God will never miss you

      Вы когда-нибудь задумывались о цене идиллической жизни? Думаю, каждый мечтал о том, как он сидел бы в комнате, закутавшись в теплый вязаный плед и попивая вязкий горячий шоколад. Каждый хочет, чтобы его семья выглядела так, словно сошла с экранов какого-то телевизионного шоу, которое пытается настроить своих ограниченных зрителей на позитивный лад. Каждый хочет, чтобы в его душе наконец настали мир и гармония, всем хочется хоть ненадолго почувствовать себя умиротворенно-счастливыми.       Но вы хоть раз задумывались, какова у этого цена? Может… Полное подчинение? Привычка к полному подчинению…       Вы считаете это нелогичным? Что ж, позвольте мне объяснить эту мысль, порожденную раздраженным восприятием.       Вот простой пример. Мы все ругаемся с родителями и друзьями, ненароком становимся участниками конфликтов с незнакомыми людьми. Это нарушает наш внутренний покой. Однако что нужно сделать, чтобы избежать этого, избежать споров? Нужно беспрекословно подчиниться, выполнить все то, что тебе говорят. «Но разве это раболепство не будет раздражать и отравлять жизнь?» — спросите вы. Отсюда вытекает то, что я назвал вторым. Привычка. Привычка подчиняться, опуская глаза и не пытаясь сказать и слова против. Привычка продавать собственную личность и индивидуальность, в попытке найти комфортные условия, в попытке спрятать голову в песок.       Вот и весь секрет. Вы уже не знаете, не хотите знать, что может быть по-другому, а людям ваша молчаливость становится крайне выгодной. И никаких ссор, никаких конфликтов. Готовы ли вы принести в жертву свою свободу и своё «я» ради сомнительного, иллюзорного счастья?

***

      По тёмному саду, принадлежащему церкви, шел невысокий парень, одетый в простую, скромную одежду. Беспокойный летний ветер трепал его светло-каштановые волосы, но в воздухе уже ощущалось загадочная атмосфера приближающейся осени.       Вечерняя служба только что закончилась и он, спрятав руки в карманы, бродил меж декоративных деревьев, ожидая родителей и младшего брата. Они всегда ходили в церковь всей семьей, такая уж сложилась традиция. Юноша был полностью погружен в мысли, которые навевал на него каждый такой вечер. Он чувствовал себя умиротворенно, словно не принадлежал этому грязному миру. Он ощущал себя чистым. Но по правде говоря, этот мальчик не считал мир грязным местом, а людей — плохими. За всю свою семнадцатилетнюю жизнь он так и не столкнулся с реальностью. Еще одна проблема гиперопеки и черезмерной набожности его семьи. Он никогда не видел настоящей грязи, настоящего разврата и аморальности. Церковь, её прихожане, семья и католическая школа составляли весь его маленький мир, и он не знал, что таится за его пределами. Или может не хотел знать. Какая ирония. Всю жизнь его окружали самые аморальные люди.       Из мыслей Джерарда выдернул тихий, почти незаметный звук. Это была музыка. Мальчик слышал, как с другой стороны церковного двора разливается эта мелодия. Его передернуло. С другой стороны храма находилось кладбище.       Он никогда не смотрел фильмы ужасов, ведь в его семье строго-настрого запрещалось смотреть фильмы, где присутствует такое большое количество крови, эротики и сатанизма, однако он верил в демонов. А еще он просто понимал, что в нескольких метрах, внизу, лежат умершие люди, и это заставляло его чувствовать пиитический ужас. Однако любопытство оказалось сильнее. И оно окажется сильнее еще много раз после этого случая…       Джер медленно направился в ту сторону, откуда доносилась мелодия. Он прятал руки в карманах и, чего скрывать, очень боялся. Когда юный Уэй подошел к надгробиям, его пробила дрожь. Одинокая капля летнего дождя упала на его скулу, и стало еще более некомфортно и мерзко. Надгробия в темноте сливались с землей, кресты наводили тоску и благоговейный ужас. Мелодия не стихала. Она была очень печальной и… Зловещей? Да, именно. Джерард продолжил идти на звук, озираясь по сторонам в попытке найти источник.       