the outlaw

      03th. November, 2019 00:13, Yonsan-gu district — Мы едем ко мне на квартиру. Меньше вероятность, что вас найдут там, — тараторит Джемин, взволнованно поглядывая через плечо на свернувшихся сзади Ченлэ и Джисона.       Чжон заторможенно кивает, сильнее закутывая в теплую куртку жмущегося к нему Пака, которого заметно потрясывает то ли от шока, то ли от холода. Сейчас его абсолютно ничего не интересует, кроме рыжего, доверчиво прижимающегося к нему Джисона, который яростно стискивает талию Ченлэ своими дрожащими ладонями, нервно сминая ткань тонкой кофты длинными пальцами где-то на пояснице. Действие лекарства окончательно выветрилось с головы Пака, возвратив способность адекватно мыслить и воспринимать происходящее. Единственный побочный эффект, который остался — это дурацкая, сковывающая все тело, слабость, из-за которой Джисона дико клонило в сон, но присутствие заботливо обнимающего его Чжона не позволяло провалиться в небытие. Именно поэтому Пак рассматривает широко распахнутыми глазами застывшего Ченлэ, который бездумно смотрит в одну точку, пугающе молча и прижимая к себе Джисона как самое дорогое в мире сокровище. — Спасибо, — благодарно шепчет Пак, чуть повернув голову к сидящему рядом Юте, который мягко улыбается в ответ. — Я обязан был помочь, — Накамото треплет Джисона по-дружески за рыжие волосы и отворачивается, задумчиво рассматривая проносящиеся мимо цветные вывески, скучные серые небоскребы, торопящихся куда-то людей и нескончаемые потоки самых разнообразных машин.       Джисон слабо улыбается, утыкаясь холодным кончиком носа в бледную шею Ченлэ и с наслаждением вдыхая привычный сладковатый запах духов Чжона. В мыслях отдается набатом лишь одна мысль — теперь он свободен и они вместе. Джемин здесь, дома. Нана приехал к нему, Нана рисковал, когда полез в эту гребанную клинику, чтобы вытащить его оттуда. Они все, все, кто здесь сидит сейчас, пытались спасти Пака, пытались помочь ему, и, черт возьми, у них это получилось. Джисону кажется, что сердце будто разорвется от того, что он понимает, насколько дороги ему эти люди, от того, насколько он любит Нану и Ченлэ. Особенно Ченлэ.       Его личная галлюцинация. Тот, кого он не смог забыть даже под действием вечно вкалываемых лекарств. Тот, о ком Пак помнил каждую секунду пребывания в этом адском для него месте. Он бы обязательно свихнулся с ума там, если пробыл немного дольше, потому что все эти мысли, которые бесконечно путались между собой, словно стеклянная лапша — они такие, черт возьми, тяжелые… И их никак нельзя было выбросить из головы, потому что Джисон слишком сильно привязан, слишком зависим от Ченлэ, которого от него оторвали, словно какую-то часть тела. Больно было определенно так же. В том месте хотелось только завернуться в липкую духоту как в кокон, и не контактировать ни с кем, кроме собственных мыслей и слез. Даже если мир рухнет, я пойду за тобой. Поэтому не исчезай. Даже когда наступит рассвет, не исчезай. Больше никогда не исчезай.       Ченлэ вздрагивает, когда понимает, что на его шею капают теплые слезы, которые неровными потоками скатываются вниз, оставляя едва заметные мокрые следы на кофте. — Сон~ни, ты чего? — испуганно шепчет Чжон, торопливо стирая подушечкой большого пальца соленые кристаллики, стекающие по щеке дрожащего Джисона, стыдливо пытающегося спрятать свое покрасневшее лицо. — Мне так плохо было без тебя, — судорожно шепчет Пак, скрепляя руки в замок на пояснице Ченлэ. — Я так боялся, что мы больше никогда не увидимся. — Я бы не позволил этому случиться, — Чжон слабо улыбается, ласково целуя Джисона в рыжий висок. — Я бы достал оттуда тебя в любом случае, — Ченлэ прикрывает глаза, пытаясь успокоиться и отогнать назойливую картинку лежащего на полу охранника с расползающимся кровяным пятном на белой рубашке. Слишком отвратительно и больно это вспоминать. Слишком страшно, что за это, скорее всего, придется ответить. Ченлэ понимает, что слишком жестоко поступил тогда, пытаясь унести документы, но другого выхода не было абсолютно. Он был обязан спасти Джисона любой ценой. Только перед глазами теперь часто стоит кровавая пелена, не давая Чжону забыть о том, на что он пошел ради дорогого ему человека. — Тебе не плохо? — обеспокоенный голос Накамото рассеивает густое красное полотно перед глазами, вырывая Ченлэ из пожирающих его мыслей, которые он упорно держит в себе. — Нет, все в порядке, — Чжон натянуто улыбается, устало утыкаясь носом в пушистую макушку Джисона. — Просто ты так побледнел, — Юта недоверчиво хмурится, рассматривая напряженное лицо Ченлэ. — Задумался, — бросает Чжон, не глядя на сидящего рядом врача, прикрывая глаза, упорно сверлящие одну точку. «Когда любишь, хочется что-то делать во имя любви. Хочется жертвовать собой. Хочется служить». Эрнест Хемингуэй. «Прощай, оружие!»

