Radio Losers

– Неудачники, неудачницы, да и просто пробегающие мимо! Мы вновь приветствуем вас на ежевечернем празднике вакханалии и желаем счастливого прайда… – Полагаю, это будет главной темой всех эфиров Балабола до конца месяца – но кто мы такие, чтобы ему мешать! Бев права, вообще-то. Ричи разоряется об этом второй день – то есть, с самого начала июня, – успевая вставить хотя бы одну ремарку в каждом блоке. Но сейчас все как-то… странно. Взять хотя бы футболку Тозиера с крупным “straight outta the closet” на фоне радужного квадрата. Или то, как он нетерпеливо ерзает в кресле и настукивает рваный ритм по подлокотникам. Или то, как его глаза поблескивают от предвкушения и волнения. Эдди не знает, как на все это реагировать. Но он заинтригован. – Так точно, Маршмэллоу, и да – как самый болтливый гей в этом доме, я собираюсь использовать время, причитающееся мне по праву рождения, с пользой. И сегодня это право я реализую в виде песни, которую хочу посвятить одному… дорогому мне человеку. Мужчине, если кто-то не понял. – Я думаю, все поняли, – осторожно замечает Стэн, и Ричи отмахивается, нервно усмехаясь и растрепывая отросшие вихры пятерней. – Отлично тогда. Да… – он коротко смотрит на Эдди и улыбается – мимолетно, но совершенно по-особенному. – Леди и геи, наслаждайтесь. И еще – никогда не отчаивайтесь. Или отчаивайтесь. Мне пофиг. Микрофоны отключаются, и студия заполняется звуком тихих ударов по закрытым гитарным струнам. Каспбрак скептически вскидывает бровь, глядя на Ричи, который беззаботно скалится и буквально лучится самодовольством. Do you hear me, I'm talking to you Across the water across the deep blue ocean Under the open sky, oh my, baby I'm trying… – Ты, блять, шутишь? – уточняет Эдди, в неверии качая головой и из последних сил пытаясь побороть предательскую улыбку. Ричи пожимает плечами – а чего, мол, такого? Я, мол, пытаюсь в романтику. – Скажи спасибо, что дурацкая чайка утащила пластинку с “Eddie, My Love”, – он ухмыляется и неловко потирает шею, вздрагивая, когда Бен вдруг хлопает рукой по столешнице. Лицо Хэнскома вытягивается от запоздалого удивления, а затем он испускает долгий шумный выдох – пораженный такой, растерянный, – и прижимает ладони к вискам. – Не могу поверить, – его голос звучит гулко и пусто, и он смотрит на Ричи так, словно у того вдруг выросла лишняя часть тела. – Не могу поверить, что ты вышел из шкафа в мой гребаный день рождения!.. Тозиер замирает. В рубке повисает тишина – зудящая, потрескивающая, как шипучка – и внезапно Стэн, Бен и Беверли переводят взгляды куда-то за спину Эдди. Тот оборачивается – и видит Денбро, прижавшегося к стеклу со стороны аппаратной с раскрытым блокнотом в руках. На некогда девственно чистом развороте рассеченным сгибом курсивом значится: «право неожиданности». Стэн сползает в кресле и беззвучно смеется, пока Бев утешающе поглаживает жениха по бедру, тайком показывая Ричи большой палец, а Майк говорит что-то о грядущем ажиотаже в твиттере и новом тотализаторе. Ричи же, наблюдающий за всем со стороны, удовлетворенно щурится и покачивает стопой в расшнурованном кеде, но Эдди видит его напряженные плечи, видит желваки на скулах, видит румянец на щеках – и этого оказывается достаточно для того, чтобы перестать зацикливаться на быссмысленных вещах. – Эм… – он прочищает горло, привлекая внимание Тозиера – и тот разворачивается к нему всем корпусом, подаваясь вперед и одновременно сжимаясь в ожидании ответной реакции. Сердце Эдди сжимается тоже, и он незаметно вцепляется в сидение, задумчиво почесывая лоб. – Так это… хм, обо мне? I'm lucky I'm in love with my best friend Lucky to have been where I have been Lucky to be coming home again… Ричи пялится на него какое-то время, словно оценивая серьезность вопроса, и фыркает, встряхивая копной волос. – Нет, блин, о Майке. – Чего? – отзывается Хэнлон, отрываясь от обсуждения ставок с оживившимся Беном. – Говорю, люблю тебя, мужик, – Тозиер посылает ему воздушный поцелуй, и Майк озадаченно хмурится, изображая ловящее движение – так, на всякий случай. Эдди сдается. Он опускает лицо и едва слышно смеется, жмурясь до пляшущих в кромешной темноте белых точек. Он думает, что должен был совершить что-то невероятно хорошее в прошлой жизни, раз в этой ему достался такой идиот. Такой замечательный идиот, впервые за годы на радио заявивший о себе перед тысячами невольных свидетелей. Эдди гордится им так сильно. До сладкой ноющей боли в груди. – Почему сейчас? Тозиер неопределенно мычит, с внезапной заинтересованностью разглядывая сложенные в аккуратную стопку у проигрывателя пластинки. – Ну, я подумал – раз уж шутки про мамок нынче не котируются, может, пора перейти на папаш?.. И – вот оно. То же выражение лица, что Каспбрак впервые увидел на «Колесе Чудес» – выражение, появляющееся каждый раз, когда очередная дурацкая шутка Ричи заставляет его хохотать до слез. Глупое отчаянное сердце Эдди бьется все так же суматошно, но свободно и уверено. Ему кажется, что оно будет биться так всегда – или до тех пор, пока Ричи смотрит на него, как сейчас. – Ты как? – негромко интересуется он, улыбаясь и заглядывая в темные искрящиеся глаза за толстыми стеклами очков. Отремонтированных очков, которые заказал и забрал Эдди, потому что теперь это его агенда, которую никто даже не пытается опротестовать. They don't know how long it takes Waiting for a love like this… Ричи улыбается в ответ. Его плечи расслабляются, и он вздыхает – немного шатко, но легко и счастливо. Как путник, вернувшийся домой. – Лучше всех.

