hoc autumni

эта осень врезается глубоко в нас.

Пыльными завесами неба Алекс накрывает ее ладони и просит замолчать. Он вытирает кровь с лица и утверждает, что ни с кем не дрался. Он утверждает, что все замечательно и хуже быть не может. Пыльные завесы неба появляются перед глазами и становится больно моргать.

***

Алекс бежит. Он убегает из этого сумасшествия и давится оранжевой (желтой, красной, этой самой ужасной) осенью. Алексу ни черта не весело, но он смеется, смеется, смеется, смотри, вечновеселый мальчик вновь рад. Он смеется, смеется, смеется, пока по его рукам течет кровь из кровавого океана, находящегося на линиях ладоней. Алекс не видит ничего перед глазами. Там впереди — дороги-дороги, небо с тремя лунами, которые больше не светят, и пыль. Его хватают за руку, не отпускают, идут рядом, чтобы не было скучно. Дороги под ногами скручиваются, цепляют камнями, мешают идти дальше. — Глория, отпусти. Грановский вырывает руку и смеется, смеется, смеется. Хрипло и задыхающе. Ей совсем не обидно. Она не цепляется за его руку еще раз, не сжимает пальцы и не ведет по кривым дорогам, которые приведут его только к недозволенным границам, которые не сможет нарушить даже он. Глория разворачивается и уходит назад. Врезает взгляд в спину и молчит. Она бы сказала, что он идиот, что она не будет желать ему удачи и совершенно не будет скучать. Да, совершенно.

***

Алекс обжигает руки о пустоту перед ним и закрывает глаза. Ничего не видит, ничего не видит, ничего не видит, но тут и видеть-то нечего. Пусто, пусто, пусто и холодно, и пыльно, и противно. Дышать нечем, потому что воздух обжигает горло и лезвиями ложится на органы. Он хочет сжать чье-нибудь запястье (ее), чтобы была опора и он не упал. Он хочет сжать кого-то в объятиях (ее), чтобы почувствовать немного тепла.

***

Я последний, я последний, я последний. — шепчет Алекс и разрывает воздух. Дыхательные пути ломаются от резонанса, в котором столкнулись две силы. Алекс ломается, потому что его ломают. Он сгибается от боли, падает на сухую землю. Его пронзают копьями-ножами-стрелами. И это не так противно, как было раньше. Было бы противнее, если бы здесь была Глория. Стояла рядом (или лежала) и видела его кровь (темно-красная, сочится сквозь кости и мешается с пылью). Если бы она видела его полет вниз, то не простила бы. Каждый его полет — слабость. Каждая его слабость — на день ближе к раскаянию и смерти.

***

— Я не хотел с тобой прощаться. — Я не хотела по тебе скучать. Алексу совершенно не смешно, но он смеется. Хватает ее за руку и просит остаться. Он говорит, что ему с ней замечательно и хуже никогда быть не может. Не молчи, не молчи, молчи — просит, умоляет и целует ей руки. Невесомо касается и царапает. Глория вытирает кровь с его лица и скользит руками по оголенным плечам, по груди и шрама на животе. — Мне не больно. — Я знаю. Рубцы кровоточат под ладонями, кровавые океаны наполняются кровью. Алекс теряется в темных ночах Глории и считает сколько раз мимо пролетят кометы. Он загадывает желания: одно, два, три… десять. Врезается руками в стены и выцарапывает на них: тебе не больно, мне не больно… так кому же достанется вся наша боль? Грановскому интересно задавать вопросы, но не интересно слушать скучные ответы, поэтому ответ на этот вопрос он не хочет узнать. Поэтому сегодня ночью он снова сбежит и никому об этом не скажет.