God will never miss you

*Люди меня интересуют больше, чем принципы, А люди без принципов меня попросту восхищают…

      Комната на втором этаже светло-голубого дома была погружена в тишину туманного осеннего утра, которую вскоре нарушил раздражающий звонок будильника. Мальчик с каштановыми волосами разлепил сонные зеленые глаза и потянулся на белоснежных простынях. Его еще расфокусированный взгляд упал на висящую на ручке шкафа выглаженную школьную форму. Сегодня первый день в новом учебном году. Последнем для него учебном году. Джерарду даже было немного жаль, что остался всего год. Он уже привык к школьной рутине, и, честно говоря, ему было страшно вступать во взрослую жизнь, его пугала неизвестность.       Первым делом Джи опустился на колени и начал шептать молитву, бесполезные слова которой несли для него столько смысла. Его обветренные губы немного приоткрывались, ресницы на закрытых глазах подрагивали. Этот ритуал стал для него чем-то большим, чем рассказ стишка наизусть невидимому существу. Не так ли начинается шизофрения?.. Мальчик свято верил, что кто-то присматривает за ним, кто-то наставляет его на нужный путь, а все препятствия на его пути встречаются лишь для того, чтобы закалить его душу. Он считал необходимым обращаться к своему покровителю, чтобы тот помог ему справиться со всеми испытаниями.       Закончив молиться, Джерард направился в сторону ванной. Приняв душ, он обернул вокруг своего тела полотенце. Не вокруг бедер, а вокруг всего тела, как делают девушки. Джи стоял перед запотевшим зеркалом и чистил зубы, радуясь, что не может рассмотреть свое отражение. Он не очень-то любил зеркала, не любил смотреть на то, как он выглядит. Округлые части тела, женственные черты лица, немного пухлые щечки — все казалось ему отвратительным. И мальчику ненависть к себе казалась нормальным явлением, ведь с раннего детства ему говорили о том, что гордыня — грех, самолюбование — грех. И теперь он охотно соглашался с этим. Да, как и всем, ему хотелось любви. Не той порочной и запретной любви, о ней он даже не думал. Он научился гнать от себя эти мысли, ведь они — также грех. Ему просто хотелось почувствовать себя любимым. Но его школа была исключительно мужская, а подойти к девушке на улице он не мог. Во-первых, юноша был слишком неуверен в себе, во-вторых, о чем говорить? Он не знал. Многие с насмешкой отнесутся к его взглядам, кто-то просто сразу пошлет. Джи отогнал от себя эти печальные мысли.       Пар частично рассеялся, и Джерард смог увидеть свое предплечье, на котором красовались кровавые полосы, следы его невнимательности и мечтательности. Прошло уже два дня, а они все еще причиняли боль при движении.       На чем основана вера? Может быть, она основывается всего на трех вещах? Когда ребенок рождается в такой религиозной семье, ему начинают с детства прививать устаревшие нормы, нормы, написанные кем-то тысячи лет назад. Но что будет, если нарушить эти нормы?       Если вы отнимете у человека страх перед Адом, вы отнимите у него веру. Если нарушать правила, о которых родители не устают напоминать ребенку, не будет такому человеку покоя и счастья после смерти. Все, что его ждет — пыточные камеры, где вырывают ногти, котлы, в которых медленно кипит масло и ждет, чтобы принять в свои объятия грешника. Вера основана на страхе.       Что потом? Потом человек вырастает, но почему вера остается? Привычка. Неужели не проще следовать тому, что тебе вбили в голову с самого детства? Конечно. Зачем задумываться о том, что хорошо, что плохо, когда это уже написано кем-то задолго до рождения твоих родителей? Ведь думать довольно-таки сложно. От этого можно впасть в депрессию. От этого можно сойти с ума.       Но что о тех людях, которые уверовали уже будучи взрослыми, состоявшимися людьми? Отчаяние, вот что движет людьми в 99,9 процентах случаев. Они стараются найти ответы, понять, почему они несчастны, пытаются найти способ перестать чувствовать сжирающее изнутри одиночество. Ведь всегда легче думать о том, что кто-то сверху присматривает за тобой, что он хочет для тебя только лучшего.       