***

Эдди проводит несколько часов в поисках необходимой ему информации на просторах злополучного твиттера, но в конце концов выходит на первое упоминание ночного эфира «таинственного диджея». Он тайком пробирается в комнату Ричи во время его блока и записывает кассету с одной единственной песней – с той самой песней про первый снег, первый танец, иную любовь и жизнь на Земле. Вместо подписи он помещает на внутренней стороне вкладыша стикер с короткими указаниями координат нужной полки в кладовке, после чего подбрасывает послание на желто-черную этажерку в день второй годовщины дебюта шестого постоянного ведущего Радио Неудачников. Следующим вечером он спускается в подвал для того, чтобы обнаружить Тозиера, восседающего на ковре – точнее, на будущей новой знаменитой проплешине – перед проигрывателем с картонной коробкой на коленях. Воздух шипит и потрескивает, разрезаемый голосом Гари Лайтбоди. This is not the love you've had before This is something else This is something else… Они оба знают, что там – в этой коробке, – и когда Ричи оборачивается к лестнице, когда снова дарит ему эту улыбку – ту, что только для него и только о нем, – Эдди понимает, что делает все правильно. Он понимает, что теперь Путник вернется Домой по-настоящему. И тем не менее – это не конец. Остается еще кое-что. Мелочь, но все-таки. – … Факт: многие называют эту ленту провокационной, спорной, неоднозначной – и не без причины. История Хедвиг вдохновляет, но также заставляет задуматься о разных вещах – подчас достаточно… тревожных. Однако я действительно уверен в одном: нельзя не ценить этот мюзикл за то, что он подарил миру лучшую балладу о любви. С памятного вечернего эфира проходит около недели; примерно столько требуется для того, чтобы вызванная признанием Ричи шумиха неизбежно улеглась – не без помощи его саркастичных ответов всем недоброжелателям и скромных благодарностей поддерживающим слушателям. Он действительно справляется отлично, становясь куда увереннее и свободнее вне и во время трансляций. Он преображается, и Эдди – Эдди заворожен и покорен. Тем не менее, он не может не заметить, как Ричи упорно игнорирует провокационные вопросы о предмете его душевных волнений. Возможно, реплика про чайку, утащившую ту самую пластинку, тоже является чистой воды блефом. Эдди не знает. Он не думает об этом, следуя совету мистера-Данна-в-его-голове. Он поступает так, как ему на самом деле хочется. – … И мне хочется посвятить эту песню одному совершенно особенному для меня человеку. Мужчине, если быть точным. Ричи, увлеченный беседой с Майком и Биллом, выпрямляется и смотрит на него сквозь двойное стекло. Его брови ползут вверх от удивления, а губы изгибаются в озадаченной полуулыбке. Эдди вздыхает и отпускает себя, прибавляя звук. – Так что – да. Счастливого вам прайда. When the earth was still flat, and the clouds made of fire And mountains stretched up to the sky, sometimes higher; Folks roamed the earth like big rolling kegs, They had two sets of arms, they had two sets of legs, They had two faces peering out of one giant head And they could watch all around them, and they talked while they read, And they never knew nothing of love; It was before the origin of love… Джон Кэмерон Митчелл рассказывает историю происхождения любви – о трех сущностях, трех парах склеенных половинок одного целого, всемогущих и склонных к неповиновению; о страхе богов, об их гневе и о решении разделить неделимое, потому что люди не должны быть такими сильными и своевольными; о бесконечных поисках того самого человека, что был частью тебя, и чьей частью был ты. Могло ли все на самом деле начаться так? Могли ли все они быть детьми солнца, или земли, или луны? Могли ли все они быть когда-то целыми? И если это всего лишь легенда, почему встреча – или воссоединение – ощущается так правильно? Эдди не знает. Возможно, нет никаких родственных душ и половин. Возможно, они и есть целые, бесконечно блуждающие по вселенной и изредка сталкивающиеся друг с другом. Возможно, Майк еще долго будет припоминать ему эту сентиментальную выходку. Возможно, она, эта выходка, повлечет за собой очередной интернет-переполох. Возможно, какое-то время ему придется непросто. И черт с ним. Он ни о чем не жалеет. Не сейчас. Сейчас Ричи стоит у двойного стекла, и его глаза сверкают в сумраке неосвещенной гостиной. Эдди сглатывает и подходит к стеклу тоже, потому что это кажется правильным. С Ричи все кажется правильным, и он думает, что это здорово. Замечательно даже. Last time I saw you we had just split in two; You was looking at me, and I was looking at you. You had a way so familiar, but I could not recognize 'Cause you had blood on your face and I had blood in my eyes; But I could swear by your expression that the pain down in your soul Was the same as the one down in mine… – Сопливо, – проговаривает Ричи одними губами, и Эдди корчит лицо. – Ты любишь это. Тозиер фыркает и опускает голову, поправляя очки. Завитки его волос пружинят от смеха, и на мгновение Каспбрак жалеет о том, что их разделяет преграда в виде окна. Он бы очень хотел дотронуться до Ричи. А затем Ричи кивает, касаясь стекла указательным пальцем. Эдди делает то же самое – и ему мерещится фантомное тепло, запускающее мурашки от запястья до локтя. – Да, люблю. И это здорово. На самом деле, просто замечательно. That's the pain that cuts a straight line down through the heart – We call it love. So we wrapped our arms around each other, Trying to shove ourselves back together; We were making love, making love…

***

Одним солнечным утром они получают ответное письмо от профсоюза радиоведущих Нью-Йорка, информативность которого держится где-то на отметке «спасибо за сведения» и «можете быть спокойны». Эдди предполагает, что никто вообще ничего не читал, потому что – очевидно – всем насрать, и Бев подбивает остальных взломать почту «Мудрого Пенни», чтобы узнать, какой ответ пришел им. Ричи всерьез загорается этой идеей, подозрительно много времени проводя на каком-то хакерском форуме, а Майк успевает поспорить с Беном по поводу содержания сообщения. Однако Стэну при поддержке откровенно забавляющегося Билла удается остановить неизбежное, и Тозиер называет его «убийцей вечеринки», но не кажется особо расстроенным или раздраженным. Облегчение, вызванное долгожданным благополучным разрешением судьбы Радио Неудачников, пересиливает все остальное – и не то чтобы это хоть кого-то удивляло. В конце концов, шоу должно продолжаться. А потом приходит июль. Он начинается громко, шумно, с размахом – и проносится так же, как товарняк, набитый бродячими музыкантами. В день рождения Майка Ричи дарит ему детский набор из серии «сделай сам» – по его же словам, в отместку за полученное от Хэнлона в феврале «Пособие юной хозяюшки», – но ни один из них не выглядит недовольным. Через неделю Аманда забегает на ланч и невольно задерживается, пристраиваясь рядом с Эдди, со скептическим интересом наблюдающим за развернувшимися в гостиной работами. – Ты делаешь все не так, – стонет Тозиер, яростно разматывая изоленту и вгрызаясь в нее зубами. – О, серьезно? Я делаю все не так? – Майк приподнимает защитные очки и вскидывает бровь. – Спасибо за критику, мистер механик! – Заткнись, Док, и загляни лучше в схему, если тебя еще не ослепило взрывом твоего уязвленного эго… – Схема? Ты заболел? Не думал, что это по твоей части, бро. – Иногда проще… просто следовать инструкции. Поверь, я в этом шарю. – Временами мне кажется, что я встречаюсь со школьником, – задумчиво бормочет Аманда, помешивая чай и косясь на Эдди. – Хотя кому я это говорю… Майк и Ричи почти сталкиваются лбами, сутулясь над уродливым нечто, которое в конечном итоге должно стать тостером. Или чайником. Или вентилятором. Каспбрак не помнит, но это нечто похоже на все сразу. Майк снова натягивает оранжевые очки; Ричи натягивает такие же поверх своих обычных; паяльник в руке Хэнлона оживает, и спустя пару мгновений что-то вспыхивает и начинает дымиться. Они замирают, а затем смотрят друг на друга и восхищенно вздыхают. Эдди тоже вздыхает – потерянно и невпечатленно. – Ты, вроде, говорила, что хочешь сдавать вторую комнату в квартире? – он пожимает плечом и предлагает Аманде печенье. – Готов заплатить двойную сумму… Стрэнд смеется, и Каспбрак