Барабанная палочка

      Сине-оранжевой дымкой танцует стынущий воздух, разносясь прохладными, сияющими в теплящемся закате порывами. Окрашивая стальные пластинки узкой лавки, его желтоватые ножки прытко скачут по выложенной квадратной плиткой исхоженной дорожке.       Размытые силуэты тянутся чёрными полосками, расчерчивая краснеющий газон на неровные линии, перегибаются через полупустые мусорные баки и высокие фонарные столбы.       Расправляя измятую стойку накахаровской полукуртки, Осаму раздраженно перекидывает съезжающую с согнутого локтя кофту с одной руки на другую, старается поправить беспорядочно разметавшуюся по вспотевшему лбу русую чёлку, но только путается в широком рукаве, ещё больше трепля волнистые локоны, дёргает плечом, скидывая с влажной ладони измызганный манжет, после чего хватает почти упавшую бардовую ветровку, возвращая проблему с мешающим рукавом. — Сука. — перебирая отогнувшийся край, Дазай высвобождает из тканевого плена горячие пальцы. — А! — шатен коротко вскрикивает и роняет шуршащую кофту, получая слабый шлепок от Чуи, вышедшего из-за местами обдёрганной зелени густолистого клёна, умостившегося у самого поребрика, отделившего незаметную, протоптанную тропку от тянущегося нескончаемым бежево-рыжим змеем по территории всего городского парка тротуара. — Вы вездесущ? — Да, вездесущ, если меня нет рядом, это не означает дозвол в ругательствах. Просто всегда помни, что при каждом твоём плохом слове, я могу выбежать из кустов. — наклоняясь, голубоглазый неторопливо поднимает валяющуюся на пыльной "чешуе" вещицу, шумно встряхивает, разгоняя мелкие частички по обломанным веткам сапиндуса. — Хорошо, я понял. — Тебе так нравится моя куртка, раз ты надел её вместо своей? — Ну... Она пахнет вкусно. — — Тебе нравится мой запах? — Да. — согласие звучит настолько чётко и уверенно, что изумлённый рыжик так и застывает с забавным выражением лица. — Обвыкся, я смотрю? — усмехнувшись, барабанщик аккуратно складывает тёплую ветровку, вручая её улыбающемуся владельцу. — Нежданчик? — Нежда-а-анчик. Долго у зеркала репетировал? — Я произносил своему отвращению более смущающие вещи, и поэтому сказанный ответ кажется мне самым лёгким из возможных. — сколько раз Дазай вставал перед переливающимся стеклом, выпытывал из себя "Я Вас люблю! " и единожды обронил смущённое "Вы горяч....", тут же вертя кудрявой головой в попытке согнать прилившую краснь с горячих щёк. — А Вы экстрасенс? Откуда знаете так много? — Секрет фирмы. — Чуя прикладывает узловатый палец к бледно-розовым губам, подтверждая строгую конфиденциальность своего заявления. — Даже своему любимому Касатику не поведаете? — неловко зациклясь на маленьких представлениях для самого себя в пластиковой оправе, Осаму выпаливает выдуманное ответное признание, которое так ждал услышать на своё, адресованное безмолвной поблёскивающей поверхности.       Заветное "любимый Касатик" сваливалось с вишнёвого языка, теряясь в негромком прошлом хлюпанье, заставляющем глубже запрятаться под деформированную перьевую подушку, судорожно накрываясь комкающимся пушистым пледом. — "Любимому"? А когда я такое говорил? Шатен медленно переступает с ноги на ногу, нервно ломая тонкие пальцы, цепляющиеся за неудобные манжеты. — Плачешь? — приподнимая падающие на карие глаза локоны, музыкант любопытно рассматривает нахмурившиеся брови и дёрнувшиеся уголки рта. — Осаму-кун? — Жестоко.... Растерянно дёрнувшись, барабанщик обнимает судорожно вздохнувшего Дазая, начинает раскачиваться вместе с ним из стороны в сторону, утешающе целуя в висок. — Касатик, я не то имел в виду. Вот почему ты сразу предположил худшее? — Потому что готовился к этому самому "худшему"? — Боялся? — Накахара мягко проводит по торчащим позвонкам, кое-где нежно похлопывает, успокаивая. — Очень. — Трусишка. — Знаю.... Стыдно.... — За "трусишку"? — щекоча рыжим хвостиком, лёгшим на тощее плечо зажмурившегося шатена, голубоглазый утыкается в проглядывающиеся через широкий ворот острые ключицы. — За то, что разрыдался....

Мальчики не плачут, ведь мальчики не плачут. Ты бей и издевайся, Ведь мальчики не плачут, Ведь мальчики не плачут.

