Radio Losers

– Я знаю о том, что произошло. Эдди замирает, не донеся арахис до рта. Он медленно опускает его обратно в миску и глубоко вздыхает. В баре темно и душно, но его пальцы примерзают к бутылке пива. Майк привел его сюда, потому что здесь, по его мнению, уютно. Эдди пошел за Майком, потому что привык доверять его вкусу. И, возможно, при любом другом развитии событий он действительно оценил бы приглушенное освещение, отгороженные друг от друга высокими спинками диванов чистые столики и огромный выбор алкоголя за барной стойкой, бутылки с которым пестреют и призывно подмигивают, как новогодняя гирлянда. Возможно, при любом другом раскладе Эдди почувствовал бы себя как раньше, когда они с Майком выбирались в какой-нибудь очередной такой же уютный бар пятничным вечером, чтобы отметить окончание трудовой недели. Сейчас Эдди лишь прикрывает глаза, чувствуя только бесконечную усталость. Он знает, что Майк имеет в виду. Но не может не попытаться. Потому что он тот еще трус. – Ты имеешь в виду?.. – Твой последний эфир. Я… увидел заметку в новостях. И не смог не посмотреть запись в интернете. Извини. Хэнлон, однако, не выглядит виноватым. Он криво усмехается, прикладываясь к своей бутылке пива, и смотрит на Каспбрака из-под полуприкрытых век. В Эдди закипает ярость. – Что смешного, придурок? – Воу, чувак… расслабься, – Хэнлон примирительно вскидывает руки, на его лице не остается ни следа былой веселости, – я хотел… я и не думал смеяться над тобой. Просто то, что ты сделал… Он качает головой, и его губы снова растягиваются в улыбке. – Я только хотел сказать, что поступил бы так же. Ну, знаешь, на твоем месте. Эдди кажется, что он ослышался. – Прости, что? – Ну, это было так… смело. Немного своеобразно и очень… экспрессивно, – Майк хмыкает и с осторожностью смотрит на Каспбрака, – но однозначно смело. Я горжусь тобой, друг. Эдди кривится, снова запуская руку в миску с арахисом. – Издеваешься. – Ничуть. И я правда не понимаю, почему ты так остро на это реагируешь. Думаю, ты должен чувствовать себя невъебенно крутым. – Крутым? После того, как чуть не разорился на суде и остался без работы? И без перспектив устроиться на каком-нибудь другом канале? Или, может, после того, как стал интернет-мемом? А может, после того, как лишился звания сына собственной матери? Последнее почему-то бьет больнее всего. Эдди и Соня не были близки – не в последние годы точно. И он не особо часто навещал ее. И звонил тоже редко – просто потому что каждый разговор стоил ему хреновой тучи нервных клеток и заканчивался пассивно-агрессивным напоминанием о том, как она скучает. Это и все прочее заставляло его чувствовать себя отвратительным сыном – откровенно говоря, он и был им, по своему собственному мнению. И тем не менее, после того самого звонка ему показалось, что он лишился последней опоры. Последней точки сохранения. Словно у него больше не осталось ничего. И, в общем-то, так оно и есть. В глазах Майка впервые мелькает что-то похожее на жалость. Эдди решительно встает, чтобы уйти, но Хэнлон вдруг хватает его за руку, поднимаясь следом. – Постой. Я не хотел тебя обидеть. И я… я думаю, что ты мог бы работать со мной. Как мы когда-то хотели, помнишь? – Я не нуждаюсь в благотворительности, – шипит Эдди. На его глазах закипают злые слезы, и он сжимает губы в ниточку, до боли врезаясь ногтями свободной руки в ладонь. Хэнлон смотрит на него с удивлением и сожалением. Не жалостью – больше нет. – Это не… ты не понимаешь. Я хочу, чтобы ты работал со мной. Очень хочу. И я в любом случае не знаю никого компетентнее, так что… – Какая, к черту, компетентность, Майк? Я был телеведущим. Светил лицом и читал буковки с телесуфлера. Я понятия не имею, как вести себя, сидя на стуле у микрофона. – Как и все, кто работает у нас сейчас, до того, как пришли к этому. Опыт не имеет значения, это… позволь мне объяснить, Эдди. Пожалуйста. Эдди смертельно устал. Он падает на диванчик, высвобождая руку из хватки Хэнлона. На его рукаве остаются крошки от арахиса. Он морщится, отряхивая ткань. Майк садится напротив, придвигаясь ближе, наклоняясь через стол, заглядывая в его лицо. Это должно напрягать, но внезапно Эдди ощущает тот самый пресловутый обещанный уют, и на данный момент этого достаточно. – Я искренне считаю, что ты подойдешь «Неудачникам». Это название нашего радио, – Майк отмахивается в ответ на вопросительно приподнятую бровь, – неважно. Просто… я больше чем уверен, что и «Неудачники» подойдут тебе. Можешь считать это предчувствием или интуицией, как хочешь. А еще можешь не верить, но я думал о тебе с того самого момента, как начал заниматься своим Большим Делом. Но у тебя была работа – хорошая работа – а у меня независимый и весьма сомнительный на тот момент проект, так что я знал, что не выгорит. А стоило бы спросить тогда, думает Эдди. А потом понимает, что Майк прав. Каким бы незначительным и фальшивым он себя не чувствовал, читая написанный кем-то другим текст и вышколено, сладко улыбаясь в камеру, у него было все. Или он так думал. Поэтому он молчит, и Майк продолжает. – Это просто стечение обстоятельств – твоя… ситуация и наша случайная встреча в аптеке. Рано или поздно я бы все равно связался с тобой и сделал это предложение, и я благодарен вселенной, что это все же произошло сравнительно рано. Просто хочу, чтобы ты знал: я приму любое твое решение. Но правда очень надеюсь, что ты согласишься. Потому что мы крутые, но еще – ты крутой. Он снова улыбается той самой улыбкой – я-видел-что-ты-сделал-и-поступил-бы-так-же – и на этот раз Эдди невольно улыбается в ответ. Он не хочет соглашаться – не так быстро, потому что ему страшно, в принципе безумно страшно, а перспектива знакомства с будущими коллегами вообще приводит его в ужас, ведь если о его «геройстве» знает Майк, наверняка знают и они – но еще понимает, что находится не в том положении, чтобы набивать