присоединяется к ней, качая головой. Ричи, перепачканный то ли в саже, то ли в пыли, то ли в крови несчастного нечто, проходит к раковине и осушает стакан воды. Он моет руки, после чего возвращается в гостиную, попутно скользя чуть влажной ладонью по шее Эдди и подмигивая ему сквозь две пары очков. И это здорово. Майк накладывает вето на торт ко дню рождения Стэна. Вернее, он накладывает вето на торт в исполнении Беверли, а затем проводит незабываемую ночь на кухне для того, чтобы в полдень преподнести свой кондитерский шедевр едва продравшему глаза имениннику. «Сладкое чудовище Франкенштейна», как нарекает его Ричи, оказывается огромным кривоватым и медленно разваливающимся десертом, которое они общими силами подъедают вплоть до заката. Тозиер жалуется на недостаточное количество карамели, Бев ворчит о будущей испорченной фигуре, Бен съедает один кусок и грустно вздыхает, поглядывая на остатки и проклиная спортивную диету, Эдди судорожно пытается вспомнить, есть ли хоть в одной из распиханных по дому аптечек инсулин – так, на всякий случай, – но Стэн выглядит невероятно счастливым, и это главное. Он долго обнимает Хэнлона, рассыпаясь в благодарностях и нахваливая подтекшие украшения в виде маленьких птичек, и Майк смущенно отмахивается, заявляя, что до подарка Билла ему далеко. И – ну, он не врет: когда вечером тот вручает Урису самый первый, вышедший из-под каретки его пишущей машинки экземпляр «Свечения», включающий в себя все опечатки, карандашные исправления и пометки – авторские и редакторские, – а также высохшие следы от кружек с кофе, чего-то съедобного и чего-то неидентифицируемого, Стэн теряется и буквально немеет, долго таращась на стопку измятых листков в своих дрожащих руках. После он торопливо уводит явно нервничающего Билла из гостиной, и какое-то время вечеринка продолжается без них. Никто ничего не говорит – даже Ричи воздерживается от похабных шуточек, потому что «они уже сняли комнату, Эдс, тут и добавить нечего», – но все определенно сходятся во мнении касательно отношения Уриса к подобному жесту. Еще через неделю они празднуют официальный выход книги Билла в свет. Тот выглядит польщенным и ошеломленным реакцией и поддержкой друзей; он снова пьет больше всех и снова практически не пьянеет, а затем, смеясь, признается, что оригинальные рукописи всех его предыдущих романов подвергались удалению сразу после публикации в бумажном формате. Он говорит, что это помогало ему бороться с соблазном найти неточности; по той же причине все первые экземпляры, врученные Биллу агентом, сразу отправлялись на полку и больше никогда ее не покидали. В этот раз он заходит даже дальше нарушения своей главной традиции. Он приносит в дом семь томов и шесть из них вручает Неудачникам; Ричи шутит что-то об автографе на форзаце, остальные мгновенно лезут в книгу в поисках истины – и тогда за столом воцаряется непривычная тишина. Эдди думает, что его сентиментальность достигла предела, потому что зрение вдруг мутится, а в носу становится влажно. Он слышит рваный выдох рядом, но не оборачивается на Бев. Он знает, что она чувствует. Они все чувствуют себя одинаково, глядя на имена на самой первой странице, в месте для посвящения. Шесть коротких слов через запятую, замыкающиеся незамысловатым «моим птицам». – Не смотрите на меня так, – неловко фыркает Денбро, но его реплика буквально тонет в нестройном ропоте, а сам он тонет в обрушивающихся на него объятиях. И это здорово тоже. Пару дней спустя, когда Эдди почти убеждает себя в том, что никаких эмоциональных потрясений до конца месяца больше не предвидится, Беверли просит его поприсутствовать на примерке своего свадебного платья. Эдди захлебывается чаем, но умудряется сделать это с достоинством. По крайней мере, так ему кажется. – Я думал, это привилегия подружек невесты, а не друзей жениха, – сипит он, всем своим видом изображая крайнюю степень незаинтересованности ее предложением. Ну, потому что на самом деле он еще как заинтересован. Настолько, что это почти пугает. – Знаю-знаю, но мне сообщили о готовности только вчера вечером, а Аманда уже пообещала отцу помочь со всеми этими магазинными… штуками. Марш неопределенно машет рукой и вздыхает. Эдди приподнимает бровь, на всякий случай отодвигая кружку подальше. – Что насчет второй подружки? – Ты хотел сказать, первой? – Бев смеется, опуская лицо, и заправляет волосы за ухо. – Ну… ты же знаешь Ричи. То, какой он – я имею в виду его импульсивность, непредсказуемость, и вообще… Он либо разнесет это платье к чертям, либо зальет его слезами и соплями. Боюсь, я не переживу ни того, ни другого. Она смеется снова – беззлобно так, легко, – и Каспбрак смеется тоже, потому что Беверли, в общем-то, права. Он, правда, может представить еще пару вариантов развития событий, но они предполагают нанесение еще большего урона всем участникам процесса. Так что у него не остается выбора, кроме как поддаться умоляющему взгляду Марш и голосу собственной сентиментальности. И он, если честно, понятия не имеет, что из этого способствует его согласию в решающей степени. – Учти: я надеюсь на справедливую критику. Так что не смей меня жалеть, если посчитаешь наряд провальным, – Бев задерживается на пешеходном переходе и поправляет солнцезащитные очки, оглядываясь по сторонам. – Я думал, ты не хочешь показывать его Ричи как раз-таки из обратных соображений, – Эдди мягко тянет ее за руку, когда им уступает серебристый вольво, и мимолетно кивает водителю. – Милый, ключевое слово – «справедливую», – усмехается Марш, перехватывая сумку поудобнее. – К тому же, я уверена в результате как никогда. В конце концов, в общем и целом на разработку эскиза ушло больше двух лет, так что… – Чего? – Каспбрак резко тормозит посреди тротуара, заставляя Бев обернуться. – Хочешь сказать, что начала думать о нем еще во время… еще когда… Он не знает, как закончить, и лишь поджимает губы, неуверенно возобновляя движение. Беверли хмыкает, приподнимая очки на лоб, когда они скрываются в тени подпирающих переулок домов. – Когда я была с Томом? Да, – она опускает подбородок, неловко обнимая себя за локти. – То есть – технически между нами уже не осталось ничего… романтического. Бракоразводный процесс еще не начался, но я… сообщила ему о своих намерениях. – Давай не будем об этом? – Эдди криво усмехается, борясь с иррациональным желанием достать ингалятор. Он чувствует себя плохо – в основном из-за того, как меняется Бев, вспоминая о предыдущих отношениях. Он искренне надеется, что однажды она справится с этим. Или перестанет вспоминать вообще. – Просто это… не знаю, забавно? То, что ты уже знала, что выйдешь замуж снова. – Это не… не совсем то, – она мягко улыбается, глядя куда-то вверх. – Скорее… что-то из разряда фантазий. Гипотетическое «если бы…» – как девчонки, которые рисуют в тетрадках воображаемых принцев, или типа того. – Не обязательно девчонки, – фыркает Эдди, и Марш переплетает их руки, хихикая в его плечо. Он улыбается, ероша огненные волосы, и лукаво щурится, пытаясь заглянуть в ее лицо. – А принца ты, значит, не рисовала? Беверли выпрямляется, все еще слегка посмеиваясь, и удивленно смотрит в ответ. Так, словно он спрашивает о чем-то совершенно очевидном. – Нет. У меня был Бен. Они выходят к перекрестку, и Бев вновь надевает очки, улыбаясь едва ли не ослепительнее солнца. У Эдди в груди становится жарко и тяжело. Возможно, от ее слов. Возможно, от этой улыбки. – Хочешь сказать… – он прочищает горло, отгоняя внезапный спазм, и смаргивает черные точки перед глазами, – хочешь сказать, что всегда знала, что это будет Бен? – Ну, может не всегда – первый год знакомства он казался мне малость… странным. Даже вспоминать стыдно, – она качает головой, робко улыбаясь чему-то, что известно только ей. – Но потом… это сложно. Иногда мне кажется, что я любила его всю жизнь. Так что пусть будет «всегда», если это так принципиально. – Но почему? И снова – этот взгляд. Будто Эдди явно не понимает каких-то до ужаса простых вещей. Бев смеется. – Потому что это Бен. В зале с примерочными прохладно. Эдди запахивает полы кардигана, хмуро косясь на кондиционер, и тихо кашляет в кулак. – Ты там как, нормально? – интересуется Марш из-за задернутой бордовой шторки. – Тут, конечно, холодрыга, прости за это – ремонтные