Radio Losers

Это плохая идея. Эдди смотрит на собственные пальцы, болезненно вцепившиеся в руль до побелевших костяшек. Он знает, что, стоит ему ослабить хватку, они начнут дрожать похлеще чем у заправского алкоголика. Он знает, но все равно делает это, распрямляет их до хруста в суставах для того, чтобы прижать к щекам и с усилием провести по шершавой коже, стирая чертову дрожь и страх. Как будто это хоть когда-нибудь работало. На руле – влажные следы от его ладоней. В зеркале заднего вида – бледное, почти серое лицо с затравленным взглядом блестящих от паники глаз. Это очень, очень плохая идея. С другой стороны – чем он рискует? Даже если кто-то прознает – уже прознал – о грязном секрете Эдди, его явно не покусают, да даже пальцем не тронут – в конце концов, он уже не в том возрасте, чтобы… Чтобы что? Разворачивайся и сваливай отсюда, пока не поздно, мать твою. В зеркале заднего вида – потрескавшиеся сухие губы и плохо выбритая щетина на подбородке. На руле – ничего. Эдди хватается за ключ зажигания и проворачивает его, но замирает на середине движения, отчего мотор старенького форда визгливо фыркает и затихает. Это и правда плохая идея, думает Эдди. Пора посмотреть правде в глаза, думает он, и, за неимением таковой, смотрит в глаза собственному отражению. – Что у нас тут? – бормочет он, и звук его голоса в тишине салона кажется каким-то чересчур громким и жалким одновременно, – ты приехал сюда по просьбе старого друга, который, скорее всего, не станет глумиться и тыкать тебя носом в твое же дерьмо. Вероятно, скорее всего, не станет. Его ладони снова потеют, и он чуть сдвигает их на руле, морщась от соприкосновения с влажным кожзаменителем. – Как ты здесь оказался? Ты проебал неплохую работу, которая кормила тебя достаточно хорошо и достаточно долго для того, чтобы можно было надеяться на статус инкогнито. Тебе больше некуда пойти, и ты вцепился в первое попавшееся… Каспбрак опускает голову и шумно вздыхает. Это ложь – вернее, не вся правда, и он знает об этом. Его грудь спирает надвигающийся спазм, и пальцы по инерции тянутся к бардачку, но он одергивает себя, задерживая дыхание и считая до десяти. На счете восемь он резко и коротко вздыхает, вскидывая лицо. В ушах едва слышно звенит от легкого головокружения. Он встречается взглядом с темными, пылающими отчаянной решимостью глазами, и поджимает губы. Как ты здесь оказался? – Тебе тридцать пять, и ты конченый неудачник, которому действительно больше некуда пойти. Который, тем не менее, несмотря на все дерьмо, еще смеет на что-то надеяться. Который больше не позволит – у которого больше нет сил позволять кому-то унижать себя. Даже – тем более – если этот кто-то ты сам. Возможно, это и правда плохая идея. Но что может пойти не так? Да буквально все, думает он и устало усмехается, решительно вытаскивая ключ зажигания и открывая дверцу. Эдди не включает сигнализацию; он не уверен, что задержится здесь надолго, а может, просто надеется попытать удачу – да, это Нью-Йорк, но кому вообще сдалась его дешевая тачка в этом задыхающемся от зноя бруклинском переулке?.. Он чертыхается и все же нажимает кнопку, разворачиваясь после короткого сигнала. Трехэтажный кирпичный дом, узкий, как спичечный коробок, втиснутый между себе подобными, нависает над ним, буравит презрительным взглядом темных провалов окон, щерится перевернутой пастью мансарды. В его утробе за большой дверью из красного дерева что-то гулко урчит, ворочается, мерно перекатывается в ритме семьдесят-слеш-сто сорок ударов в минуту – классический блюз или олдскульный рок, отсюда не разобрать, и Эдди, как завороженный, делает шаг вверх по лестнице, а за ним еще один, и еще. Let it be, понимает вдруг он, а потом замечает собственный палец, вдавливающий кнопку звонка. When I find myself in times of trouble, Mother Mary comes to me… Дверь открывается, и это не Богородица – Эдди бы удивился, если бы это действительно оказалась она. Но реальность не так далека от истины. Звуки клавишных омывают его с головы до ног, и он улыбается, возможно, впервые за чертовски долгое время действительно искренне. – Эдди, чувак! Ты и правда пришел, – Майк улыбается в ответ, хлопая его по плечу, и делает шаг в сторону, – проходи. Мы тебя заждались.