***

03th. November, 2019 00:45, Saedaemun-gu district — Я и сам могу вылезти, — смущенно бормочет Джисон, слабо цепляясь тонкими пальцами за растянутую кофту Чжона, который крепко прижимает его к себе, завернув в свою черную куртку. — Нет, — коротко бросает Ченлэ, перехватывая Пака поудобнее и вылезая из машины Лукаса возле неприметного джеминовского подъезда. — Я ведь тяжелый, — упрямо вздыхает Джисон, уткнувшись носом в пульсирующую венку на шее Чжона и замирая на его руках.       Чжон отрицательно качает головой и направляется вслед за Джемином, который с кряхтением открывает тяжелую дверь подъезда и поднимается на третий этаж, с раздражением пиная мыском кроссовка чьи-то небрежно брошенные на лестничную площадку окурки. Джисон облегченно улыбается, чувствуя, как изъедающая его тревога окончательно уходит, уступая место спокойствию и чувству безопасности. Теперь он рядом со своими близкими, и его точно никто не посмеет тронуть. Пак молча стоит в прихожей возле небольшого комода, куда его поставил на ноги Ченлэ, и ничего сделать не успевает, как Чжон по-хозяйски стягивает с него куртку, вешая на крючок и ласково ерошит его и без того растрепанные рыжие волосы, натянуто улыбаясь. Джисон чувствует, что с Ченлэ явно что-то не так, что он говорит будто через силу и совсем не улыбается, разве что наигранно и неправдоподобно, пытаясь создать иллюзию того, что у него все в порядке.       С Чжоном определенно произошло что-то за этот небольшой промежуток времени, и Джисон больше всего страшился того, что причиной перемены настроения мятноволосого соседа являлся он. — Ты хочешь кушать, Сон~ни? — мягкий голос Джемина вырывает Пака из прострации, заставляя обратить внимание на происходящее. — Нет, спасибо, — тихо роняет Джисон, опуская рыжую макушку вниз и нервно перебирая костлявые пальцы. — Тогда идите в комнату, думаю, вам нужно побыть вдвоем, — Нана улыбается привычной широкой улыбкой и ласково треплет Пака за впалую щеку, вызывая у того ответную улыбку.       Ченлэ, будто по команде, тут же хватает Джисона за запястье, мгновенно утягивая в небольшую спальню джеминовской квартиры, с грохотом захлопывая за ними деревянную светлую дверь. Пак мимолетно оглядывается по сторонам, цепляясь взглядом за мелочи, которые были, определенно, в стиле Джемина: слегка приоткрытые розоватые жалюзи, широкая кровать, постель которой представляла собой небрежно свернутый черный комок; развешанные на однотонных цветных стенах полароидные фото, куча каких-то наклеек со сделанными заметками и раскрытый чемодан, который Джемин так и не успел разобрать, в спешке бросив на выцветшем паркетном полу небольшой уютной спальни. — Здесь так мило, — зачарованно выдыхает Джисон, останавливая взгляд на небольшой прикроватной тумбочке, на которой красовался небольшой розовый светильник в виде фламинго, поджавшего ногу. — Вполне, — тихо отвечает Ченлэ, нервно закусывая губу и резко отворачиваясь в сторону замызганного окна, лишь не смотреть на этот яркий светильник, цвет которого ему отдаленно напоминает капли свежей пролитой крови. «Айщ, вообще с ума сошел?! Ты что творишь, придурок?! Быстро»…       Чжон мучительно зажмуривается, и не контролируя себя, с силой зарывается дрожащими пальцами в мятные волосы, яростно стискивая их до режущей боли. В голове нарастающим гулом отдается звук выстрела, рассеиваясь изнутри по его черепной коробке и давя на виски. — Ченлэ? Ты в порядке? — Джисон обеспокоенно приподнимает лицо Чжона, заключив его в свои холодные ладони и нежно поглаживая выпирающие скулы большими пальцами. — Я… Я… Нет, — внезапно громко всхлипывает Ченлэ, не в силах больше держать внутри накопившую, пожирающую боль, с которой он совсем ни с кем не мог поделиться.       Он устал быть сильным. Слишком много Чжон пережил за эти несколько дней, слишком долго сдерживал себя перед окружающими, слишком долго копил в себе все переживания и безжалостно пожирающие его мысли. Может быть, это отчасти неправильно выплескивать все на Джисона, которому было не менее плохо и который пережил самый настоящий кошмар, но он был единственным, кому Ченлэ мог рассказать все, что угодно, единственным, кому Ченлэ доверял на все сто процентов. Пак стоит в немом изумлении, шокированно рассматривая дрожащего Ченлэ, который впервые по-настоящему плачет перед ним навздрыд, сгибаясь пополам и сжимая зубы до скрипа от переполняющей его боли. — Малыш, ты чего? Ты… Говори, что угодно, — торопливо бормочет Джисон, притягивая Ченлэ к себе и растеряно обнимая его, беспорядочно поглаживая бледными ладонями часто вздымающуюся от рыданий спину, устало прижавшегося к нему парня. — Мне так было хреново, Джисон… Тебя увозили туда, а я стоял, стоял как истукан и ничего сделать не мог, — с отвращением выплевывает Чжон, яростно прижимая рыжего Пака к себе, до побеления костяшек стискивая руками его худощавое, облаченное в больничную пижаму, тело, будто боясь, что он снова куда-то исчезнет. — Я ничего не мог сделать, совсем ничего и эта беспомощность… Так ненавижу её, — хриплый голос Ченлэ срывается на едва различимый шепот, который Джисон с трудом улавливает, успокаивающе поглаживая Чжона холодной ладонью по напряженной шее, спускаясь чуть ниже лопаток и возвращаясь обратно. — Ты же не виноват, ты ничего не мог поделать, — Пак мягко улыбается, смаргивая прозрачные слезы, застывшие на границах глаз, и нежно целуя Ченлэ в мокрую соленую щеку. — Я испортил… Все испортил… Я не сдержал обещание, — громкий, надрывный плач вырывается из груди Чжона, эхом отскакивая от стен комнаты и вливаясь в уши Джисона, заставляя того старадальчески съеживаться, до режущей боли зажмуривая глаза. — Я всегда все порчу, — обреченно вздыхает Ченлэ, зарываясь мокрым от слез носом в подрагивающее костлявое плечо Пака. — Не говори, глупостей, пожалуйста, — сердито отвечает Джисон, слегка отстраняясь от Чжона и вновь заключая бледное лицо Ченлэ в свои ладони, ласково поглаживая большими пальцами его выпирающие скулы.       Чжон молчит, судорожно соображая, как сказать Паку о том, что он убил человека, потому что держать внутри такое был больше не в силах. Так хочется выплеснуть все, до самой последней капли, чтобы ничего не сковывало железными тисками его душу, чтобы ему тоже стало, наконец, легче. — Джисон, я… — Ченлэ запинается, машинально отодвигаясь от Пака и нервно закусывая нижнюю, и без того искусанную, губу. — Я… Чжон мысленно проклинает себя, понимая, что не сможет сказать то, что, наверное, должен. Он просто не сможет выдавить из себя эти три слова, потому что, оказывается, это намного тяжелее, чем Ченлэ мог себе представить. Особенно, когда Джисон так выжидательно-тревожно смотрит на него, выворачивая всю душу наружу своим пронзительным взглядом. — Я выстрелил в отца. Не совсем полная, но правда. Остальное, все же, Паку пока знать не обязательно.       