— Плакать — это нормально. В любом случае, передо мной — разрешаю. — Чуя влажно чмокает смахивающего редкие прозрачные слезинки Дазая, прижимая сильнее, потирается челюстью о взъерошенную кудрявую макушку. — Вы скажите "это"? — Да. Люблю тебя, Касатик. — А можно ещё раз? — трогательно зарываясь холодным носом в крепкую грудь голубоглазого, трепетно перебирающего русые патлы, Осаму неосторожно сминает клетчатую рубашку, перебирая топорщащиеся складки. — Любимый Касатик.— разборчивым шёпотом в красновато-фиолетовом воздухе, вдруг ставшим опалять разгорячённую кожу, перекатываются желанные слова, недавно приобрётшие очень неоднозначный контекст для стушевавшегося кареглазого. — Ты ведь шёл на подработку, верно? — Верно. А Вы шли на репетицию, верно? — Ве-е-ерно. Слишком много слова "верно". — Верно. — похихикивая со сделанного замечания, шатен слышит то же тихий смешок от выпустившего из своих нежных объятий барабанщика, сглатывает сгустившуюся слюну, поправляя немного съехавший вбок глубокий капюшон. — Пойдём? — Угу. Огибая подсохшие семипалые листья клёна, Накахара оглядывается, проверяя, не отстаёт ли от него повеселевший Дазай, ждёт, пока тот торопливо нагонит, срывает одну зелёную "лапку", быстро покручивая её за тонюсенькую ножку. — Вы всегда этой дорогой ходите? — А ты меня здесь хоть раз видел? — рыжий рассматривает желто-салатовые не прерывистые жилки у спонтанно подобранного сочного "друга", аккуратно сворачивает, "поселяя" его в расстёгнутом нагрудном кармане. — Нет.... — Вывод? — Ладно-ладно, я понял. — Ты всегда такой.... не особо довольный, когда направляешься в клуб? Так не нравится работа уборщиком? — Я обычно ещё угрюмей, но вы скрашиваете этот поход. И да, мне не приглянулась данная вакансия, я рассчитывал на кассира. — Осаму замечает серебряную монетку, распинывая обломанные гибкие ветви, притормаживает, вполуприсяди хватает блеснувший предмет, проходя пару метров гуськом. — Ты хотел работать с мамой. — Это уже даже не вопрос, Вы Всевидящее Око Саурона? — Нет, об этом мне она и сказала, отметив, что "Не хочу жалеть, что убедила сына отказаться от своей первоначальной затеи". Твоя мать не доверяет мне. Не отговаривала? — От чего? От общения с Вами? — Да. — Она всегда ведёт себя как всеодобряющая и поддерживающая мама.... — Просто волнуется. — сообщив больше для себя, задумчивый музыкант теребит чёрную пуговицу на красно-синем рукаве, то продевая через узкую петельку с торчащими ниточками, то возвращая её обратно. — Полученные деньги ты вкладываешь в общие сбережения или копишь на что-то? — Хочу купить маме новый ноутбук. — Она об этом знает? — Нет. — Благородно.       Встрепыхнув сиреневые цветочки гибискуса, Чуя цепляется за поглаживающие длинные пальцы лепестки, ухватывается за расширяющееся основание душистой головки, отделяя её от торчащего тёмно-зелёного вороха. — Накахара-сан, а вы на что-нибудь откладываете? — пристраивая небольшую "звёздочку" в тёмных волосах, голубоглазый старается закрепить пахучую мальву, путая распушившиеся пряди. — На учёбу. — Куда хотите поступить? — В музыкальный колледж. — Много осталось? — Меньше половины.       Наблюдая за провальными попытками сосредоточенного рыжика вплести неяркие листочки, Дазай протягивает прохладные ладони — помочь, но не успевает, только боязливо поправляя загнувшиеся "крылышки". — Какой твой любимый цвет, Касатик? — Жёлтый. — А мой фиолетовый. Очаровашка. — барабанщик поворачивает мраморную мордашку кареглазого за острый подбородок, любуясь на проделанную его ловкими руками работу, вертит крайний локон чёлки в нетугой жгутик, убирая его за ухо. — Побудешь так? — С радостью.       Потряхивая русыми кудрями, Осаму не замечает как розоватая "звёздочка" начинает постепенно сползать. Неминуемо переворачиваясь оранжевыми тычинками вниз, она сваливается за просторный ворот чужой полукуртки, застревает в местами изорванном подкладе, заставляя шикнувшего шатена почёсывать узкую спину, нащупав измявшуюся "чашу". — Давай я. — улыбнувшийся музыкант просовывает тёплую руку под широкую кофту, вызволяя фыркающего Дазая из назойливого плена широких лепестков. — Всё. Заберёшь его? — Да. — подставляя сложенные в готовности принять душистый "подарок" ладони, кареглазый ловит отпущенные голубоглазым синеватые листики, стискивая на них худые пальцы, подкидывает на щуплом предплечье шумящую ветровку, бренчащую металлическим язычком изогнувшейся молнии. — В следующий раз найду жёлтый. — Спасибо. — Осаму крепче сжимает увядающий гибискус, немного приподнимая углубившиеся в бледные щёки уголки рта.       Лязгая тугой калиткой, Чуя пропускает странно радующегося обычной мальве шатена вперёд, после чего выходит сам, хлопая тяжёлой дверцей. — Почему ты такой счастливый от этого растения? — Потому что Вы мне его дали. — Всё настолько просто? — Похоже. — Дазай пожимает тощими плечами, довольно щурясь, втягивает слабый аромат оставшийся на тускнеющей серединке. — Апельсинчик мне больше нравится, но от цветка тоже приятно пахнет. — Новый год, случайно, не твой любимый праздник? — Там мандарины. — Но тоже же цитрусовые. — Не-не-не, шутка не складывается — ананас, к примеру, к ним же относится. А если Вам интересно, то для меня все праздники с подарками любимые. — задорно усмехнувшись, Осаму ещё раз вдыхает ускользающий шлейф холодных росинок, пьянящего мускуса и сладких пряностей, быстро выветривающийся с суховатых лепестков.