***

Эдди шумно выдыхает, раздраженно постукивая носком потрепанного кроссовка о грязный напольный кафель. Женщина за прилавком щелкает пузырем ярко-розовой жвачки и продолжает терзать ее зубами с открытым ртом. На ее лице – самое невпечатленное выражение, которое Каспбрак когда-либо видел, но, кажется, это совсем не смущает пожилого покупателя, невыносимо долго пересчитывающего мелочь и попутно рассказывающего аптекарю историю, кажется, всей его жизни. Ее густо подведенные черным ресницы почти слипаются. Она моргает медленно, не всегда обоими глазами одновременно, как моргают совы или сытые коровы. Эдди выдыхает еще раз, косясь на настенные часы в бесчисленный раз за последнюю вечность. Мужчина в очереди перед ним вдруг вздыхает так же обреченно, а затем резко разворачивается, чтобы направиться к выходу, из-за чего почти врезается в Каспбрака. У того даже нет сил злиться. У него в последнее время вообще нет сил испытывать какие-либо эмоции. В конце концов, он пришел в аптеку именно для того, чтобы продлить это состояние отреченности от происходящего на следующий месяц – если повезет, два. – О, простите, я… – мужчина отступает назад, поджимая губы. Однако спустя мгновение они вдруг растягиваются в неуверенной улыбке, и он вскидывает брови в неверии, распрямляя плечи, – …Эдди? Эдди перестает пялиться на пуговицы его рубашки и поднимает взгляд, мгновенно узнавая в чертах лица напротив своего некогда близкого приятеля из той, прошлой жизни, из жизни до. Воспоминания отзываются сладкой тянущей болью в груди, и он улыбается в ответ, хотя эта улыбка получается не совсем естественной. Он действительно давно не улыбался. – Майк, – полувопросительно выдыхает он, и Хэнлон кивает, будто тоже не до конца верит в реальность этой встречи. Со смешком он втягивает Каспбрака в крепкое полу-объятие. Эдди сжимается, неосознанно комкая желтый листок с рецептом в кармане. – Черт возьми, из всех аптек Бруклина… кто бы мог подумать, – Майк качает головой и оглядывает Эдди, словно они не виделись целую вечность. Они действительно не виделись целую вечность. – Ты… здоров? – брякает Каспбрак, и ему хочется ударить себя по лицу, потому что его идиотское разбавленное разжиженным транквилизатором серое вещество, именуемое мозгом, не придумало более дебильного способа начать разговор. – Что… Ах, да, полный порядок. Пришел забрать очки по просьбе друга, – он трясет мятым чеком и усмехается, – но, кажется, придется ему побыть кротом до завтра. Эта очередь – сущий ад. – Ад сейчас за стойкой. А тут так, чистилище, – Эдди потирает шею, неловко переступая с ноги на ногу, – надеюсь, твой друг переживет сутки в темноте. – О, поверь, это не помешает ему быть тем придурком, к которому все привыкли, – Майк машет рукой и закатывает глаза. – Ну а ты как? Что… Он вдруг запинается и понижает голос, хмурясь. – Как ты вообще? Мы давно не общались и… ты вдруг куда-то пропал… У Эдди внутри – короткое замыкание; кажется, что его грудная клетка покрывается тонкой корочкой льда с обеих сторон. Это обжигает и не дает вздохнуть. Он почти достает ингалятор из кармана куртки, но в последний момент впивается ногтями в основание ладони и медленно считает до десяти. На лице Майка – недоумение и беспокойство, но ни следа жалости. Эдди не позволяет себе надеяться на то, что тот не в курсе. Он уже успел убедиться в том, что в курсе, кажется, абсолютно все. И тем не менее… Следующий вздох на счете восемь дается ему почти легко. – Да все вполне себе, знаешь… – он неловко смеется, и, боже, почему он ведет себя так, ведь это же Майк, старый добрый Майк, который – хорошие пластинки и интересные фильмы. Который – дебильные прозвища для коллег и слишком горячий кофе. Который – лучшие бары Куинса и самая забористая травка. Эдди тошнит от собственной робости. – Просто проблемы с работой. Точнее, с ее отсутствием. Что ж. Это не вся правда, но внезапная встреча в аптеке где-то на окраине Мидвуда – явно не лучший повод для рассказа о крахе собственной репутации. Или о переселении из просторного, светлого дома в тесную однокомнатную квартирку на верхнем этаже древнего, как сама преисподняя, дома с подтекающей крышей и продуваемыми