Только лучшего? Почему тогда многие после смерти отправятся в Ад? Потому что Бог любит нас. Он пытается наставить нас на путь истинный. Вот и отец Джерарда хотел для своего сына лишь всего самого лучшего. А в таких делах наказание необходимо. Но не он первый бьет свое дитя, не он последний. Так чем же отличалась эта семья от многих других? Тем, что Джерард считал это правильным, принимал за должное, он не пытался бунтовать против родителей, спорить с ними. В католической школе это тоже прививалось как норма, ведь и там не гнушались телесными наказаниями. Это, конечно, происходило крайне редко, но все же происходило.       Джи убрал за уши непослушные, спутанные волосы, надел на себя неудобную школьную форму и спустился вниз по старомодной резной лестнице. Несмотря на то, что весь интерьер дома был выполнен в таком стиле, он не терял своего шарма.       За столом уже сидел Майки, младший брат Джи, который ходил с ним в одну школу, а их мать, Донна, заканчивала накрывать на стол. Джерард тихонько сел на свое место, произнеся лишь «Доброе утро». Они не преступали к еде, они ждали, когда к столу придет Дональд. Последний не заставил себя долго ждать. Он величественно вошел в домашнюю столовую комнату и сел во главу стола. Джи старался не встречаться с ним взглядом, уставившись в тарелку с хлопьями. Можно было увидеть невооруженным глазом, что Майк — любимый сын Дональда. Мелкие проступки ему зачастую сходили с рук, когда Джерарду не спускалось ничего. Те красные полосы остались от ремня, которым его ударил отец за рассеянность. А мальчик всего лишь забыл вымыть за собой посуду.       Да, Джерард был рассеянным. Джерард был мечтателем. А в таких семьях это самый страшный порок. Слишком консервативные люди считают, что искусство ничего не значит, что оно бессмысленно и бесполезно. Возможно, это так, но разве для таких людей хоть что-то имеет смысл? Не раз родители ругали Джерарда за то, что он засиживался допоздна, рисуя одному ему понятные картинки. Каждый раз они говорили что-то вроде «тебе не пригодится это в жизни, лучше бы учился, а не страдал ерундой», несмотря на то, что Джерард был отличником по всем предметам. Он всегда старался угодить своим учителям и родителям, но ему никогда не удавалось сделать этого. Его всегда было недостаточно, и каждый раз он думал, что делает слишком мало. Его изматывало это, но каждый раз ему напоминали о том, как страдал Христос, и что ему не к лицу строить из себя жертву. Эти слова въелись в черепную коробку, он словно робот повторял их каждый раз, когда уставал, или когда ему казалось, что свежие побои слишком болят. Очень удобно прикрывать свою аморальность заповедями Бога.       Семья взялась за руки, и мама вслух прочитала молитву перед тем, как всем вместе приступить к завтраку. Остальные, закрыв глаза повторили её про себя, и наконец взялись за столовые приборы.       — Итак, Джерард, — начал Дональд, прожевав кусочек сэндвича, — это последний учебный год для тебя. Тебе нужно решать, куда поступать. Мы с твоей мамой считаем, что ты должен учиться на врача. Это очень благородная профессия, ты будешь помогать людям.       — Да, — тихо ответил Джи, — но… У меня фобия, я дико боюсь игл, я не смогу…       — Чушь, — ответил отец тоном, не терпящим возражений, — это дело привычки.       — Я не смогу, — снова повторил мальчик, — они… они проходят практику на трупах. Я просто не смогу.       — Тебе пора вырасти, Джерард, — мягко сказала мама, — ты же не девочка, чтобы быть таким чувствительным к этому.       — Мы всю твою жизнь заботились о тебе. Ты знаешь, сколько усилий потребовалось, чтобы вырастить тебя? Сколько денег? Будь добр, подумай над этим и прояви хоть каплю благодарности.       — Да, отец, — кивнул Джи.       — Майки, что насчет тебя? — Дональд переключил своё внимание на младшего сына, — от учителей ничего нового не слышно?       — Говорят, у нас будет новый учитель по физике, — задумчиво произнес Майки, — а, и еще в классе Джерарда будет новенький, но думаю, ты знаешь, — Джерард тут же навострил уши. В глубине его души затеплилась надежда, что они с новеньким подружатся. Джи всю жизнь был одинок, для учеников обычных школ он был… Ебаным святошей. Это цитата одного его знакомого. А для учеников католической школы… То же самое. Если большая их часть просто притворялась правильными, чтобы кому-то угодить, то Джи действительно был таким. Слишком правильный. Слишком неиспорченный. Слишком невинный. Слишком наивный. Но Дональд быстро развеял мечты Джерарда.       — Новенький… Да, знаю, — он поморщился, — сын Энтони Айеро, как я понял.       — Ты знаешь его? — спросила Донна.       — Знал, — откликнулся Дональд, — говорят, Энтони с женой в начале этого лета разбился на машине. Оно и неудивительно. Отвратительный был человек, я учился с ним в одном классе. Потом он уехал покорять Лос-Анджелес. Держись подальше от его сына, Джерард. Насколько мне известно, он приехал к дяде до своего совершеннолетия.       — Почему держаться подальше? — в голосе Джи не было намерения доказывать неправоту отца или свою точку зрения. Его голос выражал лишь интерес, — разве ему не будет нужна поддержка? Он остался сиротой.       — Ты не знал Энтони, Джерард. Он был просто ужасным. Резкий, грубый, протест ради протеста. С юности вел разгульный образ жизни, связался с алкоголем, не чурался беспорядочных половых связей, — Джи покраснел, — говорят, его сын еще хуже. Береги свою репутацию, тебе не нужны такие знакомые. И тебе тоже, Майк.       — Конечно, — согласился младший, — мне и своих друзей хватает.       — Почему тогда он попал в эту школу? — обеспокоенно спросила Донна. Дональд только пожал плечами.       — Хотел бы я знать.       Мальчики поблагодарили за завтрак и встали из-за стола. Мама поцеловала каждого в лоб на прощание, и они отправились в школу. Туман на улице почти рассеялся, но все еще было довольно промозгло. Майки начал что-то быстро тараторить про то, как он соскучился по друзьям, а Джи с улыбкой слушал его. Мальчики были очень близки, и, несмотря на разницу в возрасте, Джерарду было интересно со своим братом, который был не по годам развитым. Они попрощались у входа в школу, и Майки радостно побежал к своим друзьям, а Джи отправился в свой кабинет. Он сел за последнюю парту, поздоровавшись с одноклассниками. Те довольно-таки приветливо откликнулись и стали спрашивать про летние каникулы, параллельно рассказывая о своих. Тут кто-то вспомнил о новости про новичка, и все тут же бросились озвучивать свои ожидания о нем.       Как только прозвенел звонок, все расселись по своим местам, и тут же в кабинет вошел директор с каким-то мужчиной.       — Итак, здравствуйте, — начал он, — вы все знаете, как этот год для вас важен, но об этом позже. Познакомьтесь, ваш новый учитель физики, мистер Рэнтман.       — Здравствуйте, — поздоровался учитель. Джи, как и все остальные ученики, принялся его рассматривать. Длинные белокурые волосы, собранные в низкий хвост, высокого роста. Одет он был так же, как и все остальные учителя. Костюм, белоснежная рубашка, огромный крест на шее. Он показался Джи очень даже приятным человеком, но мальчик думал так о всех. Он был слишком хорошего мнения о людях.       В классе повисла тишина. Все переглядывались, а директор нервно поглядывал на настенные часы.       — Простите, ребята, но думаю, все в курсе, что в ваш класс должен прийти новый ученик. Я должен представить его вам, но похоже, он опаздывает.       — Может, мне стоит пока начать урок? — спросил мистер Рэнтман, улыбаясь.       — Да, почему нет.       — Итак, ребята, я вас не знаю, но надеюсь, что мы подружимся, — сказал учитель, — и спать на моих уроках у вас не получится, — улыбка не сходила с его лица.       Тут дверь почти с треском распахнулась, как будто ее открыли ногой, и в класс грубой походкой вошел парень. По классу пробежал восхищенный шепоток. Парень был одет не в школьную форму, которая считалась обязательной, а в драные черные узкие джинсы, на которых блестела тяжелая цепь. Тяжелая кожаная куртка, футболка, пирсинг, макияж, черные ногти, татуировки, надменный, колкий взгляд… Джи снова ощутил себя на том кладбище летним вечером. Это же тот самый парень, который сидел на могиле и затушил сигарету о его ключицу! Панк надменно осматривал своих новых одноклассников, и его взгляд остановился на Джи. Он как-то странно посмотрел на него, но тут же отвернулся.       — Эм… Мистер Айеро? — прокашлялся директор.       — Да? — откликнулся тот грубым, прокуренным голосом.       — Где ваша школьная форма?       — В мусорном баке, — невозмутимо ответил тот, — она мне не идет.       — Мистер Айеро, в нашем учебном заведении форма обязательна. Честно говоря, будь моя воля, я бы выгнал вас уже сейчас…       — Но вы не можете? — перебил его этот парень, — знаю, что не можете. Да и чем вам вообще не угодила моя одежда?       — Да нет, Фрэнк, я наслышан о твоих подвигах. Я не хочу, чтобы ты развращал моих учеников.       — Насколько я помню, это мужское учебное заведение, — протянул Фрэнк, — так что, к моему сожалению, я не смогу трахать девушек на подоконнике в туалете, — глаза директора округлились, он, казалось, потерял дар речи. В глазах учеников застыло восхищение, — ой, или вы говорили не об этом?       — Без разницы, — пробормотал директор, — я не могу вас выгнать, мистер Айеро, потому что я, в отличие от вас, человек чести.       — И это однажды сведет вас в могилу, господин директор, — философски заявил Фрэнк.       — Садись на любое свободное место, Фрэнк. Но ты теперь будешь сидеть на нем на всех уроках, пересаживаться можно только в случае чрезвычайных ситуаций.       В жизни многое происходит по клише. И свободные места, конечно, оказались одно рядом с Джерардом, другое — с темноволосым парнем в очках. Джи снова вспомнил их с Фрэнком первую встречу и наставление отца и тут же поставил рюкзак на стул рядом с собой. Может тогда Фрэнк точно сядет к тому парню? Но Фрэнк гордо продефилировал к месту рядом с Джи и остановился перед занятым стулом. Он просто молча стоял и смотрел на мальчика, который снова испытал перед ним страх и какое-то необъяснимое благоговение. Он чувствовал силу, исходящую от это беспринципного юноши. Джи робко поднял на него взгляд из-под растрепанных волос. Фрэнк, не отрывая своего холодного взгляда от глаз Джи, схватил его рюкзак и скинул на пол, садясь рядом и невозмутимо доставая тетрадь и ручку своими татуированными пальцами. Остальная часть кистей была снова скрыта кожаными перчатками.       — Что ж, хорошего вам дня, — сказал директор, обращаясь ко всем ученикам. Он подошел к Джи и шепотом бросил, — не попади под его влияние.       Джерард осторожно кивнул и начал записывать за новым учителем материал.       — Слушай, чувак, — тихо сказал Айеро, а Джи вздрогнул, — мне кажется, я тебя где-то видел.       Мальчику было немного обидно, что этот парень так разговаривал с ним и даже не запомнил. Он вообще не понимал, как можно не помнить того, что было меньше месяца назад. Неужели он настолько непримечателен?       — Эм…       — Мистер Айеро и мистер… — окликнул их учитель.       — Уэй, сэр.       — Да, отлично. Выйдите и обсудите то, что вам нужно. Потом вернетесь.       — Простите, — Джерард залился краской.       — Я серьезно. Выходите, на моих уроках запрещено говорить. Оба.       Фрэнк невозмутимо встал и, собрав вещи, направился к выходу. Джи направился за ним. В темном коридоре Айеро сел на хлипкий подоконник и поджег сигарету.       — Здесь нельзя курить, — неуверенно сказал Джи, боясь, что тот снова затушит об него сигарету. Но Фрэнк лишь удивленно посмотрел на него и вдруг сказал:       — Точно. Церковь, кладбище, верующая заноза в заднице. Я вспомнил.       — Почему ты так отзываешься о том, что я верю в Бога? — спросил Джерард, садясь рядом, — в смысле… Ты тоже.       — Нет, это глупо, — ответил тот.       — Но… Ты в школе, в которой стоит распятие, статуи Божьей матери, и где преподают слово Божье.       — Так получилось, — усмехнулся Фрэнк, — просто половина из них, — он махнул рукой в сторону кабинета, — делают все это… Ну там, знаешь, молятся, ходят на исповедь, потому что так надо, их так научили. А ты искренне веришь в это, веришь в необходимость этого, в идею.       — И что?       — Это забавно. И невообразимо глупо.       — Почему тогда ты сел ко мне? Ты мог сесть к моему однокласснику. Почему я? — сейчас Фрэнк казался ему безобидным, и Джи стал смелее.       — Ты опять начинаешь, — скучающим тоном произнес Фрэнк.       — Что?       — Трахать мне мозги своими расспросами, — Джерард смутился. Он всегда тут же закрывался и начинал ненавидеть себя, когда кто-то так отвечал ему, — но так и быть, я отвечу, — Фрэнк выкинул сигарету в приоткрытую форточку и обхватил пальцами подбородок Джи, разворачивая его лицо к себе, — ты симпатичней его, куколка, — и снова щеки мальчика поменяли цвет с фарфорового на алый.       Фрэнк поднялся с подоконника и пошел в сторону лестницы.       — У вас скучно, — бросил он, не поворачиваясь к все еще смущенному Джи, — я пойду, пожалуй.       Он спустился вниз, оставляя Джерарда в коридоре, терзаемого странными мыслями.