Джисон шокированно распахивает карие глаза, неверяще рассматривая мятноволосого, вечно добродушного и веселого соседа, глядя на которого, никогда и не подумаешь, что он действительно мог в кого-то выстрелить. Но… Ченлэ правда сделал это ради него? Откуда у него, черт возьми, пистолет? И что Джисон о нем еще не знает? Хотя, абсолютно не имеет значения, потому что Пак его любит абсолютно так же и любить никогда не перестанет. — Ты… Ты убил его? — осторожно спрашивает Джисон, по-собственнически притягивая Ченлэ обратно к себе и утыкаясь холодным носом в пушистую макушку парня. — Нет. Просто… Выстрелил в ногу, чтобы забрать некоторые документы, твой телефон и узнать, где тебя держат, — скороговоркой шепчет Чжон, нервозно стискивая широкую больничную рубашку Джисона своими длинными пальцами, иногда машинально вцепляясь в его плечи. Ченлэ резко замолкает, замирая в объятиях Пака, который был, определенно, шокирован внезапным признанием Чжона. Неполным признанием. Но оставшуюся правду Ченлэ не может сказать пока что, она каким-то слипшимся комком застывает у него в горле, не двигаясь дальше. У Джисона внутри все сжимается и в голове до сих пор не укладывается, на что Чжон готов пойти ради него. Ради него он действительно едва ли не пристрелил собственного отца. «Заслуживаю ли я его?»       Паку хочется стиснуть Ченлэ в объятиях крепко-крепко, чтобы он выкинул все изъедающие мысли из своего разума, хочется прижимать его к себе и бесконечно целовать, целовать до потери сознания, до черноты в глазах, до остановки сердца, целовать так, как в последний раз, так, как будто это их последняя встреча. Хочется выразить ему всю свою любовь, которая заполняет Пака до основания, выплескиваясь через края. Хочется целую ночь шептать ему на ухо о том, как он его любит и по-настоящему дорожит им.       Прижимать к потрескавшимся стенам, крепко стиснув тонкие запястья. Касаться губами, целовать бесконечно долго и влажно, ведя ожесточенную борьбу своими чувствами. Целовать до последней капли кислорода, кусая друг друга до крови. Медленно скользить бледными ладонями по бархатной прозрачной коже, оставляя едва заметные красные следы. Дать поглотить себя окончательно этому безумию. Просто… Любить? — Мне кажется, что порой я просто не заслуживаю тебя, — обреченно вздыхает Джисон, хватая Ченлэ за запястье и утягивая на джеминовскую кровать. — Я так тебя люблю, Сон~ни, — судорожно шепчет Чжон, осторожно переворачивая Пака на спину и нависая над ним сверху, расставив руки по бокам от его головы. — Не говори ерунды, прошу. — Я тоже люблю тебя, Ченлэ, — тихо отвечает Джисон, рассматривая прищуренными карими глазами бледное красивое лицо Чжона. «Любить»…       Пак внезапно подается вперед, обхватив руками длинную шею Ченлэ и сталкиваясь своими потрескавшимися губами с его кроваво-бледными, жадно и несдержанно целуя, зарываясь дрожащими пальцами в мятные растрепанные волосы. Чжон перехватывает костлявые запястья Джисона, заводя его руки над головой, вдавливает в мягкую кровать и целует, яростно целует, целует глубоко и пошло, очерчивая языком контур его пухлых губ, оставляя мокрый след, отчего у Пака начинает кружиться голова и живот становится тяжелее раз в двести. Внутри — самая настоящая буря, нестерпимое желание быть еще ближе, насколько это возможно, желание заполнить друг друга до самого основания. Каждым касанием безумно хочется высказать все свои эмоции, хочется показать все свои переполняющие изнутри чувства. Кажется, словно крышу окончательно сносит, стоит Ченлэ открыть глаза и наткнуться затуманенным взглядом на взмокшего, тяжело дышащего Джисона, который по привычке закусывает пухлые губы и доверчиво смотрит на Чжона своими оленьими горящими глазами. Ченлэ ослабляет хватку и неторопливо скользит широкой ладонью по худощавому телу Джисона, который послушно выгибается навстречу, растягивая губы в едва заметной улыбке, прикрывая искрящиеся карие глаза и протягивая освобожденную руку к мятной челке Чжона, зачем-то убирая её со лба.       Сорвать эту бесформенную рубашку к чертям, вжимать в небрежно расправленную кровать, скользить обветренными губами по бледной коже, оставляя влажные следы и крепко стискивать выпирающие ребра тонкими пальцами, оставляя синие отметины. Джисон судорожно выдыхает, когда Ченлэ нежно целует его в ямку между плечом и шеей, мимолетно поднимает на Пака свой затуманенный взгляд, улыбается совершенно иначе, и вновь впивается разгоряченными губами в чувствительную кожу парня, оставляя красные пятна своей несдержанности и медленно опускается мокрыми, рваными поцелуями вниз. Любить. Умирать от любви. Жить ею. Отдавать всего себя без остатка, погружаясь с головой в это безумие.       Пак до побеления костяшек вцепляется в край тонкой кофты Ченлэ, нетерпеливо стягивая её и откидывая куда-то в сторону, дезориентировано хватаясь вспотевшими ладонями за обнаженные плечи Чжона, притягивая его к себе и вжимаясь всем своим телом в тяжело дышащего парня. Ченлэ с грубой нежностью сминает своими губами податливые, искусанные губы Джисона, беспорядочно поглаживая пальцами его впалые щеки, спускаясь на шею и возвращаясь обратно. Кожа будто плавится от рваных прикосновений Чжона, заставляя податься вперед и обвить ногами его торс, скрестив на пояснице, заставляя нетерпеливо углублять поцелуй, пошло сплетаясь своим языком с языком Ченлэ, яростно сопротивляясь друг другу и танцуя какой-то дикий танец, пытаясь перебороть друг друга, словно от этого зависит целая жизнь. Прижимай к себе, вдавливай в матрац, целуй, целуй так, как никогда в жизни, целуй, будто в последний раз, целуй глубоко и ненасытно, целуй до звездочек в глазах… Просто целуй, потому что любишь. Джисон утыкается носом во взмокшую шею Ченлэ, яростно вцепляясь пальцами в спину парня, впиваясь коротко стриженными ногтями в тонкую кожу и оставляя красные полосы на разгоряченном теле. — Сверху или снизу? — насмешливо выдыхает на ухо Джисону Чжон, отчего Пак мгновенно покрывается миллионами дурацких мурашек от обжигающего, несвойственно низкого голоса Ченлэ. — Иди ты, — фыркает Джисон, демонстративно закатывая глаза и слабо ударяя ладонью в плечо нависшего над ним Чжона. — Значит, снизу, — нахально смеется Ченлэ и вновь жадно целует покрасневшего Пака, не давая ему и слова в ответ сказать, кусает за нижнюю губу и довольно улыбается в поцелуй, скользя руками по податливому телу парня и останавливаясь на резинке больничных штанов, будто невзначай спуская одну ладонь и сжимая сквозь полосатую ткань напряженное бедро Джисона.       Чжон отстраняется от мягких губ Пака, нежно целуя его в подбородок и спускаясь ниже, чертя языком мокрую дорожку на бледной шее Джисона, цепляя влажными губами выпирающие ключицы, выгибающегося навстречу его ласкам парня, который со вздохом кусает себя за нижнюю губу, то и дело зажмуривая свои темные карие глаза. — Сон~ни, ты точно уверен? — взволнованно спрашивает Ченлэ, ласково целуя цепляющегося за него Пака в покрытый испариной лоб и едва заметно улыбаясь. — Я люблю тебя, — тихо шепчет Джисон в ответ, мимолетно целуя Чжона в приоткрытые губы и нежно поглаживая ладонями вспотевшую шею Ченлэ, слегка затрагивая пальцами острый подбородок. — Все будет хорошо, Сон~ни.       Срывать остатки одежды, жадно перехватывать губы друг друга, яростно сжимать бедра тонкими пальцами, заполнять до основания, вышибая все оставшиеся мысли из головы, оставлять короткие поцелуи по всему телу, слушать тихие вздохи друг друга, слушать неразборчивый шепот и вновь сталкиваться губами, намертво сплетаясь с друг другом и беспорядочно сжимая ладонями тонкую простынь.