всеми ветрами окнами. Или о приобретении подержанного кашляющего на каждую третью попытку завести мотор форда взамен ослепительно желтого мустанга с черной полосой поперек капота, потому что «чувак, “Убить Билла”- гребаный шедевр, и поэтому я назвал ее Ума, и не вздумай смеяться, и… черт, чувак, этот джойнт – просто отвал башки!..». Или о том, как мать позвонила ему для того, чтобы сказать, что она ему больше не мать. Или обо всех этих взглядах, и словах, брошенных в спину, и жалостливом выражении лица психотерапевта, и десятке предсмертных записок, написанных лишь отчасти в шутку, но бережно – так, на всякий случай – сохраненных в недрах одного из ящиков с поредевшей коллекцией винила, половина которой пала жертвой одной особенно выматывающей истерики. Или о том, что у него, возможно, совсем не осталось друзей – кроме, разве что, Майка, с которым они не виделись больше трех лет, да оранжевого бутылька с прозаком, дожидающегося его на полке за спиной засыпающей девицы с густо подведенными черным глазами и ярко-розовой жвачкой. Что ж. Это не вся правда, но уже что-то. Он почти горд собой. Майк на мгновение замирает, а потом его глаза вдруг распахиваются в воодушевлении, от которого по спине Каспбрака бегут мурашки. Из небольшого радиоприемника за стойкой фармацевта доносится звенящий, потусторонне прекрасный голос сэра Пола – голос из тех времен, когда он еще не был сэром. Когда он уже был Макки, но еще не стал Boogaloo. When I find myself in times of trouble, Mother Mary comes to me… – Думаю, у меня есть для тебя неплохое предложение.

***

Эдди нервно постукивает пяткой старого, но вполне себе целого ботинка по ковру. Он переплетает пальцы и крепко сжимает их между ног, и от этой позы начинают ныть плечи, но черта с два он пошевелится и обозначит свое присутствие снова. Он и так видит направленные на него взгляды. За огромным толстым стеклом двое – женщина с заразительной улыбкой и огненными волосами до плеч и мужчина с выразительными миндалевидными глазами – продолжают свою беседу, больше напоминающую дружескую перепалку, но время от времени косятся на Каспбрака, а затем переглядываются, и Эдди начинает стучать ногой вдвое чаще – девяносто пять-слеш-сто девяносто ударов в минуту – потому что он уверен: они знают, знают, знают. Он принял прозак два часа назад, а значит, до следующего приема – еще минимум четыре. Эдди не уверен, что выживет. – Что ж, это было познавательно, Бен, – женщина закатывает глаза и морщит нос, слабо ударяя смеющегося коллегу кулаком в плечо. – И если нас закроют после этого эфира – вы знаете, кого винить. – А пока наш доблестный представитель полиции нравов выбивает из меня всю дурь, оставайтесь с нами на волне 104.3 FM, – мужчина показывает ей язык и хохочет, когда удары сменяются щекоткой. – Вы слушаете Радио Неудачников, – женщина выпрямляется, взмахивая волосами, и наклоняется чуть ближе к микрофону, – с вами была Бев Маршмэллоу… – И Простой парень Бен. Спасибо, что не забыла обо мне, как и всегда, детка. – Ох, просто заткнись. Она снова пихает его под ребра, и он коротко взвизгивает, успев прикрыть рукой свой микрофон. – Затыкаюсь. Но прежде обозначу для тех, кто забыл или не в курсе: наш следующий рулевой – Балабол, так что уберите от приемников слабонервных, беременных и детей младше шестнадцати. – Услышимся через несколько часов. И помните: неудачники держатся вместе. Мужчина выкручивает звук на виниловом проигрывателе, и маленькая студия заполняется гитарными рифами “I get around” The Beach Boys. Ярко-красная кнопка “ON AIR” над дверью гаснет, они синхронно стягивают большие наушники и выходят наружу, к Эдди и Майку, продолжая препираться. – Да ладно тебе, это всего лишь одна шутка… – Но про Трампа, Бен. Нам действительно может влететь. Он вскидывает руки и устало закатывает глаза. – Это свободная страна, но, видимо, только для Ричи… – Ричи не называл президента «престарелым педофилом»! – Тогда, может, поставим второй счетчик для таких случаев?.. – А может, вы поставите свой несмолкаемый флирт на паузу и позволите мне познакомить вас с Эдди? – Хэнлон скрещивает руки на груди, но Каспбрак видит, как напрягается его челюсть в попытке