работы, запах краски, сам понимаешь… – Ага, – отзывается он, переступая с ноги на ногу и благодарно улыбаясь девушке, подавшей ему картонный стаканчик с кофе. – Сама-то как? Не замерзла? – Шутишь? Вылезти из этих гребаных джинсов – та еще задачка. Каспбрак прислушивается к ее пыхтению и согласно мычит, хотя, если честно, понятия не имеет, о каких ощущениях она говорит. Он подходит к окну, разворачивается к нему спиной и разглядывает пустынный холл. Он пытается представить, как скоро это место станет главным местом сбора местных модников и модниц. Выходит, если честно, паршивенько – возможно, из-за плохо побеленного потолка или частично отделанных стен; однако он не сомневается в команде Марш, потому что – ну, это команда Марш. А у этой женщины – вся власть. – Предупреждаю сразу: не жди чего-то помпезного. Хватит с меня этого, наелась, – голос Бев звучит приглушенно, словно через пару слоев ткани. – Потребовалась хренова туча лет, чтобы понять, что на самом деле нравится именно мне… – Уверен, Бен будет в восторге, даже если ты заявишься на свадьбу в простыне, – бормочет Эдди, неловко шаркая ботинком и снова глядя в окно. Он слышит задумчивое хмыканье, сопровождаемое шорохом материи. – Допустим, это взаимно… – Не хочу даже знать. – … но там, помимо нас, будут и другие люди, так что… Придется следовать традициям. Каспбрак улавливает тихие шаги и оборачивается. Бев робко улыбается, приподнимаясь на цыпочки и быстро прокручиваясь на месте. – Тут, конечно, требуется пара небольших доработок, но в целом… что скажешь? Она встряхивает волосами и заправляет выбившиеся пряди. Отпущенные от локтей рукава взметаются вслед за ее движениями, словно полупрозрачные крылья. Легкое кружево обрамляет ключицы, спускаясь к поясу, сменяясь волнами свободно спадающей ткани и снова кружевом, ласкающим босые ступни. Она вся – словно птица, словно поток теплого света, словно иллюзия в человеческом обличии: свободная, непокорная и прекрасная. – Скажи хоть что-нибудь, – Бев закусывает щеку, сводя брови к переносице и расправляя подол платья, – пока я не решила, что все это слишком ужасно, чтобы… – Нет, – Эдди быстро мотает головой, моргая и выныривая из внезапного ступора, а затем, – можно мне?.. Он рвано выдыхает и шагает вперед, заключая Марш в объятия. Та облегченно фыркает и тихо смеется, утыкаясь в его плечо. – Ты самая красивая невеста из всех, что я видел. – И много же ты видел невест? – Заткнись, Бев. – Как пожелаешь, милый. Значит, это «да»? – Тысячу раз «да»! Но давай не будем рассказывать Бену. Боюсь, это разобьет ему сердце. Беверли смеется снова; ее лопатки, укрытые приятной на ощупь невесомой бежевой дымкой, легонько подрагивают под его пальцами. Они стоят так еще какое-то время, и Эдди испытывает странные вещи – вещи родом из того детства, которого у него никогда не было, но о котором он всегда мечтал. – Я соврала. Я не знаю, где сейчас Аманда. В любом случае, она придет на финальную примерку, но сегодня… я хотела, чтобы это был ты. Шея Эдди покрывается гусиной кожей. Возможно, от ее шепота. Возможно, от ее слов. – Возможно, твое платье не доживет до свадьбы, все-таки пав жертвой чьих-то слез и соплей, – бубнит он, запрокидывая голову и опуская веки. Бев хихикает и щипает его за бок. – Что же с тобой будет, когда ты увидишь Ричи в костюме? У Эдди в груди снова жарко и тяжело. Он хрипло охает и жмурится, улыбаясь расползающимся во мраке кругам света. – Не хочу даже знать. Five hundred twenty-five thousand six hundred minutes Five hundred twenty-five thousand moments so dear Five hundred twenty-five thousand six hundred minutes How do you measure, measure a year?.. Каспбрак поджимает губы, в тысячный раз изучая крупные печатные буквы на квадратном картонном конверте. Ровно год назад он впервые переступил порог Радио Неудачников. Ровно год назад он безоглядно и безвозвратно погрузился в этот винилово-шипящий мир, давший ему гораздо больше, чем он мог вообразить. Ровно год назад он познакомился с людьми, ставшими его семьей. Поэтому сегодня он выбирает “Rent” – нечто столь же яркое, временами тяжелое и печальное, но преисполненное надежды и несокрушимого стремления к счастью, как и все, что связано с этим местом. С Домом. In daylights, in sunsets, in midnights, in cups of coffee, In inches, in miles, in laughter, in strife… – Ты же в курсе, что технически твоя годовщина будет только через два дня? Ричи ухмыляется, похлопывая по дверному косяку, прежде чем войти в студию и усесться на край стола около Эдди. Тот бросает на него быстрый взгляд снизу-вверх и невольно улыбается, стягивая наушники полностью. – Смотря что принимать за точку отсчета. – Я думал, это очевидно, – Тозиер по-хозяйски закидывает руку на микрофон и поигрывает бровями. – Твой первый раз с этим парнем. Эдди беззлобно закатывает глаза и чуть откидывает в кресле, рассеянно качая стопой в заданном песней ритме – восемьдесят девять-слеш-сто семьдесят восемь ударов в минуту. – Предсказуемо. – А что, есть другие варианты? Он смотрит на Ричи – на Ричи с его несуразно длинными конечностями, копной растрепанных волос и очками с толстыми линзами. И большими глазами. Не из-за дурацких линз – теперь он знает наверняка. Ричи довольно улыбается – прямо как тогда – и Эдди дорисовывает недостающий образу сворованный тост. Это – важный кадр в его мысленной фотопленке. Первый действительно хороший кадр за долгое, долгое время. Первый из сотни последовавших за ним. – Разумеется. День моего знакомства со Стэнли. Тозиер щурится и цокает языком, сдерживая смех. – Тогда – опять же, технически – твоя годовщина пришлась бы лишь на завтрашний… – Господи, просто заткнись, – Эдди стонет и упирается лбом в столешницу около бедра Ричи. Он отчего-то краснеет, и это раздражает – но в то же время заставляет его сердце трепетать. Глупо так, совершенно отчаянно, суматошно. Ричи все же смеется, мягко касаясь его макушки. – Прости, Эдс. Кажется, занудство передается половым путем. – Пошел ты, – бубнит Каспбрак, подаваясь навстречу его ладони. – Сам пошел. In truths that she learned or in times that he cried In bridges he burned or the way that she died… Сколько всего, думает Эдди, чувствуя, как его горло сжимается в спазме. Всего год – а как будто целая жизнь. – Я… не знаю, может, ты и так догадался, но – я рад, что ты пришел сюда. Я имею в виду… я рад, что увидел тебя здесь год назад. Что ты остался и заговорил со мной. Что стал… частью пиздеца, который я называю своей жизнью. Ему снова хочется уткнуться лицом во что-нибудь – но вместо этого Эдди выпрямляется и смотрит на такого же непривычно смущенного Ричи. С вызовом, интересом и чем-то подозрительно напоминающим обожание. – Вот как? Значит, все же ровно год? Тозиер фыркает и прячет улыбку, быстро ероша его волосы перед тем, как соскользнуть со стола и направиться к выходу. Эдди смотрит ему вслед, и его так до боли знакомо переполняет нечто всеобъемлющее, нечто слишком огромное для него одного, что он не находит – да и не пытается найти – в себе сил на то, чтобы сдержать внезапный порыв. – Эй, Рич! Тот останавливается в проеме, оглядываясь и вопросительно вскидывая брови. Эдди сглатывает. – Свежая кровь? Ричи моргает пару раз, а затем хмурится, непонимающе качая головой. Как глупо, думает Каспбрак, прикрывая глаза и отмахиваясь со сконфуженной усмешкой. Как же, блин, глупо. It's time now to sing out, though the story never ends Let's celebrate, remember a year in the life of friends… Он отгоняет непрошенные воспоминания и готовит себя к новым. Их будет еще много – он уверен в этом. А для старых сгодится и мысленная фотопленка. И так он почти забывает об этом, пока не смотрит вверх на заключительных аккордах последней песни. И за какое-то чертово мгновение он вновь переполнен, заворожен и покорен. По ту сторону двойного стекла – Ричи, прижимающийся к нему обеими ладонями. В одной из них – маркер, в другой – нагло стиснутый у явно возмущенного Бена блокнот, который тот безуспешно пытается отвоевать обратно. В блокноте – одна криво нацарапанная фраза: «это предсказание?» Measure, measure your life in love Seasons of love… Ричи говорит: повелся! Ричи улыбается. По-особенному так, только для Эдди и только о нем. И Эдди улыбается тоже. Потому что это здорово. На самом деле, просто замечательно.