***

03th. November, 2019 09:15a.m., Saedaemun-gu district       Джемин, ещё не до конца разлепив глаза, медленно выходит из небольшой гостиной, цепляясь за дверные косяки и недовольно ворча себе из-за этого под нос. Остановившись возле закрытой двери его спальни, в которой он разместил вчера Ченлэ и Джисона, На буравит задумчивым взглядом светлое дерево, раздумывая о том, стоит ли ему зайти. Любопытство, а вместе с ним какое-то смутное волнение одерживает верх, и Джемин осторожно приоткрывает дверь, просовывая свою взлохмаченную розовую макушку вовнутрь. Одного взгляда, на беспорядочно разбросанную по комнате одежду и двух обнаженных парней, свернувшихся под большим черным одеялом, Нане абсолютно достаточно, чтобы понять, что он здесь явно третий лишний. Неразборчиво фыркнув себе под нос и растянув губы в довольной улыбке, Джемин закрывает дверь спальни и бредет на кухню, с которой уже чем-то вкусно пахло. — Айгу, ты уже здесь, — удивленно произносит На, с улыбкой рассматривая широкую спину Юты, который над чем-то колдовал у плиты. — Доброе утро, — Накамото улыбается привычной широкой улыбкой, даже не разворачиваясь в сторону Наны и продолжая что-то сосредоточенно перемешивать. — Что ты готовишь? — Джемин заинтересованно заглядывает Юте через плечо, пытаясь рассмотреть, что он пытается приготовить с утра пораньше. — Отойди, пока тебе не брызнуло в лицо, — фыркает Накамото, сосредоточенно перемешивая овощи на скворчащей сковороде. — Не брызнет, — отмахивается На, вновь назойливо заглядывая Юте под руку, едва ли не влезая лицом в сковороду. — Айщ! — Джем, я же сказал, брызнет! Куда ты лез? — раздраженно рявкнул Накамото, когда Джемину все-таки попала куда-то на щеку капля раскаленного масла. — Отстань! — обиженно бурчит Нана, схватившись за лицо, пронзившее неприятной, жгучей болью. — Сильно больно? — Юта мгновенно смягчается, осторожно хватая теплыми ладонями холодные руки Джемина, которыми он закрывает лицо, и тянет на себя, заставляя приоткрыть свою покрасневшую щеку. — Вроде не смертельно, — Накамото заразительно улыбается, ласково ткнув надувшегося На в кончик слегка вздернутого носа. Джемин от такого мимолетного жеста Юты краснеет еще больше, чем от масляных брызг и, фыркнув что-то непонятное, отходит подальше, усаживаясь по-турецки на табуретку и вновь уставившись на широкую спину отвернувшегося Накамото немигающим взглядом. Нане очень хочется что-то сказать, но он даже понятия не имеет, с чего начать, и поэтому продолжает мучительно молчать, нервно сжимая пальцами край растянутой белой футболки с каким-то дурацким принтом. — Ну говори уже, хватит терзать свою одежду, — внезапно выдает Юта, немного шокируя Джемина, к которому он даже не поворачивался, все так же готовя какую-то непонятную смесь. Понимая, что глупые вопросы Накамото лучше не задавать, Нана решает высказать то, что давно терзает его душу. — Я ушел тогда с больницы, потому что не мог переносить того, как обращаются некоторые врачи с пациентами. Мне… Мне это было неприятно, — скороговоркой выдает Джемин, молясь, чтобы Юта дослушал его до конца. — Я ушел не из-за тебя, — тихо добавляет он, опуская глаза в пол и резко замолкая. — Поэтому ты перестал отвечать на мои звонки и написал о том, чтобы я забыл тебя? — жестко отвечает Накамото, раздраженно прищуривая темно-карие глаза и буравя тяжелым взглядом свернувшегося в комочек Нану. — Ты мне еще в больнице дал понять, что я тебе просто лучший друг, что ты так влюблен в Джено, я смирился с этим, но потом ты просто меня кинул, Джемин! Разве не так это было? — от каждого, пропитанного ледяным холодом, слова Юты, Нана сжимается еще сильнее, зажмуривая глаза. Каждая его фраза — словно хлесткая пощечина, от которой звенит в голове и на глаза наворачиваются слезы. Но Накамото абсолютно прав в том, что Джемин поступил слишком отвратительно по отношению к нему и он абсолютно прав, обвиняя его в том, что На сделал. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. — Я отвратительно поступил тогда, но ушел не из-за тебя. Я знаю, я мразь, каких еще поискать надо, и я до сих пор не знаю, почему ты помог мне, — безэмоционально произносит Джемин, боясь смотреть в пронзительно изучающие его глаза Накамото. — Зачем? — Я просто не злопамятный, Джем, — равнодушно бросает Юта, снимая сковородку с плиты и выключая газ. — Только я не понимаю, как можно так просто бросать кого-то. — Прости меня, — тихо произносит Нана, сползая со стула. — Хотя я бы себя не простил, потому что не заслужил, — Джемин злится на свои чертовы эмоции, из-за которых у него на глазах выступают соленые слезы, которые он тут же смаргивает прочь. На душе слишком тяжело и Нана до сих пор не понимает, зачем Накамото помог ему после всего произошедшего. Хотя, с того времени, как он работал санитаром в больнице, многое изменилось и На не исключение. — Не реви, Джемин, что было, то прошло, — устало говорит Юта, по-хозяйски перекладывая непонятную смесь из овощей и мяса в тарелки. — Я не злюсь на тебя, все в порядке. Нана подрывается с места, поступая так, как поступил бы именно он, в своем стиле, проще говоря. Джемин врезается в спину Накамото, крепко обвивая его торс тонкими руками и утыкаясь носом куда-то в шею. — Прости меня, пожалуйста, — упрямо повторяет На, стискивая в своих объятиях замершего от неожиданности Юту. — Нана, давай просто забудем, что произошло между нами, окей? — Накамото разворачивается в кольце рук Джемина и кладет ладони ему на плечи, мягко улыбаясь. Он правда уже давно не злится на него, давно простил и совсем не хочет вспоминать, что было раньше. — Ты серьезно сейчас что ли? — непонимающе спрашивает На, рассматривая прищуренными глазами донельзя спокойное лицо Юты, которое абсолютно ничего не выражает. — Я уже все сказал, Джем. Как там говорят? Давай начнем все заново, да? — Наверное именно это и говорят, — вздыхает Нана, пытаясь скрыть облегчение, поглотившее его с ног до головы. — Вот и отлично, — Юта по-доброму обнимает худенькое тело Джемина в ответ, притягивая его к себе и утыкаясь носом в растрепанные розовые волосы.

***

03th. November, 2019 10:05a.m., Saedaemun-gu district       Ченлэ медленно приоткрывает веки и тут же расплывается в довольной улыбке, скользя изучающим взглядом по умиротворенному лицу Джисона, который доверчиво прижимается к Чжону, закинув одну руку на его талию, а другую подложив под щеку. Ченлэ до сих пор не верится, что они действительно вдвоем, что им больше никто не препятствует быть вместе. Про то, что ему стоит закончить школу, Чжон уже совсем забыл и думал об этом в самую последнюю очередь. Хотя, единственное, что омрачало его настрой — это засевшая назойливым червячком где-то в подсознании мысль о том, что совершенное им преступление не может остаться безнаказанным и рано или поздно его все равно найдут. Раздраженно цокнув, Ченлэ крепко зажмуривается, перемещая прохладную ладонь на мерно вздымающуюся спину Джисона, сильнее прижимая его к себе и утыкаясь носом в растрепанную рыжую макушку. — Ты уже проснулся? — сонно бурчит Пак куда-то в район груди Чжона, ласково поглаживая длинными пальцами его слегка прогнутую поясницу, по которой скользили тонкие солнечные лучи. — Айщ, прости, если разбудил, — виновато отвечает Ченлэ, осторожно целуя слабо улыбающегося Джисона в кончик вздернутого носа. — Все нормально, — Пак улыбается еще шире и, с наслаждением вздыхая, крепко обнимает Чжона за шею, прижимаясь своей щекой к мятному виску Ченлэ. — Сон~ни, ты… Ты в норме? — тихо спрашивает Чжон, скрепив ладони на обнаженной пояснице Джисона и медленно лаская пальцами его выпирающий позвоночник. — Айщ, не задавай мне подобных вопросов, — смущенно фыркает Пак, мгновенно заливаясь краской и рывком принимая сидячее положение, вырываясь из кольца рук Ченлэ. Джисон встать не успевает, как тут же падает обратно, краснея, чем самый спелый помидор, и резко ныряет под теплое одеяло, нервно покусывая нижнюю губу. — Слушай, Ченлэ, а… Ну где… В общем, куда ты дел это, — Пак сконфуженно замолкает, с преувеличенным интересом рассматривая свои длинные пальцы, с силой сжимающие простынь. — Ты хотел сказать, куда я дел твои трусы? — серьезно спрашивает Ченлэ, игриво вздернув одну бровь и приняв какую-то странную модельную позу. — Да черт тебя побери, Ченлэ! — едва ли не взвывает Джисон, закрывая дрожащими ладонями горевшее от стыда лицо. — Ну так вот они, — больше не в силах сдерживаться, Ченлэ заливается привычным дельфиньим смехом, поднимая черные боксеры Пака с пола и демонстративно вешая их на указательный палец. — Да иди ты, — недовольно бурчит Джисон, вырывая свой элемент нижнего белья и возвращая его на положенное место. — Я на кухню.       Внутри Пак просто сгорает от смущения и раздражения из-за глупых словечек Ченлэ, которые вечно вгоняют его в краску, заставляя чувствовать себя, как минимум, неловко. Но хоть и Чжон шутит порой совсем по-дурацки, Джисон знает, что он будет безумно скучать без всяких фразочек. Будет безумно скучать, если Чжон вновь куда-то пропадет. По коже пробегает какой-то холодок, и Пак ежится от неприятного чувства, заполняющего его изнутри. Он не отпустит больше Ченлэ никуда, потому что просто действительно сойдет с ума, если их вновь разлучат. После данного происшествия, которое дико шокировало их обоих и что-то переменило в их сознании, Джисон абсолютно точно осознал, что иметь возможность обнять любимого человека в любую минуту — это такая роскошь. Порой, жизнь разлучает людей для того, чтобы показать им, насколько они важны друг для друга. «Когда уходите на пять минут, Не забывайте оставлять тепло в ладонях. В ладонях тех, которые вас ждут, В ладонях тех, которые вас помнят»… Омар Хайям — Ты же ушел на кухню, — удивленно улыбается стоящий возле окна Ченлэ, когда внезапно чувствует теплые, шершавые ладони на своем теле и мягкие губы на своей длинной шее. — Я не дошел туда, — со смешком отвечает Джисон, обвивая тонкими ладонями торс Чжона и нежно утыкаясь носом в аккуратное ухо Ченлэ. — Знаешь, ты так изменился с первого дня нашего знакомства Сон~ни, — тихо произносит Чжон, откидывая голову на худощавое плечо Пака, крепко обнимающего его со спины. — Это ты меня изменил, — Джисон улыбается, медленно скользя носом по щеке Ченлэ и ласково целуя его в выпирающую скулу, вызывая ответную улыбку парня. Чжон осторожно разворачивается в кольце рук Пака, заключая его аккуратное лицо в свои прохладные ладони и подается вперед, мягко целуя Джисона в лоб, вызывая у того какие-то дурацкие мурашки.