сдержать улыбку. Вообще-то, он был бы не против и дальше притворяться безмолвным предметом интерьера. Но слова Майка словно возвращают парочку на землю, и вот они снова смотрят на него с живым, почти пугающим интересом. Женщина движется первой. Она улыбается – солнечно, по-летнему, и Эдди просто не может не улыбнуться в ответ. – Привет! Прости нас, мы немного увлеклись. Я Беверли, Маршмэллоу по жизни, Марш по паспорту. Но для друзей просто Бев. Каспбрак встает со стула и пожимает протянутую руку, надеясь, что его собственная ладонь не настолько липкая от пота, насколько ему кажется. – Эдди. Очевидно. Для друзей и для… всех. Он пожимает плечами, изо всех сил надеясь, что она не спросит его фамилию. Потому что тогда… ну, тогда она наверняка вспомнит. Или погуглит. Беверли не спрашивает, но интерес в ее глазах никуда не исчезает. – Приятно познакомиться, Эдди, – она кивает на напарника, и тот, словно по незримой команде, шагает вперед, чтобы тоже пожать ему руку, – это Бен… – Хэнском. Мне тоже приятно, – он улыбается, и Каспбрак отстраненно думает, что с такой улыбкой ему прямая дорога на телевидение. А еще – что из-за нее ему, Эдди, возможно, будет тяжеловато работать, по крайней мере, первое время. Если его вообще возьмут, конечно, – особенно приятно, что хоть здесь ты про меня не забыла. Бен подмигивает Беверли, и та цокает языком, чуть пихая его бедром. – Отвали. Майк прав – кажется, мы его смущаем. Эдди, – она дарит ему еще одну искреннюю улыбку, – чай или кофе? Отказываться неудобно. Кажется, ему в принципе не предоставляют такую опцию. Кажется, он не против. – Чай. Зеленый, если есть. Марш кивает и отходит к кухне, находящейся прямо здесь же, напротив студии. Она чуть одергивает шторы на окне, впуская больше света в помещение, и тихонько напевает, ставя чайник на плиту и доставая с полки четыре кружки. Солнце играет в ее волосах, и Эдди вдруг замечает направленный на нее взгляд Хэнскома. От этого взгляда ему становится неловко, словно он случайно подсмотрел что-то, что не должен был видеть, поэтому он спешит отвернуться, чувствуя, как лицу становится жарко. Бев не спрашивает остальных об их предпочтениях, молча доставая две пачки чая и банку с растворимым кофе. Она отмеряет разное количество сахара в три кружки, затем оборачивается, вопросительно глядя на Эдди, и тот спешно качает головой. Они действительно близки, думает Эдди. Где-то глубоко внутри неприятно подсасывает от странного чувства – то ли зависти, то ли одиночества. Каспбрак пытается задавить его, но выходит, откровенно говоря, хреново. – Твое лицо кажется мне знакомым, – говорит вдруг Бен, и Эдди вздрагивает. Его сердце пропускает удар – а может, ему только кажется. Ладони вновь становятся липкими от подступающей паники, до поры до времени успешно сдерживаемой заблаговременно проглоченной двухцветной пилюлей. Кажется, он никогда не избавится от этого. От стимуляторов. От прошлого. От себя самого. – Возможно, мы пересекались в какой-нибудь аптеке, – Эдди даже не пытается шутить, но Майк вдруг коротко смеется, щелкая пальцами. – Лучшее место для встречи со старыми друзьями, когда тебе чуть-чуть за тридцать. Бен щурится, и Каспбрак почти представляет картотеку с пожелтевшими фотографиями лиц в его голове. Он почти представляет, как тот листает, листает, листает ее, глядя на Эдди, и в ушах вдруг начинает шуметь, но в следующее мгновение напряженную паузу прерывает голос Беверли, и Хэнском отмирает, поворачиваясь на зов. Он помогает ей принести кружки, и они садятся за стол, обсуждая, какой чай нужно купить, а какой – внести в черный список, потому что «эту бурду невозможно пить, а еще от нее воняет, как от помойного ведра, но если Ричи так нравится травиться – пусть покупает это дерьмо сам». И, кажется, Эдди спасен. По крайней мере, на этот раз. Он испытывает весьма ощутимый зуд под кожей от желания сменить тему. – Так что, хм… – он прерывается, чтобы додумать мысль и глотнуть чай, морщась от громкого «сёрб», – ваши отношения не мешают работе? Или… наоборот? Беверли и Бен замирают, и Эдди с каким-то садистским удовольствием запечатлевает в памяти недоумение и растерянность на их лицах. Потом рука