но Сережа лишь с довольной улыбкой устраивается у него на груди. — Разве это не хороший показатель того, что я справляюсь? Ну, не считая салфеток, — хмыкает Разумовский, водя задумчиво пальцами по груди Олега, стараясь не задевать следы от шрамов. — Я думаю, что ты справляешься отлично, — искренне кивает Олег. Учитывая, как сократился список Сережи и как свободнее он стал во многих вещах, включая секс, справлялся он действительно хорошо. Не идеально, но вполне достойно. — Знаешь, мы с тобой неплохо друг с другом ладим, — продолжает Сережа, поглаживая. — Наверное, потому что все остальные идиоты. — Несомненно, — кивает Олег, притягивая Сережу ближе. Ерзает, устраиваясь поудобнее, чувствуя, как наваливается приятная сонливость и усталость. — Я рад, что ты рядом, — добавляет Олег. Каким бы невыносимо сложным и противоречивым ни был Сережа, он никогда от Олега не отворачивался. Был рядом, поддерживал, вытаскивал его в разных ситуациях. Единственная его навязчивая мысль, от который не особо и хотелось избавляться. — И я рад, — кивает Сережа. — А то торчал бы сейчас либо в психушке, либо в тюрьме, — голос Сережи тоже становится тише и размереннее, потому что его тоже явно начинает клонить в сон. — Если ты там окажешься, то я снова тебя вытащу. Сережа усмехается, счастливо улыбаясь. Олег видит эту искреннюю улыбку и улыбается в ответ. Ради таких улыбок, крепких объятий, бесконечного понимания он готов мириться с любыми повторами. Сережа справляется понемногу и Олег в который раз ловит себя на мысли, что надеется, что Сережа однажды вылечится полностью. И что они справятся. Вместе. — Отдыхай, — Олег наклоняется, целуя Сережу в лоб. — У нас с тобой большие планы, набирайся сил, — Сережа улыбается, прикрывает глаза, слегка сжав пальцы на правой руке еле заметно дергает ими — раз, два, три. Устраивается удобнее на груди Олега и, счастливо улыбаясь, проваливается в спокойный сон без кошмаров.