себе цену или разбрасываться действительно стоящими возможностями. Через две недели он отдаст чуть ли не последние деньги владельцу дыры, которую язык не поворачивается назвать домом, и ему, так или иначе, придется искать работу. Эдди в очередной раз спрашивает себя, как он умудрился все просрать. С другой стороны – и он отказывается и дальше отрицать сей очевидный факт – он уже очень, очень давно не чувствовал себя таким свободным, как сейчас. Возможно, вообще никогда. И если его свобода стоила того, чтобы пережить публичный нервный срыв, искупаться в дерьме и заработать тревожное расстройство – значит, так тому и быть. И если на эту истину его натолкнул разговор с Майком, тому об этом знать совсем не обязательно. Эдди говорит: – Каковы условия? И Майк широко улыбается. – Что ж, помимо того, что ты практически не ограничен в выборе материала для вещания – мы работаем вне формата за исключением каких-то обязательных приблуд вроде федеральных распоряжений – ты можешь переехать к нам и сэкономить на жилье. Это кроме официальной зарплаты, разумеется. – Что? Вы живете на студии? – Ну, не прямо под столами с микрофонами, но да. Думаю, тебе станет понятнее, когда ты приедешь в гости. Он говорит «когда», а не «если», словно Эдди уже согласился. Каспбрака раздражает, что кто-то снова пытается решить все за него, но теперь он может сказать об этом прямо – и это опьяняет. – Мне надо подумать. Майк согласно кивает, поднимая руки. – Сколько угодно. Просто знай, что я жду тебя. Мы ждем. И еще… я никому не расскажу. Ну, о том… эпизоде. Обещаю. Это было вовсе не обязательно, но тем не менее Эдди ощущает прилив благодарности. Он коротко качает головой, поднимаясь из-за стола. – Ты все-таки уходишь? – говорит Хэнлон, и на его лице явно отпечатывается сожаление вперемешку с тоской. Эдди вдруг понимает, как сильно на самом деле скучал. И вместе с этим пониманием, вместе с Майком возвращается частичка его самого – та частичка, которая никогда в жизни не простила бы ему упущенную возможность подразнить друга. – Ухожу. К барной стойке. За пивом. Тебе взять? Поза Майка расслабляется, когда его лицо озаряется улыбкой. – Я схожу с тобой. И я угощаю. И нет, это не благотворительность. Эдди закатывает глаза и пихает Хэнлона в бок, когда тот со смехом приобнимает его рукой. На его плече – крошки от арахиса, и он стряхивает их, тихо ругаясь себе под нос. Но улыбается – все равно улыбается. И на короткое мгновение ему кажется, что все хорошо.

***

– Эдди? Все хорошо? Он моргает, возвращаясь в настоящее, и дергано кивает. – Да, прости. На чем мы остановились? Майк с секунду смотрит на него с беспокойством, прежде чем продолжить. – Как я уже говорил, это чердак. Точнее, комната Билла. Он сейчас занят, и в такие моменты его лучше не беспокоить, так что, думаю, внутри побываешь позже. Когда он тебя пригласит. – Мы что, в «дневниках вампира»? Хэнлон смеется и качает головой, не отрывая взора от люка в потолке третьего этажа. Эдди рассматривает ведущую к нему лестницу и думает о том, что Билл либо не пьет, либо находится в очень близких отношениях со своим вестибулярным аппаратом. Сам Каспбрак не рискнул бы подниматься по столь ненадежным на вид ступеням даже в трезвом уме, например, среди ночи. – Как он ходит в туалет? – бормочет он себе под нос, и Майк награждает его нечитаемым взглядом. – Ты задаешь странные вопросы, знаешь? – Как будто это что-то новенькое. Он прислушивается, и ему кажется – возможно, только кажется – что где-то над его головой раздается неровный ритмичный стук – двести-слеш-сто пятьдесят-слеш-триста двадцать ударов в минуту – прерываемые периодическими паузами и глухими «щелк». – Это… пишущая машинка? – он недоверчиво смотрит вверх, словно надеясь найти ответ в посеревшей от времени шпатлевке. Майк пожимает плечами, усмехаясь. – Да, я знаю, двадцать первый век и все дела, но ты уже должен был заметить, что в этом доме время немного… отстает. Эдди вспоминает виниловый проигрыватель в студии, а еще что-то про магнитофоны, и согласно мычит. Вспоминает собственные ящики с пластинками, занимающие едва ли не четверть пространства крошечной съемной квартирки, и с отреченностью принимает тот факт, что он вполне мог бы сюда вписаться. – Что ж, – Майк хлопает в ладони и указывает за его спину, – здесь у нас три комнаты. Он останавливается у первой двери и коротко стучит по дереву. Через пару секунд раздается короткое «войдите», и Хэнлон поворачивает ручку, кивком приглашая Каспбрака присоединиться. – Стэн, познакомься. Это Эдди. И все. Не «наш будущий сотрудник», не «гость», не «…и он продает умные пылесосы, не хочешь заценить?». Эдди сконфужен и озадачен, но потом к ним подходит сам обитатель комнаты – вчерашняя Тень – и на этот раз он не выглядит сонным. На нем темные джинсы и теплый свитер – возможно, слишком теплый для июля – и он сдержано, но дружелюбно улыбается, подавая ему руку. – Привет, Эдди. Стэнли Урис. Очень приятно. У Стэна – очаровательные ямочки на щеках, а еще выразительные глаза и спокойный глубокий голос – идеальный для чтения каких-нибудь сказок на ночь. Словно подтверждая его слова, Майк кивает на мужчину: – Стэнли – наша Ночная Птица. Выходит в эфир ежедневно с полуночи до четырех утра. А еще является счастливым обладателем самого безопасного балкона с доступом к пожарной лестнице. – Невзирая на многолетний опыт, никогда не знаешь, к чему быть готовым, живя в одном доме с Балаболом, – Стэн отступает в сторону и жестом предлагает им пройти дальше. Комната Уриса – чистая, светлая, в спокойных оттенках – словно живое олицетворение своего хозяина. Эдди рассматривает прибранный стол с раскрытым ноутбуком, небольшой шкаф, внушительных размеров стеллаж с книгами, расставленными, кажется, по жанрам и в алфавитном порядке, огромное окно, занавешенное легкими шторами, и ненадолго задерживает взгляд на постере над кроватью с надписью «существа отряда совообразные» с изображением порядка трех десятков птиц. Эдди сказал бы – сов, но надпись на плакате заставляет его усомниться в истинности данного суждения. – Мне тоже нравится, – тихо говорит Стэн, глядя на постер с мягкой, почти трепетной улыбкой. Каспбрак не уверен, что птицы – тем более нарисованные – действительно могут вызывать такие живые эмоции, но прежде, чем он успевает додумать эту мысль, Урис отмирает и смотрит на гостей, виновато поджимая губы. – Должно быть, как хороший хозяин, я должен предложить вам чай, но для этого нам всем придется спуститься на кухню, что не кажется целесообразным, учитывая стандартный экскурсионный маршрут. – Стандартный маршрут? – Эдди вопросительно смотрит на Майка, и тот смеется. – Стэнли и сам был на твоем месте около года назад. И за все это время даже Балабол не заставил его сбежать. – Справедливости ради, я знаю его дольше всех вас вместе взятых. Так что, если уж что-то и заставит меня однажды уйти, это точно будет не Ричи. Но комнату я все же выбрал подальше от него. И поближе к эвакуационному выходу. Так, на всякий случай. Он снова улыбается, и Эдди каким-то шестым чувством определяет, что он не единственный здесь испытывает некоторую неловкость. Несмотря на род деятельности и приветливость Стэна, он кажется крайне неболтливым человеком, и Эдди уважает это почти так же, как идеальный порядок в его комнате. Урис выглядит утомленным, хоть и пытается это скрыть. Эдди понимает его лучше, чем ему бы того хотелось. – Думаю, нам лучше продолжить, чтобы избежать задержек в расписании. Согласен? Наверное, Майк обращается к нему, хотя Каспбрак понятия не имеет, о каком расписании речь. Тем не менее, он согласно кивает и вновь поворачивается к Урису, стараясь вложить в собственную улыбку все свое дружелюбие. – Мне тоже очень приятно познакомиться. И обычно я не такой тормоз, если что. Стэн смеется, кивая, и провожает их до двери. Когда она закрывается за их спинами, Эдди чувствует иррациональное облегчение. Он не может достоверно определить его первопричину, поэтому списывает все на долгий временной перерыв с последнего знакомства с кем-либо. И на то, что Урис не выглядел как кто-то, кто мог его узнать. – Стэн клевый. Может, не самый разговорчивый, но это, скорее, его достоинство, – Майк проходит к третьей двери, почему-то минуя среднюю, и стучит на этот раз громче и дольше, пытаясь пробиться сквозь звуки инди-попа. В коридор выглядывает голова Бев. Ее короткие волосы немного растрепаны, словно от подушки, но, увидев гостей, она широко улыбается и едва ли не силой затаскивает их внутрь. – Привет, Эдди, – она обнимает его даже крепче, чем вчера, и ее глаза будто сияют, – я рада, что ты снова с нами! Не стой столбом, садись! Беверли указывает рукой на комнату, и Эдди невольно поражается разнице между ней и жилищем Стэна. Здесь тоже вполне себе чисто и прибрано, но едва ли не в каждой мелочи чувствуется дух бунтарства. О нем кричит раскрытый шкаф с болтающимися на вешалках вещами – весьма немногочисленными, словно тут действительно практически не остаются на ночь – и отсутствие штор, а еще огромные колонки в каждом углу, и тонкое одеяло из пестрых лоскутков ткани, и стена у кровати с бесчисленными личными фотографиями, с плакатами Paramore, The Runaways, Family of the Year и кого-то еще, и противоположная – испещренная десятками, если не сотнями, надписей, самые крупные из которых гласят «make coffee, not war» и «будущее – женского пола». Каспбрак, вошедший буквально пару мгновений назад, уже чувствует себя оглушенным. И впечатленным. И отчего-то солидарным – он даже не может понять, с чем именно. – Мы не можем позволить себе задерживаться, Бев, – в голосе Майка слышится сожаление, и Марш хитро прищуривается. – Точно. Планы, планы… – она напевает себе под нос и подходит к дальней колонке, чуть прибавляя звук. Эдди вопросительно хмурится, но потом Беверли подходит совсем близко – и он замирает, едва не вздрагивая от неожиданности. Она делает вид, что пританцовывает, улыбаясь Майку. Тот закатывает глаза и смеется, рассматривая фотокарточки на стене. И тогда Каспбрак слышит тихий голос на грани шепота: – Ты кажешься мне хорошим парнем, Эдди. И я хочу, чтобы ты знал, что всегда сможешь найти меня здесь, если тебе понадобится… поговорить с кем-то. Кажется, Хэнлон ничего не слышит – или он лишь умело делает вид. Эдди смотрит в глаза Бев, и ему мерещится, что она видит его насквозь. Это пугает и озадачивает. И подспудно внушает доверие – словно он под гипнозом, словно он не может не согласиться. Может, она знает о… – Нам пора. Майк открывает дверь, чуть помахивая рукой на прощание. Марш подмигивает ему в ответ и в последний раз смотрит на Эдди – открыто и многозначительно – прежде чем музыка остается за их спинами, приглушаемая деревянным массивом. А может и нет. Эдди в замешательстве. – Крайняя дверь – ванная. На втором этаже под ней есть точно такая же. И, предвидя твой вопрос – да, нам хватает. Каспбрак покорно следует за Майком вниз по лестнице. В его голове стоит гул, мысли путаются. Он ловит себя на том, что неосознанно отбивает пальцами неровный ритм по бедру – сто девяносто-слеш-двести десять ударов в минуту – и не может прекратить. – Вообще-то… я хотел сказать, что нам необязательно заходить в комнату к каждому. Мы наверняка мешаем и… Он пытается вдохнуть, но легкие кажутся переполненными воздухом. Кожа губ начинает зудеть и вибрировать в такт музыке, которая давно осталась за пределами слышимости. Майк останавливается на за пару ступеней до второго этажа и смотрит на него с легким беспокойством. – Ты в порядке? Наручные часы издают двойной писк – и еще один – и еще один – и еще. Да, мне просто нужно принять прозак. – Да, мне просто нужно… в туалет. Заодно разведаю обстановку. Ну, ты понимаешь… – Санитарная полиция, – Хэнлон улыбается и вскидывает руки, словно пойманный