Марш соскальзывает с плеча Хэнскома, и они будто бы даже чуть отодвигаются друг от друга, но Каспбрак не замечает этого, потому что их внезапный хохот застает его врасплох. – Мы не вместе, – поясняет Бев, отсмеявшись. Ее щеки покрывает румянец – возможно, из-за неожиданного приступа веселья – и она чуть трясет головой, прикрывая лицо волосами. – Она замужем, – согласно кивает Бен, улыбаясь. Эдди видит, как ходят желваки на его скулах. Он почти закатывает глаза. – Технически, – поправляет Марш, и Бен хмыкает. – Технически замужем. – Что это вообще должно означать? – Эдди вскидывает бровь, помешивая несуществующий сахар в чае. Беверли вздыхает, и уголки ее губ ползут вниз. – Ну, знаешь, один подает на развод, а другой медлит, потому что юрист все никак не может составить договор о разделе имущества и бизнеса… Долгая неинтересная история. Для другого раза. Может быть. Она отмахивается, прихлебывая кофе. Бен мнет в руках салфетку. Майк с преувеличенным интересом рассматривает содержимое своей кружки. Эдди решительно ничего не понимает. – Так вы, ребята, хм… живете все вместе? Прямо здесь? Ему кажется, что они играют в извращенную версию «двадцати вопросов», часть из которых тупые, а другая – очень тупые. Но, как ни странно, остальные оживляются, словно радуясь возможности переключиться. Бен тихо говорит о чем-то Бев, и та приглушенно смеется. Они вновь придвигаются друг к другу. Предсказуемо, думает Эдди. – Да, как я и говорил тебе, – Майк кивает в сторону лестниц, – у нас есть по три комнаты на втором и третьем этажах, одна на чердаке и одна в подвале. Три из них обычно пустуют, но одна зарезервирована для Бев, хотя она здесь и не живет. – Я торчу тут по пятнадцать часов в сутки, Майк, – Марш качает головой, усмехаясь, – я буквально здесь живу. – Тебя никто не заставляет, знаешь, – Бен говорит это отвлеченно, устремив взгляд в потолок, но смеется, когда она пихает его в бок. – Без меня вы бы давно задохнулись в пыли. Или померли от голода, – Бев складывает губы трубочкой и треплет его за щеку. Хэнском шутливо пихает ее в ответ, – кстати о еде. Тосты? Парни воодушевленно улюлюкают, и она закатывает глаза, возвращаясь на кухню. Эдди, молча наблюдающий за этой картиной, отчего-то боится пошевелиться. Его снова ни о чем не спрашивают. Ему снова не предоставляют выбора. И он снова не против. Когда Беверли возвращается с четырьмя тарелками поджаренного ароматно пахнущего хлеба и ставит одну из них перед Эдди, что-то в его груди сжимается от болезненной признательности. – Может, позвать остальных? – с набитым ртом спрашивает Хэнском. Бев прикрывает глаза ладонью и качает головой. – Стэн, наверное, все еще спит, – Майк задумчиво хмурится, доставая телефон и что-то быстро печатая, – уверен, что Балабол тоже. – Ставлю двадцатку, – фыркает Бен, и из его рта летят крошки. Беверли говорит ему, что он мерзкий. Хэнском передразнивает ее, имитируя тонкий женский голос, и ворует хлеб с тарелки Марш, зарабатывая шлепок по ладони. Майк шикает на них, но улыбается. Эдди ощущает что-то странное и теплое, что-то, что не ощущал уже очень давно. – Билл сейчас спустится, – говорит Хэнлон, убирая телефон в карман. Он встречается взглядом с Эдди и подмигивает ему, – он тебе понравится. И ты ему, я уверен. – Билл – это типа… ваш босс? – Эдди хмурится, потому что Бев пожимает плечами, Майк кивает, а Бен выдает что-то среднее. – Я думал, ты здесь главный. Он смотрит на Майка, и тот добродушно хмыкает, отмахиваясь. – Не. Я люблю технику больше, чем людей. Он смеется, когда Хэнском и Марш возмущенно стонут, пытаясь отвесить ему подзатыльник. – Ладно, ладно, шучу, только успокойтесь, придурки, – Майк закатывает глаза, поворачиваясь к Эдди, – в общем, да. Билл – наш молчаливый предводитель. Тот, кто властвует над эфиром. – То есть… он сам никогда не выходит в него? Но почему? Майк чуть запинается, но не успевает ответить, потому что на кухне появляется невысокий шатен с слегка растрепанной челкой, спадающей до бровей. Он приветливо машет друзьям, а затем останавливает взгляд на Каспбраке, кривовато улыбаясь. – А т-ты, должно б-б-быть, Эдди. Эдди хочется ударить себя по лицу. Снова. – Привет, Билл. Он