***

03th. November, 2019 01:27p.m., Saedaemun-gu district — Очень вкусно, спасибо, — довольно бурчит с набитым ртом Джисон, старательно пережевывая пожаренные Ютой овощи с мясом. — На здоровье, — Накамото улыбается, подкладывая ему в тарелку еще немного еды. — Тебе нужно больше кушать, ты совсем похудел за эти несколько дней, — Джемин ласково треплет Пака за рыжие волосы, спуская руку ему на плечо и несильно сжимая, словно в качестве какой-то поддержки. — Вы меня уже закормили за утро, — смеется Пак, отодвигая вновь заполненную пищей тарелку в сторону. — Я скоро так лопну. Джемин заразительно смеется, крепко обнимая Джисона за шею со спины, устраивая свой острый подбородок на его макушке и с наслаждением вздыхая. Для Наны Пак стал кем-то вроде милого младшего брата, и он действительно сильно скучал по нему, когда уехал в другой город, за что долго винил себя. В голове На до сих пор не укладывается, как он мог так просто оставить этого ребенка, просто бросить в одиночестве на тот момент? «Только я не понимаю, как можно так просто бросать кого-то» «Но я ведь вернулся», — будто оправдываясь, мысленно отвечает Джемин возникшему в подсознании голосу Юты, чувствуя себя ужасно жалко.       Однако, Нана знает, что его внутренние оправдания глупы и не значат, собственно, ничего. Знает, что себя он не простил бы за подобные вещи, и не имеет значения, что его уже простили за безрассудно совершенные ошибки. Очень хочется повернуть время вспять, вернуться в прошлое, не делать того, о чем будет жалеть впоследствии. Впрочем, того, что было не вернуть, свои оплошности уже не исправить. Может, когда-нибудь, Джемин сможет избавиться от терзающего его чувства вины, но точно не сейчас. — Мне нужно съездить к себе на квартиру. Поедешь со мной? — звонкий голос Накамото выдергивает Нану из своих мыслей, заставляя возвратиться в реальность. — Да, хорошо, — на автомате отвечает Джемин, взъерошивая свои розовые волосы и тяжело вздыхая.       Нана медленно спускается по ступеням грязного подъезда, недовольно рассматривая кривые надписи и дурацкие рисунки на стенах, вновь размышляя о чем-то своем. Почему-то желание ехать куда-то окончательно пропало, но отказаться он уже не может, потому что будет стыдно перед Ютой. — Йа, ну чего ты так медленно плетешься? — перед Джемином внезапно возникает раздраженный Накамото, заставляя того испуганно отшатнуться назад. — Идем быстрее, — Юта бесцеремонно хватает несопротивляющегося На за тонкое запястье, торчащее из-под дутого рукава куртки и тянет за собой, заставляя его едва ли не бежать за собой. Джемин машинально зажмуривает глаза от нахлынувшего дневного света, когда они выскакивают из подъезда на улицу. От осеннего пронизывающего ветра На ежится, пряча свое лицо в широком воротнике длинной черной куртки так, что видно только его глаза — черные и блестящие. — Холодно? — тихо спрашивает Юта, рассматривая сжавшегося Джемина, который в этой огромной куртке кажется совсем худющим и каким-то болезненно бледным. — Немного, — улыбается Нана, поспешно шагая за быстро идущим Накамото, который торопится на станцию метро. — Дурацкая погода. Такое солнце, но так холодно, — отмечает Джемин, исподлобья разглядывая знакомые улицы. «Похоже на меня», — мысленно добавляет Нана, задумчиво закусывая губу. Похоже, потому что чаще всего снаружи он так же светится, как это самое солнце, но внутри так холодно и как-то грустно, и кажется ему, что совсем один в этом мире. Джемин изумленно вскидывает голову, когда чувствует, что его ледяную ладонь крепко сжимают, переплетая между собой пальцы. — Во-первых, ты идешь медленнее, и я не хочу, чтобы ты терялся. Во-вторых, ты сам сказал, что тебе холодно, — быстро тараторит в оправдание Юта, не давая удивленному Нане сказать и слова. — Вот и отлично, идем, поедем лучше на такси, — Джемин заторможенно кивает, и послушно семенит за Накамото, который тянет его за собой к ярко-оранжевой машине. «Значит… Я правда все еще нужен ему?» «Стоит ли отказываться в этот раз, если меня уже ничего не держит?»