на месте преступления, – только не трогай черную плесень в душевой! Ее зовут Гарри, и она дорога нам, как член семьи… – Замолчи прямо сейчас, пока меня не стошнило, – Эдди рвано смеется, позволяя панике частично завладеть ситуацией, когда стук в висках становится невыносимым. Он как можно спокойнее обходит Майка и скрывается за дверью в конце коридора, едва слышно щелкая задвижкой и открывая кран с холодной водой. Хорошо, говорит он себе, опираясь на раковину и шумно вздыхая. Хорошо. Он находит в навесном ящике пустой стакан, игнорируя зеркальную дверцу. Чуть дерганными движениями быстро ополаскивает его и набирает воды, запрещая себе думать о количестве микробов, оставленных на стеклянной поверхности кем-то до него, о стрептококке, кишечной палочке и примесях из водопровода, о чем угодно, кроме простого алгоритма действий, звучащих в его собственной голове как мантра. Достать – открыть – взять одну – почувствовать на языке – добавить воды – проглотить. Добавить воды. Проглотить. Добавить воды. Он дышит. Дышит. И спустя пару минут мир вокруг перестает гудеть и пульсировать; контрастность снижается, возвращаясь к норме, и он снова может дышать. Он дышит. Эдди выключает воду, пряча оранжевый бутылек обратно в карман и на всякий случай закрывая молнию. Его все еще немного ведет, но он знает, что через несколько минут все придет в полный порядок. Он придет в полный порядок. Лжец, читает он в глазах отражения в зеркальной дверце. Каспбрак уже берется за ручку двери, когда вспоминает про Гарри. Он медлит, понимая, что Майк, скорее всего, просто издевается, но в конце концов с тихими ругательствами быстро преодолевает расстояние до душевой, заглядывая внутрь. Идеально чисто. Боже, он ненавидит Майка. – Окей, мы под обителью Стэна, – Хэнлон любовно оглаживает поверхность двери, но не спешит стучать, – и самое время сказать тебе про местную выручай-комнату. Эдди вскидывает бровь. – Издеваешься? – Никак нет. По-простому, это комната с «хламом» – по крайней мере, так ее все называют. За моей спиной. Думая, что я не знаю. Но это не так. Майк достает из кармана небольшой ключ и вертит его перед лицом Каспбрака, после чего прячет обратно. – Здесь у нас сервера и оборудование, не задействованное в данный момент, но имеющее важнейшее стратегическое значение. В перспективе. Возможно. Ну, знаешь, усилители, микрофоны, передатчики, контроллеры… Я иногда прихожу сюда… «поковыряться». И иногда из этого получается что-то путное – например, многофункциональный одноканальный переключатель. Ну, та штука в студии. «Комнатный диджей». – О. Вау, – Эдди смотрит на дверь, на Майка и снова на дверь, – то есть, простым смертным сюда нельзя? – Без особой надобности – не стоит. Помимо прочего, там целые сотни метров кабелей – настоящие джунгли. Ричи однажды натурально застрял и не смог найти выход. Распутывали втроем со Стэном и Беном. С тех пор комната на замке. Да уж, думает Эдди, мысленно закатывая глаза. Легендарная личность. – Правильно ли я понимаю, что ты определил комнату с прямым доступом к пожарной лестнице… под технику? Хэнлон смотрит на него без улыбки, словно Эдди не понимает очевидных вещей. – Естественно. Чтобы в случае чего был шанс хоть что-то спасти. О боже, думает Эдди. Я попал в секту. – Следующая комната, как не сложно догадаться, принадлежит мне, – Майк распахивает дверь, и Эдди присвистывает, разглядывая кипы бумаг, напоминающие то ли справочники, то ли инструкции, ящики с инструментами, стеллаж с подписанными коробками, из которых торчат какие-то детали, переходники и платы. Он задерживается взглядом на включенном в розетку паяльнике, и его прошибает холодный пот, – хочешь войти? Каспбрак замечает связку запутанных проводов в углу комнаты. Он видел подобное раньше, на старой работе, но всегда был по другую сторону. Толстые переплетенные между собой кабели, тянущиеся между камерами и софитами, всегда представлялись ему неким водоразделом между миром свободных людей и Людей, Которые Притворяются. Теперь эти черные и синие, обманчиво безопасные из-за своей прорезиненной шкуры, жгуты были совсем близко: только отвлекись – и тяпнут за ногу. Кажется, Майк приуменьшил. Это не джунгли – это клубок гремучих змей. – Не особо, – честно говорит он, и любопытство, вызванное «выручай-комнатой», снижается практически до нулевой отметки, – друг, я понимаю, что тебе так же повезло с пожарной лестницей, но та штука на столе сильно меня беспокоит. Майк бросает быстрый взгляд на паяльник и с улыбкой отмахивается, указывая на щиток с рубильниками около входа. – Это пульт управления всем в этой комнате. Пока меня нет – нет и электричества. Он щелкает по табличке на внутренней стороне двери – «уходя, гаси всё» – и улыбается. – То есть вместо того, чтобы приучить себя выдергивать шнуры из розеток, ты прикрутил сюда эту штуку?.. – И поставил предохранители, – Хэнлон щелкает по тумблеру, и блок питания, соединяющий паяльник с вилкой, начинает мигать. – Ебануться. – Расслабься, чувак. Все под контролем, – Майк хлопает его по плечу и выводит в коридор, выключая рубильник и закрывая дверь. – Предлагаю покончить с этим этажом. Бен открывает им до того, как они успевают постучать. Откровенно говоря, он выходит из комнаты с явным намерением подняться по лестнице, когда замечает гостей, и его лицо вытягивается в удивлении. – Эдди! – он улыбается и протягивает ему руку, переводя взгляд на Майка, – а вы… точно. Совсем забыл. Он бросает быстрый взгляд наверх. Эдди понимает, что явно нарушил вполне определенные планы Хэнскома, и мысленно перекладывает всю вину на Майка. В комнате Бена… тепло. Стены здесь приятного желтого оттенка, а организованность носит весьма хаотичный характер – если это вообще имеет смысл. Здесь много книг – едва ли не больше, чем у Стэна – но в отличие от Уриса, Бен держит их не в шкафу, а на всех горизонтальных поверхностях кроме, разве