жмет его руку, и она теплая, и улыбка Билла теплая тоже, и Эдди впервые за чертовски долгое время почему-то хочется расплакаться. Слишком много всего для одного дня и для одного несчастного Каспбрака. Три часа до прозака. Он справится. Надеется, что справится. Билл садится во главе стола и подпирает голову кулаком, с интересом рассматривая гостя. – Над-деюсь, эти сп-п-плетники не успели наг-говорить гадостей п-про отшельника с ч-ч-чердака. – Очень смешно, – Майк подталкивает к нему свою тарелку с тостами, и тот благодарно кивает, – в этом доме мы уважаем лучшего шкипера на радиоволнах. – Сопливо, – хором тянут Бев и Бен, отбивая друг другу пять. Билл хмыкает, пожимая плечами. – Ты б-больше под-дходишь на эту роль, Майк, сам зн-наешь. – Не, Ден-бро. Я всего лишь рекрут. А ты – капитан команды. Хэнлон хлопает его по плечу, и Эдди зачем-то помешивает остывший чай. Он будто снова становится лишним – не лишним, неуместным – и, вот дерьмо, это почему-то совсем не портит общее впечатление от происходящего. Он боится признаться себе в том, что ему нравится здесь. Он с трудом помнит, каково это – привязываться к чему-то – зато прекрасно помнит, каково собирать себя по кускам после неминуемой катастрофы. Он ненавидит себя за то, что слышит дружное «сопливо» в собственной голове. – А кто… кто переключает музыку? – интересуется он, замечая, что The Beach Boys успели смениться The Strokes – и это при том, что за время с окончания эфира Бев и Бена пластинка давно должна была отыграть свое. – О, это штучки Майка, – Хэнском с воодушевлением вытягивает голову, указывая на студию, – у нас там прибор для переключения между проигрывателями и магнитофонами. И компьютерами. Но это на крайний случай. – Д-да, среди нас есть явный прот-т-тивник современных благ ц-цивилизац-ции. Билл указывает пальцем куда-то вниз и Эдди недоуменно хмурится. – Сатана? Бен давится хлебом, и все внезапно начинают смеяться, глядя на Каспбрака со странной смесью удивления и уважения. – Он самый. Но с чертовски хорошими плейлистами, – подмигивает ему Бев, – и если ты хотя бы вполовину такой же остроумный в повседневности – ну, знаешь, вне стрессовых ситуаций, вроде этой – вы точно поладите. Вся моя жизнь – стрессовая ситуация, думает Эдди. – Ставлю двадцатку на то, что он выбесит Эдди в первые пять минут знакомства. – Эй, не обижайте Балаб-б-бола, – Билл примирительно вскидывает руки, – к нему прост-то нужно п-привыкнуть. – О, Эдди привыкнет, – пожимает плечами Хэнском, – но не за пять минут. На кухню вдруг бесшумно вплывает тень с копной каштановых кудрявых волос. У Тени – пижама с большой мультяшной совой на груди и сонные полуприкрытые глаза. Тень молча проходит к кухонной стойке, наливает себе стакан воды и удаляется, все так же не проронив ни звука. Неудачники не обращают на Тень внимания – кроме, разве что, Билла. Он провожает фигуру взглядом до самой лестницы, пока та не скрывается из виду, а потом поворачивается, замечает вопрос в глазах Эдди и отчего-то краснеет. – Это Ст-ст-стэн… – Наш полуночник, – помогает Майк, усмехаясь, – думаю, он тебя даже не заметил. Впрочем, по утрам он вообще ничего не замечает, так что это нормально. Познакомитесь позже. От этого «позже» у Каспбрака перехватывает дыхание. Он откашливается, пряча смущение от осознания того, что они, кажется, действительно хотят встретиться с ним снова. От чужеродного чувства иррациональной принадлежности. От дрожи в собственных пальцах. Два с половиной часа до прозака, и он снова помашет ручкой чертовой сентиментальности. Эдди берет последний тост с тарелки, чтобы хоть как-то занять руки, но из-за полного раздрая в мыслях теряет бдительность, поэтому не придает значения шагам, раздающимся откуда-то из-за спины. Он вздрагивает, лишь когда слышит торопливое «завтрак-завтрак-завтрак-завтрак», а затем кто-то бесцеремонно выдергивает хлеб из его пальцев, и у него вновь перехватывает дыхание – на этот раз от недоумения и праведного возмущения. – Опаздываем на работу? – ухмыляется Беверли этому кому-то, стоящему прямо позади Каспбрака. Ей отвечает низкий и чуть сиплый – будто только что со сна – голос: – Нельзя опоздать туда, где тебя никто