***

03th. November, 2019 03:34p.m., Yonsan-gu district — Отлично, нам туда, — Юта с наслаждением вдыхает свежий воздух, шагая по знакомой улице. — Тут красиво, — зачарованно произносит Джемин, хрустя разноцветными листьями, которых под ногами было великое множество и рассматривая цветные граффити на кирпичных стенах домов. Эта улица выглядела так, словно они переместились прямиком в какие-нибудь девяностые, это место будто застряло в прошлом и, кажется, когда идешь, время тоже останавливается, не двигаясь дальше. Здесь пустынно и тихо, людей особо не встретишь, изредка машины нарушают эту чарующую тишину. Отсюда совсем не хочется уходить, хочется сидеть на причудливой деревянной лавке и смотреть, как кучевые облака бегут по небу, смотреть, как день сменяет ночь, и наслаждаться неторопливым течением жизни. — Кусо*, — злобно выплевывает Юта что-то на родном японском, резко застывая на месте. — Что ты сейчас сказал? — недоуменно спрашивает Джемин, останавливаясь за Накамото, настроение которого внезапно изменилось.       Юта ничего не отвечает, лишь разворачивается обратно, грубо хватая Нану за костлявое запястье и рывком утягивая за угол расписанного различными рисунками дома. Джемину кажется, будто из груди весь воздух вышибают, когда Накамото, не рассчитав свои силы, впечатал его в стену, неожиданно закрывая широкой ладонью рот и наклонившись настолько близко, что их носы соприкасались. — Там Сеульская полиция, — торопливо шепчет Юта, внимательно смотря в не на шутку испуганные темные глаза Джемина, которые бешено бегают по сторонам, будто не зная, на чем сфокусироваться. — Слышишь, Джем? Ты сейчас осторожно уйдешь отсюда, а я выйду к ним. Все равно… Все равно это за мной, — горько усмехается Накамото, ослабляя хватку и убирая руку с напряженного лица На. Нана шокированно приоткрывает рот, рассматривая криво улыбающегося Юту и отрицательно качает головой, нервно вцепляясь дрожащими пальцами в ворот пальто Накамото. Он не сможет просто трусливо уйти, бросая его здесь после всего, что Юта для него сделал. Не сможет вновь бросить его в трудную минуту, просто сбегая, потому что совсем не по-человечески это и Накамото все равно для На до сих пор много значит. Вновь оставит Джемин не сможет его, потому что невидимые нити привязанности уже крепко связали их обоих, и хоть тогда На просто сбежал, пытаясь вычеркнуть Юту из своей жизни, он знает, что они все равно думали друг о друге все это время, все равно вспоминали, может даже невзначай. — Я не уйду, — твердо отвечает Нана, опуская глаза и пытаясь не встречаться с пристальным взглядом Накамото. — Джемин, ты сейчас же уйдешь! — сердито шепчет Юта, недовольно хмуря брови и случайно приближаясь к лицу На. — Джем, я тебе сказал… — Юта, я никуда не уйду, понятно?! Я не брошу тебя снова, ясно? — яростно выплевывает Нана, по-настоящему разозлившись на парня. — Я не настолько мразь, — еле слышно добавляет он, тяжело вздыхая. — И вообще, лучше уйти, пока…       Джемин изумленно распахивает свои глубокие темные глаза, когда неожиданно чувствует, как его дрожащие губы накрывают другие, холодные и обветренные, настойчиво целуя. В голове самая настоящая пустошь, и Нана ничего не придумывает больше, кроме как осторожно обнять улыбающегося в поцелуй Накамото за длинную шею, зарываясь тонкими пальцами в его красные волосы. Абсолютно наплевав на все принципы, На прикрывает глаза, не обращая внимания на жалящий ветер, который пребольно режет лицо, потому что на душе отчего-то стало как никогда тепло. Губы жадно сминают губы, перехватывая друг друга, иногда слегка отстраняясь, а потом снова сливаясь в единое целое и ведя какой-то танец, понятный только им одним. — Ты… Зачем? — судорожно шепчет Нана, нехотя отрываясь от податливых губ Юты и смущенно опуская взгляд в землю, с преувеличенным интересом рассматривая втоптанные в грязь листья. — Просто так, — легко отвечает Накамото, расплываясь в привычной широкой улыбке. — Теперь уходи, Джемин. Пожалуйста. Нана вновь отрицательно мотает головой, с силой вцепляясь ледяными пальцами в предплечья Юты, которые были скрыты под тканью теплого пальто. Он никуда не уйдет. Пускай Накамото пытается его отправить прочь, Джемин твердо решил, что будет стоять здесь до последнего, потому что либо они уходят вместе, либо не уходит ни кто. «Зачем вообще Бог познакомил нас, если нам не суждено быть вместе» — Уходи, — глухо повторяет Накамото, сбрасывая с себя руки Наны и отходя в сторону, намереваясь выйти из своего укрытия. — Нет, — Юта слабо улыбается, когда чувствует, как На хватает его за запястье и разворачивает обратно, просительно заглядывая в ничего не выражающие глаза Накамото. — Прощай, Джемин, — Нане хочется волком выть, когда из его ослабевших пальцев выскальзывает рука Юты, оставляя после себя какое-то странное тепло, которое совсем не хочется терять. «Я не хочу терять его во второй раз»       Накамото искривляет губы в какой-то измученной гримасе, когда в него сзади внезапно врезается Джемин, который крепко обвивает его торс своими тонкими руками, прижимая к своему дрожащему телу. Он понимает, что не сможет донести до упрямого Джемина то, что ему надо бежать и при том, очень срочно, потому что полицейские не идиоты, и скоро найдут их так называемое убежище. Очень глупо было сюда приезжать, не подумав о всех возможных последствиях, хотя, если это было предначертано судьбой, то все равно, рано или поздно случилось бы. Именно поэтому Юта не видит смысла куда-то бежать, скрываться, потому что от закона не убежишь и думать надо было раньше, прежде чем оставлять свой врачебный пост ночью, бросая всех пациентов на произвол судьбы. — Джем, я тебе сказал… — Это Сеульская полиция, руки за голову! Джемина грубо отбрасывают в сторону, и он, не удержавшись на ногах, падает на холодную землю, больно ударяясь копчиком. Нана застывает на месте, с ужасом рассматривая донельзя спокойное лицо Юты, руки которого заводят назад и заключают в металлические наручники. В голове пойманной птицей бьется мысль, что «надо что-то сделать», но На ничего не может придумать, потому что их окружают полицейские, лишая возможности куда-то сбежать. — Вы покинули свой врачебный пост без предупреждения. Во время вашего отсутствия скончался один из пациентов, — жестко отчеканивает высокий мужчина, вероятно, возглавляющий группу полицейских. — Вы арестованы и, вероятно, вам дадут тюремный срок за подобное нарушение правил. Лицо Юты резко белеет, принимая какой-то мертвенно-бледный оттенок. Накамото покорно кивает, соглашаясь с вынесенным ему вердиктом, понимая, что действительно наломал дров. «Но я ни о чем не жалею»       Не жалеет, хотя бы потому, что спас невинного подростка от жуткой участи. А еще встретил Джемина, о чем тоже не жалеет, потому что до сих пор любит его и давно простил уже, не в силах ненавидеть этого милого парня с яркими розовыми волосами и черными искрящимися глазами, в которые, кажется, спустилась целая Вселенная. За то, что произошло — Юта ответит и готов платить столько за этот поступок, сколько будет положено. — Уводите его, — раздраженно фыркает полицейский, небрежно толкая Накамото в плечо, по направлению к машине. Нана, не в силах вымолвить и слова, молча бросается вперед, расталкивая удивленных стражей порядка, и с силой вцепляется в локоть Юты, сжимая его до побеления костяшек. Почему он снова теряет близких? Почему всю свою жизнь Джемин теряет тех, кто окружает его, тех, кто ему так дорог? С каждой новой потерей Нану все больше заполняет безысходность, от которой хочется просто на стенку лезть, хочется кричать, срывая голос до хрипоты, хочется исчезнуть из этой жизни прочь. Ах, да, ему, конечно, говорят все: время лечит и все такое, что со временем смиришься с тем, что так происходит… Но нет, ни черта не лечит. Джемину никогда не помогало. «А время — оно не лечит. Оно не заштопывает раны, оно просто закрывает их сверху марлевой повязкой новых впечатлений, новых ощущений, жизненного опыта. И иногда, зацепившись за что-то, эта повязка слетает, и свежий воздух попадает в рану, даря ей новую боль… и новую жизнь… Время — плохой доктор. Заставляет забыть о боли старых ран, нанося все новые и новые… Так и ползем по жизни, как ее израненные солдаты… И с каждым годом на душе все растет и растет количество плохо наложенных повязок»… Эрих Мария Ремарк. — Не мешайся, — Нану вновь отталкивают в сторону, хватая Юту под руки с двух сторон и таща прочь к полицейской машине.       Джемин вздрагивает, когда понимает, что по его лицу стекают соленые слезы, которые капают ему на теплую куртку. Кажется, его в который раз просто окунули в грязь, смешивая с ней и втаптывая в эту вонючую жижу. На удивленно распахивает блестящие глаза, когда Накамото внезапно останавливается, поворачивая голову к застывшему, словно столб, Нане, нервно перебирающего собственные пальцы. — Ваташи ва мада аната о айщитемасу, Джемин~а, — тепло улыбаясь, произносит Юта на прощание, прежде чем его уводят окончательно. Когда Накамото уже увозят прочь отсюда, Нана продолжает тупо стоять на месте, буравя пустым взглядом место, где Юта сказал ему в последний раз что-то на японском языке, что-то, что непременно должно быть важным для них обоих. В голове, словно наяву до сих пор стоит профиль улыбающегося Накамото, и эхом отскакивает по его черепной коробке мягкий голос Юты. «Ваташи ва мада аната о айщитемасу» — Теперь я больше не оставлю тебя никогда, — в никуда шепчет Джемин, подставляя лицо под мелкие капли неожиданно начавшегося дождя. «Теперь остается только наверстывать упущенное, пока мы не растворились во времени»