что, кровати. Они высятся ровными, но разными по высоте стопками, и Эдди кажется, что в них кроется какая-то закономерность, но он слишком опьянен впечатлениями текущего дня, чтобы попытаться ее разгадать. Над кроватью висит огромная пробковая доска с приколотыми к ней полароидными и пленочными снимками. Эдди видит Бена и Бев – совсем юных, греющихся на солнце в окружении учебников, и показывающих язык в камеру, и размахивающих шапочками выпускников, и сидящих на крыльце этого самого дома. Здесь есть фото и с другими Неудачниками, но их меньше. Каспбрак успевает заметить забавный кадр, на котором Бен и, кажется, Голос – Балабол – Ричи сидят на кухонном столе, напялив сомбреро и пончо. В руках Хэнскома маракасы, Ричи прижимает к груди укулеле, и их лица являются воплощением самоотдачи, пока они голосят что-то, что осталось по ту сторону фотокарточки. А потом Эдди замечает другой снимок – совсем старый. На нем маленький Бен и какая-то приятная женщина – по-видимому, мать – склонились над огромной книгой, не обращая никакого внимания на окружающий мир. – Это ты? – его голос звучит недоверчиво, и это можно понять. Хэнском-из-прошлого напоминает свою нынешнюю версию, разве что, цветом волос и пристрастием к литературе. – Да. До полового созревания и скачка в росте, – Бен смеется, но Эдди отчетливо слышит за этим смехом горечь и досаду, и боль – он слышит Историю, которую не должен знать, и по его спине бегут мурашки. – Ты очень похож на мать, – Эдди отмечает одинаковый разрез глаз и волевой подбородок. Улыбка Бена становится теплее. Каспбрак вдруг чувствует теплую ладонь на своей спине. – Спасибо. Я хотел бы, чтобы это было так. Почему-то от этого разговора, от этой комнаты в Эдди впервые за месяцы просыпается острое желание плюнуть на гордость и принципы и позвонить Соне. Он закусывает щеку изнутри и смотрит на Майка – и тот приходит на помощь, просто так, без объяснений, как делал это всегда. – Расписание. Первый этаж. Нам пора, – он спиной вперед выходит в коридор, останавливаясь и разворачиваясь на девяносто градусов по направлению к лестнице. Эдди фыркает, и это почти не напоминает всхлип. Он почти горд собой. – Это что, танец робота? – Не танец, чувак. Походка, – Майк переносит вперед левую ногу, а за ней правую, пока не скрывается из поля зрения за дверным проемом. – Кто-то проводит слишком много времени с Балаболом, – смеется Бен. И Эдди снова может дышать. Иногда он любит Майка так сильно, что от этого почти больно. – Ну, на первом этаже ты уже был – тут все просто: прихожая, кухня, гостиная… – на последнем слове друга Эдди скептически косится на диван, приткнутый спинкой к лестнице, с небольшим журнальным столиком перед ним, – напротив три двери – одна в подвал, одна в кладовку, одна в ванную. Она чуть меньше, чем та, что ты уже видел, но Балаболу хватает. – Он живет в ванной? – Почти. В подвале, – Хэнлон усмехается, останавливаясь и торжественно вскидывая руки, – мы на месте. Святая святых! Красная кнопка “ON AIR” горит, но это наблюдение вторично – Эдди хватает одного взгляда на темную вихрастую макушку за стеклом студии, чтобы понять, что они находятся в разгаре эфира. – Думаю, комнату Ричи тебе покажет сам хозяин. Ну, как-нибудь потом, – Майк проверяет время по наручным часам, – к сожалению, у нас на это совсем нет времени. – Переживу, – с искренним облегчением заявляет Эдди, на что Майк только хмыкает. – Беглый экскурс по студии проведем, когда Балабол отстреляется. А это произойдет через, – еще один взгляд на часы, – пятнадцать минут. Зато сейчас… Он интригующе улыбается и отходит чуть в сторону – к менее заметной двери рядом, над которой нет никаких кнопок и обозначений. Эдди озадачен. Майк выглядит довольным. – Приглашаю взглянуть на настоящую машину для бога. – Пожалуйста, не говори, что ты только что вывернул наизнанку гребаную латинскую идиому. – Да в жопу латынь, – Хэнлон отмахивается, закатывая глаза, и беззвучно проворачивает ручку, легко толкая от себя, – леди и джентльмены, представляю вашему вниманию место решения всех проблем! Тускло освещенная «машина» оказывается совсем небольшой – максимум на троих без риска неизбежного приступа клаустрофобии. Она примыкает к студии вещания, как помещение для наблюдения – к комнате для допроса, только вместо зеркала Гезелла здесь установлено огромное звуконепроницаемое стеклянное окно. Практически все пространство занимают пара мониторов и внушительный микшерный пульт с двумя креслами перед ним. На низенькой тумбе, подозрительно напоминающей минихолодильник – приглушенно сияющая лавовая лампа. В дальнем углу – живая и, кажется, вполне здравствующая, несмотря на затворнические условия, комнатная пальма под узким ультрафиолетовым светильником. Майк с удовлетворенным вздохом плюхается в одно из кресел, кивком головы предлагая Эдди присоединиться. – Это трон Билла, но пока его нет – чувствуй себя как дома. Он с улыбкой передвигает крайний ползунок на пульте вверх, и комната постепенно заполняется звуком из радиорубки. Эдди старается расслабиться на чуть низковатом для него сидении настолько, насколько это возможно. Ему не остается ничего иного, кроме как смотреть прямо перед собой – на одиноко хозяйничающего в дикторской Ричи. Октавный ми-бемоль клавишных накладывается на незамысловатый ровный гитарный бой – сто пятьдесят-слеш-сто шестьдесят ударов в минуту – и над всем этим царствует приумножаемый эхом голос Брэндона Флауэрса. Ричи, прикрывший глаза и откинувший голову на спинку кресла, лениво настукивает пальцами ритм по коленке. Его ноги закинуты на стол, и одна стопа в потрепанном кеде качается в такт из стороны в сторону. Он чуть вертится вокруг своей оси – влево, вправо, снова влево – и несмотря на всю расслабленность своей позы представляет собой квинтэссенцию непрерывного движения. У него действительно длинные ноги, – отрешенно думает Эдди, скользя взглядом по темной