Вдруг музыка прекратилась, и Джи замер. Ему в нос ударил резкий запах дешевых сигарет. Парень тут же подумал о том, не забрел ли сюда какой-то маньяк, ведь все, кто приходит, чтобы поучаствовать в службе знают, что курить здесь строго запрещено.       — Чего тебе? — низкий, хриплый голос нарушил воцарившуюся мертвую тишину. Джерард вздрогнул и сделал пару шагов влево. За одной из черных каменных плит сидел парень. Прямо на чьей-то могиле.       Джер боялся. Он боялся этого незнакомого парня, но еще больше его пугала неизвестность. Он не мог рассмотреть лица незнакомца, все, что он видел — темный силуэт, больше похожий на тень, почти сливавшийся с могильной плитой. И лишь яркий огонек тлеющей сигареты освещал руку. Вся кисть, кроме верхних фаланг пальцев, была скрыта кожаной перчаткой с металлическими заклепками, а на открытых участках кожи красовались вытатуированные буквы, которые не несли никакого смысла, если составить их вместе. Парень даже не смотрел на Джерарда, боявшегося произнести хоть слово. Взгляд гитариста был устремлен прямо, но нельзя сказать, что он рассматривал там что-то. Акустическая гитара покоилась на его согнутых ногах, пока он задумчиво теребил пальцами свободной руки металлические струны. Глаза Джерарда не успели привыкнуть к темноте, как зажегся висящий на грязно-белой стене храма тусклый фонарь. Но и при таком освещении он не мог рассмотреть загадочного парня. Парня? Скорее мужчину, вряд ли они ровесники. По крайней мере так решил Джер, услышав прокуренный голос. Джи робко рассматривал профиль незнакомца, забыв, что к нему обратились с вопросом.       — Я спросил, что, блять, тебе нужно, — голос не изменился. Он не был раздраженным или злым. Он был просто безразличным, а парень продолжал смотреть вдаль. Он затянулся и медленно выдохнул дым в прохладный воздух, прикрыв глаза. Дым и белая сигарета контрастировали с его темным силуэтом, привлекая к себе внимание.       — Я…я услышал, как вы играли. Очень красиво, — робко отозвался Джи, — а еще… здесь нельзя курить и вообще находиться здесь, — выпалил он на одном дыхании, на секунду набравшись смелости, но тут же замолчал, боясь реакции странного человека.       В воздухе повисла тишина. Джер был напуган, он хотел уйти, пока этот человек не сделал ему чего-то плохого. Но тот даже не взглянул на него. Его лицо не выражало ни единой эмоции, он просто продолжал задумчиво курить.       — Насколько, ты думаешь, я старый, — начал брюнет, стряхивая пепел, — что обращаешься на «вы»?       — Ну, — Джерард замялся, — я думал вам… тебе около тридцати.       — Меня в жизни так не оскорбляли, как ты этим предложением, — произнес он. Парень говорил очень тихо, но так уверенно и властно, что хотелось съежится.       — И все же… — Джерард набрал в грудь побольше воздуха, — здесь нельзя находиться. Или хотя бы потуши сигарету. На чьей вообще могиле ты сидишь? И почему? — он сам удивился собственной наглости.       — Не трещи, галчонок, — грубовато отозвался собеседник, — и так голова раскалывается. Слишком много вопросов. Я отвечу лишь на один. Это могила, — он обернулся, чтобы посмотреть на надгробие, — некого Джеймса Пита Халовера.       — То есть, ты даже не знаешь, кто это? — Джи был возмущен безбожием этого человека, и именно это делало его смелее.       — Ты начинаешь меня раздражать, — в тоне не проявилось ни одной эмоции, — почему мне нельзя быть здесь? Думаю, мне здесь самое место.       — …в смысле?       — Я так же мертв, как и они. Вы просто не видите.       — Ты не просто сидишь на земле, ты сидишь на могиле!       — Ну да. И что с того?       — Ты оскверняешь их. Их отпевали священники, здесь захоронены священнослужители и их семьи, это святыни! А ты еще и куришь. И материшься.       — Ты из тех чересчур религиозных фриков, что ли? Что ж, ты поседеешь, если я перечислю все свои грехи. Но мы не на исповеди, правда? К тому же… На то они и святыни, чтобы осквернять их. Так же, как и соблазнять стоит лишь святых. В остальном нет азарта, не так ли? — на этих словах парень повернул голову в сторону Джи, потерявшего дар речи от такого богохульства, и подмигнул. А может мальчику просто показалось, и это была игра теней.       — Но… Разве тебя не трогает то, что двумя метрами ниже лежит труп, и ты нарушаешь его покой? Или хотя бы просто то, что в такой близости от тебя — мертвый человек?       — А почему меня должно это напрягать? Он мне не мешает. Поэтому мне и нравятся мертвые, они не разговаривают, — мальчик снова не нашелся, что ответить, но на этот раз от той холодности и беспечности, с которой этот человек говорил о смерти, — стой. Нарушаю его покой. Слушай, чувак, души, отпевание, захоронение, осквернение, я все понимаю, ты веришь в то, что тебе наплели здесь. Но знаешь, ты когда-нибудь думал о том, что чисто с научной точки зрения, ну… Ему уже давно похуй, кто сидит на его могиле.       — Это аморально, — прошептал Джи, — и не мог бы ты все-таки потушить сигарету?..       Парень окинул Уэя оценивающим взглядом и, убирая гитару в чехол, поднялся на ноги. Он отряхнул свои джинсы и подошел к Джеру непозволительно близко. Последний резко отшатнулся, он не знал, зачем тот встал. Может быть он так сильно взбесил этого злого и черствого человека, что тот просто изобьёт его? Мальчик сейчас больше напоминал загнанного зверька. И похоже, это веселило таинственного осквернителя могил.       Он снова приблизился к юноше. Парня наконец осветил тот тусклый фонарь, и Джерард смог его рассмотреть. Обе руки скрыты перчатками без пальцев, на ногах грубые солдатские ботинки. Его образ подходил для этого места, но пугал Джи. Этот парень вообще очень его пугал. Узкие, черные, украшенные неаккуратными нашивками ручной работы джинсы, футболка с черепом, объемная кожаная куртка, гитара за спиной… Множество странных массивных аксессуаров: тяжелая цепь на джинсах, которая при ходьбе, казалось, звенела словами «панк, панк, панк», множество кулонов на шее, широкий браслет с острыми шипами. И в довершение всего этого — подведенные черным карандашом, ореховые, холодные глаза, колечко в носу и губе, искривленной надменной ухмылкой. Он продолжал медленно затягиваться, словно дразня Джерарда. Тот мог уже сто раз уйти, но что-то во взгляде незнакомца не давало ему сделать этого. Джерард смотрел на него, как кролик смотрит на удава, догадываясь о своей участи. Мальчик заметил, что ногти этого дьявола покрыты черным, немного облупившимся лаком. Тот слегка наклонился к лицу Уэя и негромко произнес:       — Как тебя зовут? А хотя, мне плевать. Ты мне, блять, никто, чтобы запрещать что-то делать, уяснил? Я буду курить, когда хочу и где хочу. То, что в твоей голове плотно обосновались некоторые тараканы, не значит, что мы все должны плясать под их дудку. Ты что-то говорил о морали. Зачем беспокоиться о мертвых? Ты их не вернешь. А им сейчас уже совершенно все равно. Им ни до чего нет дела. Улавливаешь, почему я сказал, что мне здесь самое место, сладкий? — он приоткрыл рот и выдохнул дым в лицо Джера, от чего тот сразу закашлялся, — кстати, ты никогда не думал, что музыка — творение Дьявола? Конечно, говорят, что ангелы играют на арфах, но ведь Люцифер тоже был ангелом, не так ли? — он замолчал и сделал вид, что задумался.       Сигарета была выкурена до фильтра, и панк поднес её к наивному мальчику, не понимающему, что тот делает. Джер вскрикнул от резкой и неожиданной боли, когда тлеющий кончик коснулся его ключицы. Джи заметил, что на лице брюнета играла садистская, ядовитая улыбка, и его зрачки были ненормально расширены. Гитарист демонстративно бросил бычок на сырую землю и, уже уходя, прошептал на ухо мальчику, в глазах которого от боли стояли слезы:       — Спокойной ночи, чучело. Однажды ты поймешь — жизнь совсем не такая, какой ты себе её представляешь.

What will it take to show you that it's not the life it seems? I told you time and time again you sing the words but don't know what it means