***

03th. November, 2019 04:49р.m., Saedaemun-gu district       Ченлэ нервно сжимает в руках свой вибрирующий смартфон, прожигая его ненавидящим взглядом. На экране высвечивается контакт «Отец», который назойливо звонит ему уже в третий раз, но Чжон упрямо не берет трубку, совершенно не желая выслушивать того, что Вейшенг собирается ему сказать. Возможно, отчасти, ему было страшно, и Ченлэ просто не хочет услышать то, чего боится больше всего. Услышать то, что он, черт побери, в розыске. — Ну возьми уже трубку что ли, — Чжон от неожиданности едва ли не роняет телефон на пол, когда на ухом раздается тихий голос Джисона. — Не хочу, — отрешенно отвечает Ченлэ, швыряя звонящий телефон рядом и с силой проводя вспотевшей ладонью по своим взъерошенным волосам. — Ты не сможешь бегать от него вечно. Я… Просто думаю, что лучше взять трубку, — осторожно произносит Пак, садясь рядом на кровать и ласково целуя Чжона в пушистую макушку. — Айщ, ладно, — раздраженно цокает Ченлэ, хватая в руки смартфон и нажимая на зеленую кнопку, чтобы ответить на звонок. — Что нужно? — грубо рявкнул Чжон в трубку, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Слушай сюда, идиот, из-за того, что так неосмотрительно убил моего охранника, полиция тебя уже ищет по городу и, вероятно, уже нашла, потому что надо выключать телефон, чтобы твое местоположение не могли отследить! — Чжон шумно сглатывает, резко вскакивая на ноги, и нервно вцепляется ладонью в шею, сжимая её длинными пальцами. Его что, действительно уже нашли? Неужели… Неужели действительно посадят в тюрьму? — Вообще, мне на тебя плевать, но у тебя есть кое-какие очень важные бумажки, которые ты забыл мне вернуть. Я хотел все замять более мирным путем, даже попросил главврача больницы, чтобы твоего безродного ублюдка больше не трогали, но эта шкура моего охранника совсем не захотела угомониться, и из-за неё пошел весь процесс. Если ты вернешь мне мои бумаги, я могу сделать так, чтобы срок тебе дали по минимуму, ты отсидишь совсем ничего. Ты согласен? — Вейшенг замолкает, тяжело дыша в трубку и ожидая ответа сына. — Нет, я не согласен, — бесцветно отвечает Ченлэ, машинально подходя к окну и облокачиваясь головой о холодную стену рядом. — Я лучше отвечу по закону так, как положено, — спокойно произносит Чжон, нервно закусывая нижнюю губу. — Айщ, тогда кроме того, что ты будешь гнить в тюрьме, твой ублюдок опять окажется в больнице! — ядовито выплевывает отец Ченлэ, кажется, теряя над собой контроль от гнева и страха. — Если не помнишь, то ты сейчас не в том положении, чтобы мне угрожать. Как ты уже заметил, бумаги у меня, папочка, — насмешливо фыркает Ченлэ, пытаясь сохранять над собой контроль и не погрузиться окончательно в пучину паники. Ответом Чжону служат долгие гудки, которые эхом отдаются внутри черепной коробки. Ченлэ заторможенно опускает руку с телефоном вниз, пытаясь переварить только что полученную информацию от отца. Это что, правда конец? Его правда арестуют? Неужели дальше действительно тюрьма? Взволнованный голос Джисона будто возвращает Ченлэ в реальность, и он чувствует, что пора Паку сказать правду, прежде чем его поймают. Почему-то Чжон чувствует, что это случится совсем скоро, и от этого живот словно тяжелеет в десятки раз, а к горлу подкатывает противный комок, вызывающий какую-то тошноту. — Послушай, Сон~ни, я должен тебе сказать кое-что, — как можно спокойнее начинает Ченлэ, поворачиваясь к донельзя напряженному Джисону и беря его дрожащие руки в свои, успокаивающе поглаживая тыльную ладоней большими пальцами. — Ты же вроде все рассказал? — настороженно спрашивает Пак, машинально переплетая свои пальцы с тонкими пальцами Чжона. — Тогда, в доме отца, чтобы… Чтобы забрать бумаги, я… — Ченлэ шумно выдыхает, собираясь с мыслями, и крепче сжимает ладони Джисона. — Я убил охранника, потому что… Потому что он хотел помешать мне спасти тебя, — еле слышно заканчивает Чжон, отшатываясь от Пака назад и зарываясь пальцами в свои пожженные мятные волосы, нервозно стискивая их. — Прости меня за то, что из-за меня происходят разные вещи, — устало заканчивает Ченлэ, садясь на подоконник и устремляя взгляд, полный горечи на улицу. «Я вновь убеждаюсь в том, что не заслуживаю Ченлэ»       Джисон стоит на месте, злясь на дурацкие слезы, скопившиеся в уголках глаз. Он действительно настолько его любит, что даже смог убить ради него и выстрелить в отца, на самом деле, об этом так жутко думать, но Чжон, наверное, не мог поступить иначе. И это значит, что у них вновь не останется времени друг друга? Снова расставание? Снова эта тупая, ноющая боль разлуки, снова рвущиеся нити, соединяющие сердце воедино, которое они собирали когда-то вместе. Хочется сказать столько всего, но в то же время, говорить ничего не хочется, потому что все слова, какие только можно, уже давно сказаны, и поэтому, наверное, остается только обнять крепко-крепко, чтобы выразить все свои чувства, бушующие внутри. Времени, кажется, уже совсем не остается, и оно совсем не щадит их обоих, не давая насладиться друг другом сполна. Единственная проблема времени — это то, что оно рано или поздно истекает. — Больше всего хочется прийти к тебе и лечь рядом, зная, что у нас есть завтра, — с грустью произносит Джисон, хватая Ченлэ за запястье и утягивая его с собой на кровать. — Тебя правда заберут? — еле слышно спрашивает Пак, крепко обвивая руками торс Чжона и утыкаясь носом ему куда-то в пульсирующую венку на шее. — Я так люблю тебя. И мне так жаль, что это не значит «Я никогда не сделаю тебе больно», — в груди у Ченлэ что-то защемляет от своих же слов, от понимания, что они снова скоро расстанутся, что он долго не сможет обнять его родного рыжего Джисона, почувствовать тепло его тела или просто смотреть на него поздно ночью, когда он уже давно спит. — Я тоже люблю тебя, Ченлэ. И, если тебя заберут, я поеду туда с тобой, — Пак приподнимается на локте, и нежно целует Ченлэ в мягкую щеку, утыкаясь носом в его холодный нос.       Чжон ничего не говорит в ответ, а лишь жадно впивается теплыми губами в мягкие губы Джисона, лаская пальцами его лицо и крепко прижимая за талию другой рукой к себе, целуя так, будто в последний раз, целуя так, словно пытаясь отпечатать в своем сознании податливые пухлые губы Пака. Сердце бьется как бешеное, все чувства будто перемешались в кашу, заставляя нервно дрожать и сильнее прижимать к себе того, за кого Ченлэ готов отдать свою жизнь. В принципе, любовь — это и есть, когда хочется отдать жизнь за дорогого тебе человека, когда для всех он обычный, а для тебя — особенный. «— Вы красивые, но пустые, — продолжал Маленький принц. — Ради вас не захочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она одна дороже всех вас. Ведь это её, а не вас я поливал каждый день. Её, а не вас накрывал стеклянным колпаком. Её загораживал ширмой, оберегая от ветра. Для неё убивал гусениц, только двух или трех оставил, чтобы вывелись бабочки. Я слушал, как она жаловалась и как хвастала, я прислушивался к ней, даже когда она умолкала. Она — моя». Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький принц». Громкий стук в дверь заставляет Ченлэ и Джисона испуганно оторваться друг от друга. На площадке слышен чей-то мужской крик, что это «Сеульская полиция» и чтобы они немедленно открывали. Кажется, время пришло. Чжон мягко улыбается, игнорируя ломящихся в квартиру полицейских и заключает аккуратное лицо Джисона в свои ладони, нежно поглаживая его выпирающие скулы большими пальцами. — Я люблю тебя, Сон~ни, — Ченлэ коротко целует Пака в приоткрытые дрожащие губы и отстраняется, сползая с кровати и спокойно направляясь к двери, за которой его ждет абсолютная неизвестность. «С каждым днем мы все больше страдаем и рвемся к друг другу. Разлука учит любить по-настоящему».