ткани джинсов. В его голове приятно пусто, и эта мысль тоже окрашена приятным ничем. Он ловит себя на том, что его собственная коленка подпрыгивает вверх-вниз, но не из-за обычного для него нервного возбуждения, а спокойно и плавно, в ритм песни – сто пятьдесят-слеш-сто шестьдесят. Прозак делает свою работу. Эдди улыбается – отстраненно и лениво. Он напоминает себе желе, или пластилин, или черт знает что еще, не имеющее ни формы, ни внутреннего содержания, наполненное лишь воздухом и светом, способное лишь смотреть в одну точку и ни о чем не думать. Точка – Ричи – приходит в движение – в еще большее движение – на третьей минуте от начала композиции, на восходящей секвенции гитарного соло. Он поднимает руки над головой, словно потягиваясь от сна, и откидывает голову назад сильнее, так, что его шея полностью показывается из-за воротника грязно-желтой рубашки в красный крестик. – Stay if you wanna love me, stay, – беззвучно, но оттого не менее воодушевленно подпевает он Флауэрсу, и его губы трогает кривоватая улыбка. Поганый рот, но хороший вкус, думает Эдди. Like lovers do on silver screens Let's make it yeah, we'll cause a scene. Ричи смотрит куда-то в потолок, поверх съехавших на кончик носа очков, и его лицо – чуть растерянное, почти статичное, словно он заблудился в собственных мыслях. Большие наушники слегка сползают на затылок, взлохмачивая вьющиеся волосы. Потрепанный кед по-прежнему отбивает ритм бочки. Эдди чувствует небывалое умиротворение. Он благодарит за это маленьких бело-зеленых безвкусных друзей, тихо гремящих в своей оранжевой камере смертников в глубине кармана его ветровки. – И это было второе место в хит-параде лучших голосов всех времен по версии главного музыкального критика Клуба Неудачников. К вашим услугам! Каспбрак тихо фыркает, когда Ричи снимает невидимую шляпу перед микрофоном, продолжая с отвратительным шотландским акцентом: – И как бы мне не хотелось задержаться с вами подольше и благословить прекрасные ушные раковины только что прибывших, я вынужден откланяться – но лишь для того, чтобы вернуться снова через несколько минут, когда… Он вдруг разворачивается в кресле лицом к аппаратной и встречается взглядом с Эдди. Темные брови ползут вверх, выше толстой роговой оправы очков, почти касаются завитков спадающей на лоб челки – и Каспбрак слышит, как прыскает в кулак Майк, о котором он каким-то образом успел напрочь забыть. – Поздравляю, друг. Ты второй, кто заставил его заткнуться во время эфира дольше, чем на три секунды. Первым был Стэн, но тут он вне конкуренции. Он не успевает ответить, потому что Ричи быстро берет себя в руки. Его губы растягиваются в шальной улыбке, и Эдди совсем, совсем это не нравится. – Кажется, у нас возникли технические неполадки в связи со скачком напряжения. Чья-то горячая задница села на пульт управления, – он нахально подмигивает, и Хэнлон начинает смеяться вслух, пока Каспбрак проигрывает битву предательскому возмущенному румянцу, ползущему вверх по шее, – но, как бы то ни было, сейчас, когда все в норме, я не могу отпустить вас без фаворита своего сегодняшнего хит-парада. Так что не пропустите последний на этот час прием хорошей музыки от самой Королевы – и возвращайтесь через несколько минут, если захотите послушать традиционное восьмичасовое нытье тридцатипятилетних подростков о налогах, ипотеке и том, чья сегодня очередь выносить мусор. С вами был Ричи Балабол. Берегите себя и своих мамочек! Он плавным отработанным движением прибавляет звук на пульте, запуская проигрыватель – и едва воцарившаяся тишина рушится под напором фортепианного арпеджио. – Fear me you lords and lady preachers, I descend upon your earth from the skies, – намеренно фальшивый голос Ричи почти заглушает все остальные звуки, и Эдди вскидывает бровь, коротко стуча себя по лбу. Балабол скалится и трясет головой, скидывая наушники и отключая микрофон. Он дважды щелкает по большой красной кнопке на столе, встает с кресла и, кажется, только тогда замечает Майка, жестом указывая ему на выход. – Пойдем, – Хэнлон направляется к двери, даже не пытаясь сдержать ухмылку, – кажется, кое-кому не терпится с тобой познакомиться. Эдди почти напрягается. Он почти чувствует неявную дрожь странного предвкушения. Он думает, что все еще возмущен, но понимает, что это не так. Тогда он решает не думать вообще. – Ричи, это… – Похититель моего эфирного времени, – Балабол скрещивает руки на груди и нагло усмехается, глядя на Каспбрака сверху вниз. По крайней мере, этот придурок ниже Майка, думает Эдди. Не то чтобы эта мысль приносила облегчение. – По крайней мере, я не ворую чужую еду, – говорит он вслух, переводя взгляд с выглядывающих из-под коротких рукавов рубашки бицепсов на лицо. – А может, стоило бы, – Ричи нахально смеряет его взглядом, явно намекая на скромную комплекцию собеседника. – …придумать что-то поновее шуток про чужих мамок? Согласен. Балабол щурится, и его губы сжимаются в нитку, но глаза – глаза выдают заинтересованность. Майк, до того мечущийся взглядом от одного к другому, как зритель на теннисном матче, откашливается и чешет затылок. – Я хотел сказать – Ричи, это Эдди, Эдди, это Ричи, но теперь вижу, что вам это без надобности. – Скучно, – фыркает Ричи, не продолжая наблюдать за Эдди. Тот кивает, вскидывает подбородок в тщетной попытке посмотреть на Балабола свысока и, не отводя взгляд, обращается к Майку: – Ты, кажется, обещал показать мне студию. – Так точно. Каспбрак больше чем уверен, что Хэнлон смотрит на них, как на умственно отсталых, когда идет за ним в радиорубку, не прерывая зрительного контакта. Ричи, в свою очередь, разворачивается всем телом, и один черт знает, как долго это могло бы продолжаться, если бы не Майк, прикрывший за ними дверь. – Не хочу даже спрашивать, – он поднимает руки в жесте капитуляции, когда Эдди вздыхает, разворачиваясь к нему лицом. И тем не менее, он