***

– А здесь я сломал руку, когда мне было тринадцать. После этого… Ты не смотришь. – Прости, Спагетти, но смотреть на что-то другое, когда ты вырядился в эти чертовы шорты, просто грешно. Эдди останавливается и оценивает свой внешний вид. Затем хмурится и пожимает плечами. – Нормальные шорты. – Отличные шорты, Эдс. Преступно отличные. – Да иди ты, – фыркает Каспбрак, игнорируя внезапный жар под кожей. Он возобновляет движение и заставляет Ричи перейти на бег, чтобы поравняться с ним снова. – Твои шутки неуместны. У меня, вообще-то, отпуск. Могу себе позволить. – Так ведь и у меня. Поэтому… Ричи поигрывает бровями и берет его за руку, переплетая их пальцы. Эдди рефлекторно выдергивает ладонь, лишь через секунду осознавая собственное действие и испытывая болезненный укол вины от того, как надламывается улыбка Тозиера. Вот почему он ненавидит Дерри. Вот почему он так не хотел сюда ехать. Но выбора у него не было. В начале августа он получает звонок от Дебры, которая сообщает, что больше не сможет следить за домом, поскольку переезжает в Калифорнию; она долго извиняется и оправдывается, но ее голос кажется настолько счастливым и настолько живым, что Эдди и не думает злиться. Он связывается с нотариусом, который предлагает ему решить все дела на месте – точнее, окончательно закрепить на бумаге любое его решение, – и начинает моральную подготовку к очередному и, как он надеется, последнему визиту в город, являющийся его персональной черной дырой. И либо он действительно плох во всем, что связано с самоконтролем и преодолением внутреннего смятения, либо дело в Ричи и его внезапно обострившейся проницательности, но в какой-то момент тот задает прямой вопрос – и Эдди не остается ничего другого, кроме как дать прямой ответ. Ричи вызывается составить ему компанию – мгновенно, без раздумий, как нечто само собой разумеющееся; так, что Каспбрак осознает: даже если он откажется, Ричи полетит за ним и будет следовать тенью вплоть до самого возвращения в Нью-Йорк. Однако Эдди не хочет отказываться. Он, правда, сомневается в возможности организации парного недельного отпуска, но Ричи и его «да ладно тебе, Эдс, скоро наши не-очень-молодо-жены укатят в свадебное путешествие, так что придется отдуваться за четверых» звучат резонно. Денбро, узнав об их планах, вообще едва ли не выставляет обоих на улицу, потому что «у тебя два года стажа без отгулов, Ричи, если это всплывет – нас з-закроют н-нахрен, так что собирай манатки, и чтоб раньше, чем ч-через неделю, я тебя в студии не видел». И так они оказываются здесь. До назначенной встречи с юристом остается три дня, которые тратятся на бесцельные вылазки из гостиницы и осматривание окрестностей. Тозиер снова напоминает огромного неугомонного пса, и тайком любующийся им Эдди почти забывает о причинах своей неприязни к Дерри – ровно до того момента, как они попадают на вечернюю ярмарку и оказываются жертвами навязчивого внимания группы каких-то подростков, снующих за ними по пятам и со смехом призывающих «уносить свои пидорские задницы куда подальше». Ричи не выдерживает и отпускает шутку про задницу папаши самого дерзкого из них; тот выходит из себя, переступая границу личного пространства Тозиера, и Эдди – Эдди будто срывается с цепи. Он кричит что-то, о чем не успевает даже задуматься, а затем достает ингалятор и использует его как газовый балончик, что шокирует всех, включая его самого; он так и стоит столбом, пялясь на яростно раздирающего глаза и повизгивающего не столько от боли, сколько от унижения мальчишку, пока Ричи не дергает его за руку, уводя прочь. И тогда неявный страх Эдди, сокрытый в недрах его памяти, обретает свою истинную форму; и тогда он понимает, почему чувствует себя так паршиво там, где никогда не мог по-настоящему быть собой; и тогда они возвращаются в номер, где Ричи медленно, долго и до исступления убеждает его в том, что вместе они справятся со всем. И Эдди верит ему. Он смаргивает злые слезы и верит ему, вжимаясь в широкий горячий торс с такой силой, что наутро находит на лопатках Ричи едва заметные следы от своих же пальцев. И ему больно оттого, что он выплескивает на него свою личную старую, заскорузлую боль; ему больно оттого, что Тозиер однобоко улыбается и отмахивается, больно от его «не парься, Эдс» и «синяки украшают мужчину, особенно если их наставил другой мужчина, особенно если в этот момент член одного из вас был меж ягодиц второго»; ему больно оттого, что даже несмотря на то, что он верит, он все равно не может побороть этот животный ужас и безысходное отчаяние от простого понимания: как бы далеко он не бежал из Дерри, Дерри навсегда останется внутри него. Гребаной тупой ноющей болью меж ребер, гнилой червоточиной в глупом отчаянном сердце, голосом, нашептывающим слова, от которых он мечтает отмыться всю свою жизнь. Поэтому сейчас, когда он смотрит на Ричи, который делает вид, что все в порядке, и нет, я правда все понимаю, и прости, я забыл о том, о чем вообще не знаю, но, наверное, должен догадываться, Эдди ощущает тошноту и злость. Злость на Дерри, злость на всех этих людей и дерьмо в их головах, но в основном – злость на себя, на свое бессилие и выматывающую парализующую трусость. Потому что – какого черта, потому что – это же Ричи; Ричи, который жить не может без эфиров, Ричи, который еще полгода назад отказывался выйти из дома добровольно; Ричи, который потащился за ним в какую-то срань только из-за того, что ему, Эдди, было паршиво от одной мысли о возвращении сюда. Только чтобы ему, Эдди, было хоть немного легче. Только ради Эдди. Эдди проводит языком по пересохшим губам и подходит ближе. Он не озирается по сторонам, чтобы не подпитывать извивающуюся где-то в кишках панику; он тянется к лицу Тозиера и заправляет короткую кудряшку ему за ухо – так, как делал это десятки раз прежде; так, как делал это, когда не помнил о своем страхе. Он говорит: – Прости. Это место… странно на меня влияет. Ричи кивает и криво усмехается, задевая его локоть своим. – Я бы тоже не фанател от качелей, на которых сломал руку. И вот так он снова делает это. Снова отводит его от черты, за которой всего становится слишком много. Снова пятится спиной к свету, вынуждая идти следом, не оставляя возможности обернуться к черному провалу в бесконечность, в которой необъятная пустота, и вакуум, и невесомость. – Да уж, – выдыхает Эдди, качая головой и на мгновение сдавливая переносицу. Они вновь шагают бок о бок. Их руки соприкасаются при ходьбе. Солнечные лучи путаются в темной шевелюре Ричи, и он щурится, прикрывая глаза ладонью. – Так что там, говоришь, было после? – М-м? – После перелома. – Ох, это… ну, меня посадили под домашний арест. Точнее, я и до этого находился под ним, но сбежал, потому что мне осточертело торчать все лето в четырех стенах… – Каспбрак хмыкает и трет шею, морщась. – Из-за этой истории мама едва не перевела меня на домашнее обучение. – И что же заставило миссис Кей передумать? – задумчиво тянет Ричи, поджимая губы, чтобы скрыть внезапное веселье. – Я не… не помню. Тозиер смотрит на него – внимательно так, испытующе, – и у его рта обозначается складка от назревающей