не ждет, Маршмэллоу. Голос театрально всхлипывает, и Бев закатывает глаза. – И тем не менее, тебе это удается почти ежедневно, – замечает Бен, улыбаясь. Любопытство – и ярость, потому что, черт возьми, его последний тост – съедают Эдди. Его бесит, что он не может повернуться, потому что есть риск уткнуться в чей-то живот, но необходимость в этом пропадает, когда Голос обходит стол, останавливаясь чуть позади Денбро. В Голосе – шесть футов роста, а может и больше – Эдди сложно судить из сидячего положения. Голос вытягивает руку с протянутым средним пальцем в сторону Хэнскома, и у него несуразно длинные конечности, а еще копна растрепанных темных волос и очки с толстыми линзами. И большие глаза. Но это явно из-за линз. Голос вдруг смотрит на Эдди – Эдди чувствует, как краснеет, твою мать – и замирает с вопросительным выражением лица. – Свежая кровь! – он вдруг довольно улыбается и салютует ему тостом. Украденным последним тостом. – Это предсказание? – хмуро отвечает Каспбрак, и Бен присвистывает, поигрывая бровями. Голос теряется. Он блуждает взглядом по лицу Эдди, а тот – ну, тот делает то же самое. Потому что – какого черта происходит? – Ты, кажется, оп-п-паздывал, – напоминает Билл, не оборачиваясь, и Голос приходит в себя. Он резко разворачивается, путаясь в собственных ногах и почти спотыкаясь. Настоящее ходячее недоразумение. Каспбрак закусывает щеку изнутри, чтобы не улыбнуться. Дверь студии хлопает, и над ней загорается ярко-красная кнопка “ON AIR”. – Что ж, – Хэнском довольно потирает руки, толкая плечом Бев, – кажется, я заработал двадцать баксов. – Во-первых, мы не спорили, – Беверли взмахивает волосами, и взгляд Бена невольно опускается на ее шею. Черт бы побрал эти женские штучки, думает Эдди. Слава богам, что мне на них насрать. – А во-вторых? – подсказывает Майк. – А во-вторых – они поладили. Как я и говорила. И только попробуйте меня переубедить. Никто не пробует. Эдди тоже решает не спорить – он уже понял, что в этом доме действуют свои правила. И его чертовски пугает тот факт, что ему еще ничего не предложили, но он, кажется, уже со всем согласен. – Можешь остаться на нашу вечернюю программу, – Майк смотрит на остальных, и те согласно кивают, улыбаясь, – послушать, проникнуться, и все такое. Но это лишь в том случае, если у тебя есть четыре свободных часа. А лучше шесть. И желание терпеть треп Балабола. Эдди сомневается. С одной стороны, он с трудом может себе представить возвращение в свою полупустую убогую квартирку. С другой – так не должно быть, и он ненавидит себя за это. И еще – два часа до прозака. Который ждет его в полупустой убогой квартирке, пока он, оглушенный и переполненный впечатлениями, не может собрать мысли в кучу. Через два часа все придет в норму. В ту норму, к которой он привык. Почему-то от этой мысли ему становится безумно тоскливо. – Я могу… приехать завтра? Майк кивает, усмехаясь. – По рукам. Если будешь к семи – устрою тебе экскурсию, познакомлю с аппаратурой… – Я сделаю тебе чай, – заговорщицки шепчет Беверли, отгородившись ладонью от остальных, и именно в этот момент Эдди понимает, что пора сваливать, пока у него есть на это силы. Они все провожают его до двери. Билл и Бен с улыбкой жмут руку Эдди, Марш даже слегка обнимает, бросая короткое «до завтра», а потом они все по негласной команде возвращаются на кухню, оставляя их наедине с Майком. – Я рад, что ты пришел, – Майк кладет руку на его плечо, и Каспбрак чувствует тепло даже сквозь два слоя одежды, – и я очень, очень надеюсь, что ты вернешься. – А что, есть какие-то сомнения? – Эдди неловко переступает с ноги на ногу, и Хэнлон фыркает. – Чувак, тебе потребовалось три недели, чтобы обдумать мое предложение. И я слишком хорошо тебя знаю, чтобы быть уверенным в том, что до этого дня ты не включал «Неудачников». Естественно, блин, у меня есть сомнения. Справедливо, думает Эдди, поджимая губы. – Я приду, – его голос звучит тихо, но твердо, и он знает – Майк ему верит, – завтра. – Отлично, – Хэнлон втягивает его в крепкие объятия, и Эдди буквально ощущает его улыбку, – я думаю, они без ума от тебя. – Особенно похититель тостов, – бормочет Каспбрак, и Майк смеется снова.