улыбается. Этот засранец улыбается, – что ж. Все, что тебе нужно, прямо перед тобой. Хэнлон подмигивает, на что Эдди лишь устало закатывает глаза. Не хочу даже спрашивать, думает он. Еще он думает, что у него в любом случае нет ответа. Он не имеет ни малейшего понятия, но на данный момент его это, как ни странно, вполне устраивает. Столов здесь оказывается несколько, и все они, составленные вместе, образуют единую поверхность размером с неплохую полутороспальную кровать. Эдди прикидывает, что при желании тут можно уместиться даже всемером, но видит лишь пять микрофонов и два микшера – уменьшенные и сильно упрощенные версии центрального пульта из аппаратной. Гораздо больший интерес у него вызывает «комнатный диджей». От двух проигрывателей, связанных с обоими пультами и занимающих почетные места в центре стола, тянутся длинные и хитроумно прилаженные к полу кабели. Те, в свою очередь, последовательно соединяются с четырьмя монструозными на вид музыкальными центрами, ровно выстроенными в ряд. Аудиокассеты, безмолвно и терпеливо ожидающие своей очереди, поблескивают в неярком свете сквозь окошки в пластиковых крышках. Блики от настенных светильников на виниле напоминают лунные дорожки на воде, покрытой рябью. Звук доносится из больших подзвученных дополнительными микрофонами усилителей – по одному в каждом углу. Эдди слегка вздрагивает, когда намеренно нестройный затихающий хор последней поставленной Ричи композиции завершается негромким щелчком, и ближайший к нему проигрыватель оживает, с шипением воспроизводя пленку – и комната наполняется клавишными The Cinematic Orchestra. Все это происходит мгновенно, практически без пауз, словно одна песня в плеере сменяет другую – только это не плеер; это настоящая сложно устроенная система, целый организм, живой организм. Эдди впечатлен. Он смотрит на Майка широко распахнутыми глазами, и тот смущенно потирает шею: – Мы используем его в паузах между эфирами, вроде этой. Обычно они не длятся дольше пятнадцати – двадцати минут, максимум шесть песен. Этого времени вполне достаточно для того, чтобы следующий диктор успел зарядить ведущие проигрыватели, – Майк указывает на настольные устройства, – и все остальные. В течение эфира каждый ставит песни вручную. Для нас это что-то вроде… – Ритуала, – едва слышно произносит Эдди, и его губы трогает улыбка. – Точно. Ричи считает, что это самая лучшая часть работы – но ты не слышал этого от меня. Он в жизни не признается в том, что есть в мире что-то, что он любит делать больше, чем болтать и отпускать дебильные шутки. Каспбрак кивает, усмехаясь. – То есть вы не даете этому... – чудовищу, – скакуну разыграться в волю? – он на пробу проводит ладонью по боковой стенке ближайшего магнитофона. Она теплая. Эдди почти чувствует, как она вздымается, словно от размеренного дыхания. – Почему же, – Майк улыбается, опуская руку на верхнюю крышку, – это наш самый поздний диджей – или самый ранний, как посмотреть. После Стэна, с четырех до восьми утра, эта детка выдает лучшее из приготовленного в домашней лаборатории. Я имею в виду сборники – ну, ты понимаешь. – Понимаю, – говорит Эдди, хотя у него в голове не укладывается, где и как в этом доме производится запись пластинок и кассет. Он решает повременить с этим вопросом – один шаг за раз. У примыкающей стены, ровно напротив входа стоит пять этажерок с винилом и кассетами. Они подписаны разными почерками и помечены цветными закладками, но Каспбраку даже не нужно приглядываться, чтобы догадаться, что дальняя, относительно пустая, принадлежит, скорее всего, Майку или Биллу – а может, обоим сразу. На контрасте с ней соседний стеллаж кажется переполненным; пластинки плотными рядами выпирают наружу, а башенки из ровно поставленных друг на друга пластиковых кейсов для пленки напоминают бесконечную дженгу. При всем при этом каждая видимая поверхность полки заклеена желто-черными стикерами и лентами с восклицательными знаками, надписями и символами радиации. Эдди закатывает глаза, невольно фыркая. Ну конечно, думает он. Остальные этажерки на фоне столь кричащей соседки кажутся примерно одинаковыми, поэтому Эдди переводит взгляд на электронное табло над окном в аппаратную. «87» – словно время на электронных часах, но не имеет никакого смысла. – А это что? Майк прослеживает его взгляд и хмыкает. – Счетчик Обсценной и Около-Обсценной Лексики. Первоначально. Ты в курсе про Безопасную Гавань и все такое, но дерьмо случается, сам знаешь. Мы поставили эту штуку пару лет назад, чтобы умерить пыл Балабола по большей части – слишком уж много мамочек писало нам с жалобами на осквернение их невинных деток, которые просто захотели послушать радио, – Хэнлон качает головой, поджимая губы, – в общем, смысл был в том, чтобы засчитывать особо скользкие словечки и фразы, и тот, чьё очко оказалось сотым, должен был выполнить что-то на выбор остальных. Типа уборки по дому или похода по магазинам. Однако в силу некоторых обстоятельств общепринятым решением стало переименование кнопки на «Счетчик Косяков Ричи Тозиера», так что теперь победитель всегда заранее известен. Или проигравший – как посмотреть. – И что, это реально работает? – Как ни странно, – Майк усмехается, кивая на красную кнопку в центре стола, – мы даже приучили его честно засчитывать очки, пока он один в студии. И если раньше счетчик приходилось обнулять как минимум раз в сутки, теперь… кажется, последний рекорд продержался восемь дней. Не уверен, лучше спросить у Стэна – он у нас судья, как единственный, на кого Балабол не может обижаться. Глаза Хэнлона вдруг вспыхивают азартом: – С другой стороны – кто знает, как дела пойдут теперь. Он только за последние двадцать четыре часа отпустил две сальные шуточки в твою честь. – Если в следующий раз я загадаю ему навсегда заткнуться – это сработает? Майк смеется, и в этот момент электронные часы – настоящие, расположенные снаружи