улыбки. – Врешь. – Ничего я не… – Я разочарован, Спагетти. Ты казался таким воспитанным молодым челове-… Эдди стонет и пихает его под ребра, заставляя рассмеяться. Он фыркает, и Ричи тычет пальцем в ямку на его щеке. – Ладно, господи, только отъебись! Я… попытался сбежать. Побросал какие-то вещи в ранец и все такое, но… не ушел далеко. Мне стало страшно. Я зассал, ясно? Добрёл лишь до парка, устроился там под дряхлым вонючим деревом, а затем начался дождь, и мама исколесила весь город, пытаясь меня найти, и потом – потом я заболел, но она почему-то перестала пытаться запереть меня дома. Я не… не уверен, чем она руководствовалась. Возможно, боялась, что я попробую сбежать снова – но я бы не сбежал, потому что пересрался, как гребаный школьник, и… – Но ты и был школьником, – неожиданно тихо вставляет Ричи. На его лице – ни тени былого дурачества. Он кажется напряженным – как если бы сдерживал себя от чего-то, чего делать нельзя. Эдди вздыхает. Он скользит пальцами по запястью Тозиера и замечает, как расслабляются его плечи. – Я знаю. В общем… мы друг друга не поняли – в очередной раз, что не ново для наших отношений – но… тогда это сыграло на руку. – Надеюсь, не на сломанную, – скалится Ричи, сгребая его в охапку и коротко ероша волосы на затылке. – Ты буквально отвоевал свою свободу. Узнаю проныру Эдса! – Пошел ты, – шипит Эдди, опуская голову, чтобы спрятать улыбку. Ричи снова касается ямки на его щеке – на этот раз мягче, вдумчивее, дольше. Он улыбается в ответ. – Сам пошел. Они задерживаются у входа в дом Сони. Эдди делает вид, что ищет ключи на дне сумки, но на деле сжимает их в кулаке и пытается унять внезапную дрожь. Ему кажется, что за этой дверью – корень всех его бед, первопричина его неправильности, пристанище и колыбель его страха; ему кажется, что за ней нечто, что он не должен выпускать наружу. Нечто, что не должен видеть Ричи. Ричи прочищает горло и говорит: – Я могу подождать тебя снаружи. Если ты… если так будет лучше. Эдди жмурится и считает до десяти, выдыхая на счете восемь. Он достает ключ и вставляет его в замок, проворачивает дважды, толкает чертову дверь от себя и решительно заглядывает в темные глаза за толстыми стеклами очков. – После вас. Внутри все остается на своих местах. Дебра явно поработала на совесть, но за три недели без нее все в доме приобретает легкий налет брошенности и безысходности. В воздухе кружатся мелкие частички пыли. Ричи чихает, утыкаясь носом в собственный локоть, и трясет волосами. – Миленько, – заключает он, проходя по коридору и останавливаясь между кухней и гостиной. – Так что мы… эм… что ты собираешься делать? Не имею ни малейшего понятия, думает Эдди, сглатывая и отгоняя сосущее ощущение в груди. – Я… наверное, прибрался бы. Поможешь? Тозиер кивает и ухмыляется, натягивая невидимые перчатки и подбочениваясь. – С чего начнем? – интересуется он голосом ведущего «магазина на диване», удивленно приподнимая брови, когда Эдди извлекает из сумки радиоприемник. – Это… у мамы был только телевизор. Но я не любитель. Не против? – Послушать, как Бильбо позорится во время моего эфира? Шутишь? Темные глаза за толстыми стеклами лукаво сверкают. Каспбрак настраивает аппарат на нужную волну и оставляет его на комоде в прихожей, направляясь за тряпками. Вдвоем они наводят порядок за считанные часы. Ричи вечно отвлекается и отвлекает Эдди, затягивая процесс, но именно благодаря его болтовне, дурацким шуткам и спонтанным репризам с тем или иным предметом мебели Эдди держится на плаву. По крайней мере, так ему кажется поначалу. На самом же деле, он чувствует себя вполне сносно – настолько, что в какой-то момент ловит себя на мычании под звучащую из зарешеченного динамика песню. Он натыкается на вещи Сони и ныряет в воспоминания – в основном те, что вызывают у него легкую улыбку. Улыбку, которая появляется, когда спустя долгие годы встречаешь старого ворчливого учителя, отравлявшего будни в старшей школе; когда уже не задаешься вопросом «за что?», но понимаешь, что скучаешь даже по этому. Странное ощущение. Тоскливое и обнадеживающее одновременно. You sit there in your heartache Waiting on some beautiful boy to To save you from your old ways You play forgiveness; watch it now, here he comes… – Ну так… каков дальнейший план? Завтра Эдди встречается с нотариусом. Завтра он должен решить, что делать с домом – точнее, окончательно закрепить на бумаге свое решение. Решение, которого у него нет. Не было до этого самого момента. Из приемника доносится голос Брэндона Флауэрса – звенящий, до дрожи искренний, будто из какой-то другой жизни. And sometimes you close your eyes and see The place where you used to live When you were young… Эдди оглядывается на Ричи – на Ричи, дотрагивающегося до светлого прямоугольного пятна на обоях. Пятна, когда-то прикрытого фотографией, ныне размещенной в комнате Каспбрака. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь окно кухни, озаряют его силуэт и бликуют в стеклах очков, когда Тозиер оборачивается к нему. На мгновение эти блики ослепляют Эдди – и в это самое мгновение ему вдруг кажется, что на месте Ричи стоит долговязый подросток с по-лягушачьи длинными конечностями и растрепанными непослушными волосами. У него большой растянутый в улыбке рот и разбитые коленки, а еще громкий скрипящий из-за ломки голос, чудовищно пронзительный смех и отборная коллекция помойных шуток. И он настолько подходит этому дому, настолько вписывается во все это, словно он и есть Дом, словно он и есть то нечто, что Эдди боялся найти и выпустить. Нечто, что он считал страхом – и что оказывается освобождением от него. Он моргает, когда глаза начинают слезиться, но видение не исчезает. Оно будто отпечатывается поверх реального Ричи, улыбающегося одним уголком губ и выжидающе вскидывающего бровь. Эдди невольно спрашивает себя, чем бы все обернулось, встреться они раньше. Когда были моложе. Мама бы его возненавидела, рассеянно думает он – и эта мысль отчего-то заставляет его рассмеяться. Возможно, теперь он увезет из Дерри кое-что получше страха. Эдди смотрит на Ричи и вздыхает – глубоко и безболезненно. – Я продаю дом. И это значит: я люблю тебя. Ричи тоже смотрит на него – долго, изучающе, со скрытым восторгом и предвкушением, – после чего присвистывает и приваливается плечом к стене, щуря один глаз. – Как насчет реинвестирования в немолодого неначинающего и не особо перспективного стендап-комика?.. – Даже не думай. – Понял. Спрошу Бена, – он кивает и склоняет голову набок, внезапно становясь тише и будто бы меньше. Ричи говорит: – Может, свалим отсюда? Кажется, ты обещал сводить меня на какой-то знаменитый мост с дебильным названием. И это значит: я люблю тебя. Эдди улыбается и выключает приемник, прерывая Брэндона Флауэрса на середине фразы. Возможно, Ричи не выглядит как Иисус. Более того – он даже не разговаривает как джентльмен. И он точно не тот спаситель, которого Эдди ждал всю жизнь – хотя бы потому, что Эдди вообще никого не ждал, потихоньку вытаскивая себя за волосы из этого болота самостоятельно. Но это не мешает Ричи делать все лучше. Потому что это Ричи – ну, просто Ричи, такой, какой есть. И это здорово.