***

– Сегодня мой последний день, чувак, – Хэнлон толкает его в бок, прислоняясь к столу с напитками по соседству, – мой мартини отдает кислятиной – наверняка от твоей постной мины. – Тебе говорили, что мартини – гейский напиток? – Эдди вскидывает бровь, наблюдая за тем, как уже прилично набравшийся Майк пытается насадить оливку на зубочистку, от усердия высунув кончик языка. – Тогда странно, что ты пьешь пиво. – Тушé. Каспбрак скользит ленивым взглядом по снующим по площадке людям. Им, кажется, весело. Им, в общем-то, насрать, какой повод – проводы коллеги или чьи-то поминки – лишь бы было что выпить да чем закусить. Сейчас, когда камеры выключены, они все кажутся такими мелкими и одинаковыми, и Эдди становится тошно от осознания того, что он, по сути, такой же. Один из них. – Я правда рад за тебя, – говорит он Майку с печальной улыбкой. Это не вся правда. Потому что на самом деле ему чертовски грустно прощаться со своим единственным другом – настоящим другом, а не другом-на-камеру. Ну, не то чтобы прощаться, но они явно будут видеться реже. Кроме того, алкоголь пробуждает в нем скрытую тягу к драматизму. С другой стороны – Майк уходит в свободное плавание. К своей мечте. В свое собственное Большое Дело – он так и не сказал ему, какое, потому что побоялся сглазить, и Эдди не смог обижаться на него слишком долго. В конце концов, это не так уж и важно. Чувство безысходного одиночества захлестывает его с новой силой, и он залпом приканчивает бутылку, тут же подхватывая со стола новую. – Я знаю, – запоздало отзывается Майк. На его лице расплывается рассеянная улыба, и Каспбрак знает, что мыслями он уже не здесь. Уже далеко, там, в своем новом мире без Эдди. Хэнлон стонет, слабо пиная его по щиколотке. – Пожалуйста, заткнись. Я слышу, как ты думаешь. – Прости, – Эдди смеется, но этот смех выходит натянутым, вымученным. Майк вздыхает. – Эй. Я видел сон о том, как мы снова работаем вместе. Ну, знаешь, над Большим Делом. – Врешь, – усмехается Эдди в горлышко бутылки, и Майк усмехается в ответ. – Вру. Но кто знает? Жизнь непредсказуема. И с этим Каспбрак не спорит.

***

Эдди барабанит пальцами по рулю, ожидая зеленого сигнала светофора. Ему кажется, что все его тело вибрирует от пережитых эмоций – он чувствует себя почти-живым, и это что-то давно забытое, что-то из прошлой жизни, из жизни до. Он сжимает ладони, унимая тик, и после пары секунд раздумий включает радио, настраиваясь на нужную волну. Через мгновение по салону форда прокатываются заключительные басы не самой популярной песни из последнего альбома Weezer. Oh she loves me, she loves me, she loves me not… Странный выбор, думает Эдди. Я бы сделал такой же. – Ох, это было хорошо. Мне нравится думать, что Риверс – мой старший брат, с которым нас разлучили в раннем детстве. Мы с ним даже чем-то похожи, знаете? Иногда я рассказываю эту байку новым людям… собственно, так я и клею ваших мамочек в барах. Каспбрак закатывает глаза. Теперь, когда Голос избавился от сонной хрипотцы, он кажется Эдди слишком бодрым и слишком звонким. Слишком жизнерадостным. Возможно, он не объективен. И немного привирает самому себе. Ну и насрать. – Напоминаю, что вы слушаете Ричи Балабола – единственного нескучного Неудачника. А следующую песню, как и предыдущую, я посвящаю прекрасному незнакомцу, встретившему меня на кухне этим утром. То есть, технически, это был день, но в жопу время – оно относительно. В любом случае – спасибо за завтрак, детка! Гитарный бой в ритме восемьдесят шесть ударов в минуту почти доводят Эдди до белого каления. Естественно этот придурок поставил “All I Want”, думает Каспбрак, сцепив зубы. – Надеюсь, мой тост встал тебе поперек горла, – бормочет он и вздрагивает, когда сзади начинают сигналить. Эдди проезжает на зеленый свет под чарующий фальцет Стива Гэрригана: 'Cause if I could see your face once more I could die as a happy man I'm sure. Эдди фыркает, запрещая себе улыбаться.