Барабанная палочка

      Оседают взбившиеся пылинки, облепляя потрескавшийся подоконник грязным покрывалом, застлавшим даже самые маленькие трещинки с рваными и вздыбленными краями. Отгибая старые шаткие ставни, лёгкий ветерок легонько тюкает их об обветшалые деревянные стены, создавая тихо дребезжащий стук, похожий на грозное клацанье клыков старой дворняжки, весь день гоняющей шугливую детвору с облюбованной ею территории.       Скомканные кружевные оборки почти незаметно колышутся, ловя своими полупрозрачными "лапками" сбежавший по железном карнизу холодеющий воздух; требушат его в своём сетчатом платьице, поспешно отпуская носиться по душной комнате.       На бурых половицах неаккуратно кляксой расползается чернеющая туча, медленно скользя по мягком ворсу сероватого ковра, она приближается к нагретой стене, неуклюже пробираясь по узорчатому бортику на стыке куда-то вверх.       Водя обратной стороной простого карандаша по глянцевым страничкам какого-то научного журнала, шатен вчитывается в длинные непонятные термины, иногда ненамеренно оставляет продавленные полоски чуть выступающим за край небрежно стёсанным грифелем, слишком сильно надавив на другой конец пластиковой зелёной палочки. — Как думаете, пойдёт дождь? — Ты прибираться пришёл или брошюрки разглядывать? — А мой вопрос? — Пойдёт. — Накахара вглядывается в сгустившийся тёмный пух, недовольно хмурясь, проводит по зажатым меж расслабленных пальцев палочкам, ударяет по звонко брякнувшей тарелке, но громкий "бум" тонет в устрашающих раскатах тяжёлого грома. — Касатик, закрой, пожалуйста, окно. — Хорошо. — поднявшись с белой шубки большого овального паласа, кареглазый бредёт до широко распахнутого стекла в толстой грязной раме, опираясь на хлипкую табуретку, Дазай хватается за ненадёжно болтающуюся туда-сюда ручку, захлопывая тонко взвизгнувшую "дверцу". — Спасибо. — Всегда пожалуйста.       Рыжий тянется к тряпичной тёмно-синей сумке, вынимает из неё дешёвый глазированный батончик, вскрывая яркую переливающуюся упаковку. Осаму точно помнит: с собой барабанщик ничего не нёс. — А эта "подруга" — здешний обитатель? — Ну да, для неё даже свои правила есть. — Интересно послушать. — Без пакета не ложить; срок годности проверять; на солнце не оставлять. Хочешь? — улыбающийся музыкант протягивает подтаявший шоколад подошедшему ближе шатену, уже протянувшему замаравшиеся в крохотных пещинках ладони и собиравшемуся вытащить приторную сладость из цветастой обёртки. — Подожди. — Что? Жадничаете? — Для тебя ничего не жалко, только не в грязные руки.       Кареглазый опускает взгляд на свои измазанные пальцы, "волной" шевеля ими, после чего нагибается вперёд, нагло откусывая крупный кусок от предложенного батончика. — Хитрый. — Да, хитрый. — Осаму аппетитно облизывается, собирая юрким кончиком вишнёвого языка вкусные остатки сахарного крема. — У Вас есть с собой салфетки? — Нет, нету, но я помогу тебе оттереться другим способом. — Вы так говорите, что сейчас либо поцелуете, либо я очень плохо разбираюсь в намёках. — Угадал, шагай ко мне. — ухмыляясь, Чуя делает понятный жест ладонями, манящий колеблющегося шатена проследовать за барабанную установку. — Касатик? Тебе не нравится целоваться? — Вы ведь собираетесь делать это по-французски? — Ну а как я ещё могу убрать шоколад? Стесняешься? — Да. — Да ладно тебе, давай попробуем.       Неуверенно помявшись, кареглазый выдыхает сквозь крепко сомкнутые зубы, всё же направившись к немного опустившему крутящийся стул музыканту. — На коленки? — голубоглазый показательно хлопает по упомянутому месту, оглядывая почти испуганно съёжившегося Дазая, стискивает его подрагивающие пальцы, ласково ощупывая и оглаживая. — Хей?       