***

Мистер Данн задумчиво хмурится, постукивая карандашом по закрытому блокноту и глядя на Растение. – Значит, было легче, чем вы ожидали? Эдди кривится от короткого спазма в груди – по сути, едва заметного фантомного отголоска той боли, что заставила его проснуться посреди ночи несколько дней назад, ровно через шесть месяцев после смерти Сони. И это – это было по-настоящему паршиво; настолько, что он едва мог подняться с постели вплоть до начала собственного эфира. Ричи ни о чем его не спрашивал – Эдди думает, что он просто знал; он вспоминает принесенный в спальню завтрак, и тихий бессмысленный шепот, и пальцы, перебирающие его волосы, и длинные сильные руки, не позволявшие ему развалиться. Потом была поездка в Дерри. Поездка в Дерри с Ричи. Эдди улыбается – слабо, но искренне. – Да. Было легче. Он не говорит ничего нового – лишь подтверждает то, что уже сказал, – но, должно быть, одного выражения его лица оказывается достаточно для того, чтобы мистер Данн сделал свои выводы. Он кивает и улыбается ему в ответ – открыто и обнадеживающе. – Хорошо. Что вы чувствуете сейчас, мистер Каспбрак? Эдди ненадолго замолкает, прислушиваясь к ощущениям. В кабинете тепло – и это тепло кроется во всем: в оттенке освещенных косыми солнечными лучами стен, которые больше не давят на него, не заставляют вжиматься в кресло; в самом кресле – новом, без впивающихся в задницу пружин; даже в мистере Данне, в его взгляде, позе и улыбке. Он вдруг понимает, что ему по-настоящему, безоговорочно и всецело комфортно – возможно, впервые за двадцать один месяц визитов сюда. Двадцать один месяц, думает Эдди, усмехаясь себе под нос и качая головой. Рехнуться можно. Его желудок издает едва различимый звук удивления, и он морщится, смущенно потирая шею. – Голод. Мистер Данн смеется и подается назад, проводя ладонью по колену. – Понимаю. Но все же… я не имел в виду конкретно этот момент. Он чуть щурится, и его взгляд становится любопытным – не изучающим и оценивающим, но заинтересованным и участливым. Эдди не знает, когда именно происходит эта перемена; он начинает подозревать, что никакой перемены не было вовсе. И стены всегда были теплыми. И старое кресло – вполне себе удобным. Возможно, наверняка, скорее всего, изменилось что-то другое. Что-то… не вне. Он хочет ответить – но внезапно его дыхание сбивается, и Эдди удается лишь выдавить из себя растерянный удивленный смешок. Правда в том, что ему хорошо. И это хорошо – не подвешенное, не робкое и не тревожное; это… просто хорошо. Новое. Действительное. Настоящее. Мистер Данн вдруг выпрямляется и поджимает губы, оглаживая корешок своего блокнота. – Могу ли я задать вам… вопрос? – Разве не за это я вам плачу? Они внимательно смотрят друг на друга – не дольше секунды, – после чего смеются. Эдди не помнит, чтобы хоть раз смеялся на терапии так часто и так искренне. Это вдохновляет. – Справедливо. Что ж… – мистер Данн прочищает горло и поправляет манжеты рубашки, давая ему время настроиться. Возможно, это должно пугать. Наверняка, скорее всего, раньше это обязательно бы его напугало. – Помните ли вы, о чем я спросил вас на нашей первой сессии? – На… самой первой? Мистер Данн кивает, одаривая его легкой улыбкой, и Эдди хмурится, с неуверенностью отматывая мысленную фотопленку назад. Выходит с трудом; все, что просиходило с ним до встречи с Майком в аптеке на краю Бруклина, кажется замыленным, засвеченным, нечетким и оплавившимся. Он словно бродит по сточным водам, вороча палкой полуразложившиеся останки пережитого и пытаясь выудиться хоть что-то уцелевшее, нестертое и незапятнанное временем. У него кружится голова. Во рту – привкус транквилизаторов. – Вы… вы спросили, где я вижу себя через год. – Верно. Помните ли вы свой ответ? Эдди вздыхает – судорожно и жадно, будто после погружения на глубину. Голова все еще кружится, но теперь от облегчения. Это в прошлом, думает он, до боли сжимая кулаки. Это в прошлом. Этого больше не повторится. – На терапии, – его голос звучит не так уверено, потому что он не помнит. Но он бы ответил именно так, если бы сейчас… Этого больше не повторится. – На терапии, – утвердительно повторяет мистер Данн. Он улыбается – едва заметно, но все же, – и это помогает Эдди расслабиться. – А потом я спросил, где вы видите себя через два года. – Да… но я не помню, что сказал на это, – Каспбрак пожимает плечами, отводя взгляд. Это ложь – вернее, не вся правда, и он знает об этом. Мистер Данн знает тоже, но не подает виду, тихо хмыкая и открывая блокнот. – Вы… хотите узнать? Эдди испытывает острую вспышку благодарности за то, что ему вообще задают этот вопрос. А в следующий момент понимает, что то, что последует дальше, не имеет никакого значения. Оно не принесет ему вреда и не пошатнет его хорошо, потому что – Этого больше не повторится. – Да, – он подбирается, ощущая себя готовым ко всему. Мистер Данн щурится в ответ. – Вы сказали, – он быстро пробегает глазами по странице и снова хмыкает, качая головой, – нет, вы застонали и сказали: «надеюсь, в гробу». – Что? – Эдди фыркает, закрывая лицо руками от смущения. Ебать как драматично. – Я правда так сказал? И я – я правда застонал? Мистер Данн закусывает губу, сдерживая смех, и кивает. А затем шумно выдыхает и нерешительно разворачивает блокнот – так, чтобы Каспбрак увидел написанное. Это не совсем по правилам – по крайней мере, до тех пор, пока Эдди не изъявит желание взглянуть на конспект их встреч, – и они оба прекрасно осведомлены об этом; а еще это говорит о доверии – о том самом пресловутом относительно-обоюдном доверии, ради и во имя которого Эдди выворачивал свою чертову душу на этом самом месте в течение последних двух лет. Он наклоняется ближе, почти задерживая дыхание от благоговения, вызванного внезапно возникшей возможностью заглянуть в собственную голову глазами кого-то другого. Это вдохновляет. На нелинованной бумаге – одно слово, заключенное в скобки. То есть, там явно есть что-то еще – что-то, скрытое длинными узловатыми пальцами, – но это неважно. Важно лишь это слово, отделенное от остальных небольшими отступами. (стонет). – Поверить не могу, – шепчет Эдди, жмурясь и смеясь. – И как вы вообще согласились взяться за… подобное? Мистер Данн смотрит на него с теплотой и тем странным выражением, которое иногда мелькает во взгляде Ричи. Словно он знает об Эдди что-то, чего не знает он сам. – Разве не за это вы мне платите? Они вновь обмениваются особенными улыбками – вроде тайны или обещания, – и Каспбрак собирается ляпнуть что-нибудь невероятно остроумное и совершенно дурацкое, но мистер Данн добавляет: – Мне бы хотелось, чтобы вы знали, как я… горд той работой, которую вы проделали. Но еще больше мне бы хотелось, чтобы вы сами гордились ею. У Эдди ёкает в груди – так, что он теряется и моргает пару раз, прежде чем взять себя в руки. – Мы проделали, – поправляет он, пряча рваный вздох за кашлем. Получается хреново – он видит это по тому, как надламываются линия бровей мистера Данна, и как его улыбка становится печальнее. – Черт, это похоже на прощание. Я не… не фанат прощаний. Эдди дергает плечом, утыкаясь взглядом в Растение – и вдруг слышит тихий смех. Мистер Данн снова качает головой, откладывая блокнот и подаваясь вперед. Эдди ощущает тепло. – Но это не оно. Не прощание. – Не… нет? – Нет. Мистер Каспбрак, я думаю… думаю, вы успели понять это и сами, но все же… но все же. Терапия – это работа над собой длиною в жизнь. Иногда самостоятельная, иногда парная или даже групповая – в зависимости от ситуации и потребности. И пока эта потребность есть, моя задача – постараться максимально ее удовлетворить. Он уже говорил это однажды – Эдди знает, потому что испытывает яркое дежавю; но на этот раз все… по-другому. На этот раз он чувствует все, о чем говорит мистер Данн. Это вдохновляет. – То есть… Тот улыбается и тянется к Растению – так, как делал это десятки раз прежде. – То есть я буду здесь, пока вы в этом нуждаетесь. Ну или… – он косится на наручные часы, чуть болтающиеся на старческом запястье, и притворно хмурится, словно высчитывая время, – … пока не умру. Боже, думает Эдди, пялясь на него одно бесконечное мгновение перед тем, как откинуться на спинку кресла с хохотом. Ричи бы пришел от него в восторг. Мистер Данн смеется тоже. Он подмигивает ему, и узловатый пальец соскальзывает со стебля Растения, имени которого Эдди не знает до сих пор. Он решает не спрашивать, оставляя это чем-то вроде тайны или обещания. – Хорошо, – отвечает он, отсмеиваясь и утирая глаза. – Меня устраивает. Его новое, действительное, настоящее хорошо вибрирует за ребрами, и если это то, ради и во имя чего Эдди выворачивал свою чертову душу на этом самом месте в течение последних двух лет – значит, так тому и быть.