около входа – начинают издавать короткий повторяющийся звук, от которого у Эдди сводит зубы, потому что он до боли напоминает ему собственный будильник. – Кажется, пора готовиться к эфиру. Эдди поворачивается ровно в тот момент, когда Бен, Бев и Ричи дергаются, отводя от него взгляды и отлипая от окна со стороны гостиной. Очки Тозиера соскальзывают с его носа, и он неловко шатается, прижимая их к груди и подслеповато щурясь, пока Стэн, все это время спокойно стоявший чуть в стороне за их спинами, раздосадовано качает головой. Он проходит мимо, хлопая друга по спине, и открывает дверь. Эдди понимает, что улыбается, и одергивает себя. – Хочешь послушать из аппаратной? – спрашивает Майк, и Каспбрак вдруг испытывает облегчение. Он подозревал – надеялся – что ему не предложат участвовать в первый же день; вряд ли он был бы способен на что-то, кроме невнятных попыток усидеть на стуле и контролировать дыхание. Он кивает, пропускает внутрь Беверли и Бена и после паузы шагает наружу, едва не врезаясь в широкую грудь. Ну конечно, думает он. – Иногда тебя слишком много, – бормочет Эдди себе под нос, но Ричи слышит его. Ричи слышит его, и уголки его губ напрягаются. – И они говорят, что из меня паршивый джентльмен. Каспбрак обреченно вздыхает, глядя на него снизу-вверх, и уступает. Он честно пытается держаться спокойно, но отчего-то собственное лицо подводит его, выдавая маленькую кривую усмешку. Ему кажется, что Ричи запинается на ровном месте, но он не проверяет, ныряя в соседний дверной проем. – П-п-привет, Эдди, – Билл приветливо улыбается ему, подвигая ближе кресло, на котором прежде сидел Майк. – Привет. Не потесню? – Эдди занимает место, не без сожаления отмечая, что с этой точки ему едва ли видно что-то кроме макушек Неудачников. Они оба надевают наушники. Эдди регулирует сидение, приподнимая его чуть выше, а Денбро легким движением руки опускает монитор перед ним вниз до щелчка – и теперь он видит намного больше. Намного, намного больше. – Респект всем, кто не разбежался или только что заскочил на огонек, – Тозиер натягивает наушники последним, пока Майк и Стэн меняют пластинки в проигрывателях, – как я и обещал, в этот вечерний час вас ждут самые неинтересные разговоры и самые несвежие шутки. Надеюсь, вы пожалеете. Бев дает ему подзатыльник, и Ричи смеется, прибавляя звук на микшере. – С вами ваши любимые, – Марш выделяет это слово, многозначительно глядя на Тозиера, – Неудачники, и следующие четыре часа я, Бен, Док, Балабол и Стэнли будем развлекать вас, пока вы едете домой, в прачечную, в магазин… – Или на чьи-нибудь похороны. Кончай трепаться, Молли Рингуолд, и заряжай аппарат! – Док? – запоздало реагирует Каспбрак. – Док-ктор Хэнлон, – Билл кивает на Майка, склонившегося над своим детищем, чтобы сменить кассеты, – и его «ч-чудовище». Грязные аккорды акустической гитары – восемьдесят пять-слеш-сто семьдесят ударов в минуту – заставляют Эдди прикрыть глаза. Это его идеальный ритм, его личный Эталон. Музыка – отрывистая и вязкая, как расплавленный парафин и жвачка одновременно, и он понятия не имеет, как такое возможно, но ему, в общем-то, нет до этого дела. Ему, на самом деле, снова шестнадцать, и он, по сути, совсем маленький, томится в душной комнате в маленьком домике посреди маленького Дерри, тихонько подпевает словам песни, которую почти не понимает, и оттого обожает до потери пульса, наслаждается дьявольской, по мнению его матери, музыкой, играющей в наушниках, и мечтает свалить, свалить далеко и надолго, в большой мир. Он снова смотрит на Неудачников, потому что слышит их голоса: – Soy un perdedor. I'm a loser baby, so why don't you kill me? Они действуют как единый надежно отлаженный механизм: подойти к стеллажу – выбрать пластинку – передать соседу, который передаст ее другому, который поручит ее «комнатному диджею» или оставит на столе в «экспресс-очереди». Большинство квадратных конвертов сюда перекочёвывает с этажерки Ричи – самой плотной, заклеенной желто-черными стикерами и лентами. И там, на столе, эти конверты бегло осматриваются остальными и складываются в аккуратные стопки между двумя проигрывателями. Эдди с отрешенным ужасом понимает, что хочет стать частью этого механизма. И когда он действительно принимает этот факт, ужас сменяется облегчением с оттенком непривычного, необъяснимого предчувствия. – Любишь эту песню? – Денбро улыбается, глядя на его подергивающуюся коленку. Слишком быстро. Сто двадцать-слеш-двести сорок ударов в минуту. – Да, – говорит Эдди, и это не ложь. Просто не вся правда. – Удивительно, что за пять лет мы так ни разу и не получили ни одной жалобы на ежедневный выбор этого трека, – Майк уменьшает громкость, оставляя музыку крутиться где-то на фоне разговора. – Как кто-то может жаловаться на наш гимн? – резонно замечает Бен. – Как кто-то вообще может жаловаться на Beck’а? – добавляет Стэн. – Очевидно, люди с отсутствием вкуса, – Тозиер подавляет зевок, потирая веки за стеклами очков. Тусклое освещение словно вырезает глубокие тени у него под глазами, – те, кого тошнит от хорошей музыки. – Но нас такие, конечно, не слушают, – Бев улыбается в микрофон, и Эдди буквально чувствует эту улыбку через наушники. – Если кого-то от чего-то здесь и тошнит, то только от Балабола, – поддакивает Бен. – Странно, потому что твоя мамочка прошлой ночью говорила мне совсем другое. Неудачники дружно гудят, когда Стэн тянется к красной кнопке. Билл качает головой, зажимая пробел на подключенной к контрольному микшеру клавиатуре, и в эфир врывается хлюпающий звук, обычно издаваемый сдуваемым воздушным шариком. По студии проходит вторая волна гула, на которую Ричи закатывает глаза. – Спасибо, Бильбо, – говорит он в микрофон, высоко поднимая над головой руку с оттопыренным средним пальцем. Денбро смеется. Эдди снова ловит себя на том, что рассеянно улыбается. На этот раз он ничего не пытается с этим поделать.