Взволнованно сжавшись, Осаму взбирается на тесно сведённые бёдра придерживающего его за худые плечи Накахары, обвивает руки вокруг крепкой шеи, стянутой кожаным чокером, ёрзает, устраиваясь поудобнее. — Готов? — Ага. — шатен вздрагивает, когда шершавая ладонь резковатыми почёсываниями зарывается в короткие волосы на затылке, приятно массируя и несильно оттягивая, вторая рука рыжего, следящего за происходящими на напряжённом лице кареглазого изменениями, покрепче обхватывает тонкую талию.       Проводя по сгорбленной костлявой спине, барабанщик заставляет Дазая вытянуться, с нажимом поглаживает выпрямившуюся шею, возвращая её в ссутуленное положение, склоняет кудрявую голову на бок, приложив большой палец ко влажному уголку рта замершего шатена, надавливая, сталкивает прохладные кончики носа, после чего и разгорячённые губы. Что-то судорожно мыкнув, Осаму затихает, прижимая внутренней стороной щеки к рельефным дёснам так и не вытащенную "подушечку", слабо упирается в широкую грудь вылизывающего его музыканта, из-за того, что тот по-хозяйски стискивает упругую ягодицу, мстительно сжимает тощие ноги на поясе голубоглазого, от неожиданности куснувшего ребро скользкого языка шикнувшего кареглазого. — Ай. — Как не странно, тоже "ай". Не моглы бы Вы? — Дазай дрыгает схваченной частью тела, побуждая освободить; желаемого не добивается. — Ой, прости. — Но Вы не убираете руку. — Ну да. — Вы всегда всё делаете по-своему? — Почти всегда. — Пустите, пожалуйста. — шатен ухватывается за чуевское запястье, потянув его на себя, потом предпринимает попытки понастойчивее — без толку. — Если я дам себя полапать, Вы отстанете? — Хм.... Ну.... — рыжий "задумывается", ощупывая мягкую округлость краснеющего Осаму, двигает тёплой ладонью правее, игриво проводя между двумя сжавшимися половинками, блаженно оскаливаясь. — Вы уже меня ощупываете... И "там" трогать совершенно необязательно. — кареглазый смущённо дёргается, соскальзывая, падает на холодеющий пол, от чего-то мерно покачивающийся, торопливо растирает ушибленный копчик, жмуря то один, то другой глаз. — Это всё так из-за жара или из-за удара дрейфует? — Наверное, больше из-за жара. Ты как? — Как на корабле, даже вода плещется. — моментально оборачиваясь, Дазай замечает стекающие из узкого зазора между плохо прилегающими гребнем и пазом* дождевые капли — ливень, молниеносно подрывается, вынимая влажную тряпку из клацнувшего от небрежного касания пластмассового ведра, порывисто водит по вымокшей поверхности, собирая грязную лужицу, смывающую лежалые пылинки и оставляющую мутные разводы, сливающиеся с тёмными дубовыми досками. — Снова набежит, нужно попросить что-то, чтобы перекрыть щель. Я схожу, а ты попытайся убрать влагу. — Ага, только побыстрее. — Хорошо.       Шатен проводит сереющей тканью по "плачущей" раме, силясь остановить рвущуюся в нагретую репетиционную патоку, старается усерднее, услышав гулкий хлопок тяжёлой двери. Поглядывая на вырисовыющиеся дорожки на заляпанном стекле, Осаму упирается всё ещё пылающим лбом в прохладное окно, оставляя оседающий туман частого дыхания обволакивать чёткие сулуэты круглолистых лип, проглядывающихся сквозь спутанную стену многочисленных слезинок хмурого неба, поспешно отлипает, когда звучит второй глухой "бах" в сопровождении противного скрипа заржавевших петель. — Всё в порядке? — Да, просто, душновато немного.       