***

05th. November, 2019 12:53, Saedaemun-gu district, Sodemun Prison       Джисон слабо улыбается, когда его впервые за два дня, наконец, провожают в комнату для свиданий. Тюремный охранник недовольно косится на Пака, потому что тот упрямо просидел несколько дней в полиции, не желая уходить до того момента, пока он не увидится с Ченлэ. Нервно выдохнув, Джисон опускается на деревянный стул, уставившись выжидательным взглядом на пустующее место напротив, которое принадлежит Ченлэ. Внутри все сжимается от сочувствия к Чжону, которого выводят в комнату к Пак и сажают напротив. Джисон хаотично водит широко распахнутыми глазами по Ченлэ, цепляясь затуманенным взглядом то за оранжевую форму с каким-то номером, то за руки, что лежали на столе, заключенные в тесные наручники. «Почему его запястья такие синие? Разве они не видят, что ему больно?» Джисон снимает трубку, и подносит её к уху, с замиранием сердца наблюдая за сидящим напротив Чжоном, которому освободили одну руку от кольца наручников, чтобы он смог поговорить. — Привет, Сон~ни, — Пак готов рвать на себе волосы от отчаяния, когда слышит такой родной, мягкий голос Ченлэ, разрывающий его душу на лоскутки. — Привет, — тихо отвечает Джисон, едва скрывая свой дрожащий голос. — Малыш, тебе сильно больно? — Пак указывает взглядом на посиневшие, поцарапанные запястья Чжона. — Не волнуйся, все в порядке, — Ченлэ улыбается привычной широкой улыбкой, во все глаза рассматривая бледное лицо Джисона, под глазами которого залегли темные круги. — Тебе стоит больше отдыхать, — недовольно отмечает Чжон, которому не нравится, что Пак так изводит себя из-за него. — Я не могу отдыхать, зная, что ты здесь, — Джисон мучительно вздыхает, мечтая заключить Ченлэ в крепкие объятия и просто забрать отсюда прочь.       Прозрачное толстое стекло, что разделяет их, безумно раздражает. Ужасно хочется хотя бы на мгновение дотронуться друг до друга, хотя бы на чуть-чуть почувствовать тепло родных рук, дотронуться до желанных губ перед разлукой, длиною в неизвестность. Джисон медленно протягивает дрожащую ладонь к ненавистной преграде и криво улыбается, мысленно проклиная эту дурацкую тюрьму. Ченлэ с грустью вздыхает, располагая свою ладонь с другой стороны стекла, будто бы косвенно соприкасаясь руками с Паком. Чжон, кажется, каждое мгновение скучает по рыжему Джисону, накрепко засевшего у него в голове и сердце, скучает, даже когда они смотрят друг на друга, как сейчас, например. «Если ты физически не рядом, то мысленно всегда будешь со мной» Когда любишь до безумия, когда отдаешь всего себя без остатка, когда вы оба готовы ради друг друга на все — то образуется такая крепкая связь, что не важно, сколько раз ее пытаются разорвать. Ведь вы все равно потом встретитесь, не смотря на все жизненные преграды. — Не приходи, пожалуйста, на суд, прошу. Не хочу чтобы ты видел меня… Так, — мрачно просит Чжон, соскальзывая рукой по стеклу, прочерчивая пальцами какие-то кривые дорожки. — Только если ты этого хочешь, — покорно соглашается Джисон, не желая спорить с Ченлэ, которому и так сейчас не сладко. Пак чувствует, как внутри начинает все стягивать в тугой узел, как на глаза вновь начинают наворачиваться слезы от гребанной безысходности, которая загоняет его в угол, лишая возможности думать о чем-то и действовать дальше. Что он будет делать без Чжона? Как сможет справиться без него столь большой промежуток времени? Что… Что вообще их ждет дальше? Когда привязываешься к кому-то так сильно, что кажется, будто даже дышишь этим человеком, живешь им, и если кто-то отбирает его, то такое ощущение, словно землю из-под ног выбивают, заставляя униженно валяться в пыли. Когда отрывают того, кто очень дорог, то вместе с ними отрывается частица нашей души, которая заключала в себе этого человека, потому что любить того, кого отнимают — это такая боль… — Сон~ни, ты справишься, слышишь? Ты… Поверь в свои силы, возвращайся в свою пиццерию, и… И доверься Джемину, поживи с ним, вы будете помогать друг другу, — Джисон торопливо кивает, слушая мягкий голос Чжона, размазывая по щекам соленые слезы и натянуто улыбаясь. Ради Ченлэ он обязан стать сильнее. Ради Ченлэ он не должен сдаться. Он обязательно справится, и они вместе переживут это тяжелое, убивающее их обоих время и потом все будет как раньше. «Забыть горячо любимого человека невозможно. Время, конечно, — хороший целитель для сердца, не получившего ответа в любви, а разлука помогает еще больше. Но ни время, ни разлука не могут заглушить тоски о потерянном возлюбленном или же успокоить сердце, не знавшее счастливой любви». Майн Рид. «Всадник без головы». — Ты же будешь меня ждать? — Всегда.