Облокачиваясь острым локтём на отсыревшую стеночку в амбразуре*, немного запыхавшийся музыкант растягивает белую полоску малярного скотча, заклеивая им прохудившийся стык. — Мне кажется — он здесь бесполезен. — Но других вариантов у нас нет. Ну же, дружище, отрабатывай свои триста рублей. — барабанщик заговорчески бормочет, припадая к переставшей протекать раме и похлопывая по скрутившейся с одного конца ленте. — Да, мы в тебя верим — ты сможешь. А долго нужно его умаливать? --.... Думаю достаточно? --.... Ла-а-адно. — кареглазый встряхивает немного намокшими прядями, закидывая дырявую тряпицу в покачнувшуюся бадью, подозрительно поглядывает на хрустнувшую клейкую бумагу. — Отвалится. — Не отвалится. — Отва-алится. — Спорим? — Спорим. На плитку шоколада. — Подождём пять минут, сладкоежка. — Накахара вытаскивает из заднего кармана чёрных рваных джинс исцарапанный смартфон, открывает приложение часы, выбирая строку "таймер".       Уставившись на заделанную щель, Осаму складывает тонкие руки друг на друга, смахивает ссохшиеся в твёрдые сосульки локоны у виска, уже думая о том, как примет расслабляющую ванну, смывая всю собравшийся песок, после чего включит старенький плазменный телевизор, щёлкая стёршиеся кнопки потрёпанного пульта, покрошит маленькие дольки и проведёт за просмотром какого-нибудь ужастика по НСТ весь вечер.       Телефон Чуи вибрирует, оповещая об истечении заданного времени, но немного скукожившаяся у края полоска так и остаётся на месте. — Я люблю белый, без всяких добавок. — Я принесу его Вам завтра. — Хочешь наведаться ко мне в гости? — голубоглазый усмехается, наблюдая за отстающим от влажного окна скотчем, улыбается ещё шире, понимая как сильно ему повезло. Ещё чуть-чуть и проигрыш бы больно ударил по самолюбию уверенного Чуи. — Почему бы и нет?       Рыжий сдвигает бледную панель, проверяя высветившееся на ярком дисплее время, нажимает продолговатую кнопку сбоку серебристого корпуса девайса, "гася" потускневший экран. — Пора домой. — сладко потянувшись, прочистивший сухое горло музыкант недовольно оценивает, как долго будет сушить вымоченную идущим дождём кофту, а сможет ли барабанщик сначала вернуть её? — Касатик? — Мммм? — Отдашь мою куртку? — Вы хотите отправить ребёнка под хлещущие капли в одной майке? — У тебя своя есть. — Да блин. — Дазай цепляет расстёгнутую молнию, стягивая пропахшую его ягодным шампунем полукуртку, с безнадёжным унынием вручает немнущуюся вещь хихикнувшему Накахаре. — А чего настолько постная мина? Я ещё как-нибудь дам тебе в ней пофорсить. — Спасибо.       Накидывая тёплую полукофту, Чуя лязгает железной застёжкой, доводя плавную собачку до отогнутого ворота, выворачивает его, чувствует знакомый аромат, оттягивая вздыбленную стойку. — Мммм, клубничка. Мне можно так же как тебе балдеть с подобного? — А почему нет? — Замечательно. — поправляя замызганные рукава, голубоглазый обнимает опешевшего шатена, зарывается в русую макушку, нежно улыбаясь, когда тощие руки обхватывают его в ответ. Пребывая в чудном упоении, Чуя лохматит волнистые пряди горячей щекой, выпускает, ероша вставшие дыбом волоски за тут же озябшим ухом. — Приятно. — ластясь к почёсывающей ладони, кареглазый блаженно опускает веки, сжимая плотные полы так здорово гревшей полукуртки. — Замурлычешь? — Хотелось бы. — Ты очень милый. — И, судя по всему, похож на котёнка? — Похож. А на фесте не признался, что нравится. — музыкант убирает длинные пальцы из блестящих волос кайфующего Осаму, удивляется, когда жалобно фыркнувший Дазай хватает его тонкое запястье, возвращая обратно. — Душка, так можно часами стоять, мать ведь заругает. — Не угрожайте мне моей мамой. — Не угрожаю, я просто голодный, а от того ещё и злой.