***

– Тебе вовсе не обязательно делать это. – Я в курсе, спасибо. – Просто напоминаю. На случай, если ты решил, что… – Эдс. – Прости. Это… я бы хотел тебе помочь, но… – Прямо сейчас ты поможешь мне, если закроешь свой потрясающий рот хотя бы на пару минут. Каспбрак поджимает губы, нервно заламывая пальцы и разглядывая дверь. Она по-прежнему белая, и сквозь слой краски можно различить рельефные витиеватые бороздки, но, в общем-то, во всем этом нет ничего интересного. Однако смотреть больше некуда: Ричи за его спиной уже битый час сутулится над раковиной, сосредоточенно ворча и кряхтя, и меньше всего на свете Эдди хочет повысить градус повисшего в воздухе напряжения своими непрошеными замечаниями и советами. Так что за неимением возможности обернуться сгодится и дверь. Дверь вдруг вздрагивает – крупно, троекратно, – вторя громким ударам с обратной стороны. Эдди невольно вздрагивает тоже. – Ричи, ты торчишь там уже двадцать минут. Впусти, мне срочно нужна ванная. Судя по голосу, Бев находится в шаге от того, чтобы вынести несчастную дверь с петель. Эдди все же бросает взгляд на Тозиера с его огромными обреченными глазами в отражении зеркальной створки шкафчика. – Молли, милая, как насчет воспользоваться той, что на твоем этаже? – Ее занял Стэнли. – Тогда на втором? – Там Билл… и у него, кажется, паническая атака. Ричи гортанно стонет, вновь склоняясь над раковиной и включая воду. – Да боже мой, он месяц тренировался. Даже какую-то гребаную сертификацию прошел… – Я вот вообще нихрена сейчас не услышала, – кричит Марш, вновь принимаясь колотить в дверь, – но впусти меня, пока я не притащила сюда блядский топор! – Плагиат, – тихо фыркает Эдди, когда Ричи вновь закручивает кран. – Предлагаю вытащить Бёрд-мэна из верхней ванной и запихнуть его к своему ненаглядному на ярус пониже. Эта лавочка закрыта. – Вот же… засранец! – дверь сотрясается – на этот раз будто от пинка – после чего из коридора доносится звук удаляющихся шагов. – Я сегодня вообще выйду замуж или как?.. – Истеричка, – Тозиер цокает языком и вновь погружается в изучение инструкции на маленькой прямоугольной коробке. Эдди чувствует себя лишним. Тем не менее, уйти он тоже не может: Ричи, вопреки своим же словам, сам балансирует на грани нервного срыва, и – ну, если он все же случится, кто-то должен принять удар на себя. Он вздыхает и проводит языком по губам, медленно подходя ближе и высвобождая упаковку из слегка подрагивающих пальцев. – Эй! Мне это нужно, – бубнит Ричи, по инерции вытягивая руку следом. Каспбрак мягко перехватывает его запястье, после чего проводит ладонями по широким плечам, скрытым тканью кремовой рубашки. – Не ври. Ты ее уже наизусть вызубрил, – он смотрит на него снизу-вверх – смотрит в эти подслеповато прищуренные глаза, считает собравшиеся у уголков морщинки, любуется слипшимися влажными ресницами. – Давай… попробуем еще раз. Я все еще здесь. Так долго, как пожелаешь. Как глупо, думает он, закусывая ухмылку и качая головой. Его сердце трепещет – словно он сказал больше, чем собирался, – но брать слова назад или добавлять что-то дурацкое и незначительное почему-то совсем не хочется. Ричи вздыхает и зачесывает волосы к затылку, перехватывая их резинкой и рвано кивая. – Только не смотри. – Не буду. Обещаю. И они пробуют снова. Ричи пыхтит над раковиной, в какой-то момент едва ли не охая от восторга. Его лопатки подскакивают, и Каспбрак улыбается, оглаживая торчащие позвонки. – Мы на полпути! – сообщает Тозиер, бросая короткий взгляд через зеркало и тут же морщась. – Дерьмо, это… странно. Будто крыша едет… – Типа, только сейчас? – Спасибо за поддержку. Кстати, отстойная шутка. – Было у кого поучиться. В дверь вновь стучат – на этот раз деликатнее и сдержаннее. Эдди снова смотрит на Ричи, который одними губами произносит имя Бена и закатывает глаза, облокачиваясь о белый керамический борт умывальника. – Эм… Ричи? Ты все еще там, или дверь заклинило?.. – Второе, – бросает Тозиер, вновь сосредотачиваясь на прерванном процессе. – Что… ладно. В общем, я хотел спросить, надолго ли ты – э-э – как скоро ты выйдешь, потому что мне, вроде как, нужно… – Да что со всеми остальными чертовыми уборными в этом доме? – Ричи с рыком отшвыривает пластиковую крышку в ванну, и та с дребезжанием отскакивает от стенок, останавливаясь в опасной близости от слива. – Ну, Бев заняла ту, что на третьем, а на втором Билл со Стэном – не знаю, что там происходит… – Умница Марш, – хмыкает Ричи, и Эдди коротко сжимает его напряженное плечо, оборачиваясь к двери. – Значит, торопи кого-то из них. На секунду повисает блаженная тишина. Каспбрак почти слышит, как в голове замершего в коридоре Бена зажигается лампочка. – Эдди? Ты тоже тут? А что вы… – Не твое дело! – хором отзываются они, и Хэнском утомленно вздыхает. – Ладно. Просто знай, что мы с Майком и Стэнли выдвигаемся через четверть часа или около того. Ричи ойкает и хватается за глаз, снова включая воду. – Тогда как насчет пойти и предупредить Стэнли? – Я уже, и он собирается, но мне все еще нужен туалет и… – Пять минут, Бен! – рявкает Эдди – и по наступившему молчанию понимает, что их наконец оставляют в покое. Он раздраженно втягивает воздух и утыкается лбом в холодный кафель стены, жмурясь и сдавливая переносицу пальцами. – Отвратительно. Больше никаких свадеб в этом доме. Тозиер хмыкает. Шум воды стихает. – Не зарекайся. Эдди вопросительно вскидывает бровь и оглядывается. Его лицо вытягивается, когда он видит распрямившегося Ричи, который смотрит на него через зеркало – а затем разворачивается, чтобы посмотреть прямо. Нормально. По-новому. Вроде как ничего не меняется. Вроде как все остается по-прежнему – огромные глаза в обрамлении слипшихся влажных ресниц – вот только без морщинок. Ричи больше не щурится. Ричи смотрит на него прямо, нормально, по-новому, криво улыбаясь и помахивая пустой пачкой из-под линз. – Ты справился, – выдает Эдди, потому что это все, на что его хватает. Потому что взгляд Ричи-без-очков еще никогда не был таким осмысленным и внимательным, таким осознанным, пристальным, пронзительным – и он отчего-то теряется, испытывая слишком много всего. – Мы справились, – с легкой усмешкой поправляет его Тозиер. Он пару раз моргает на пробу и задумчиво мычит, застегивая верхние пуговицы рубашки. – Что скажешь? Тебе идет этот цвет. Ты красивый. Я люблю тебя. – К этому нужно привыкнуть, – Эдди ухмыляется и неловко трет шею, утыкаясь в плечо Ричи, когда тот подходит ближе и опускает ладонь на его талию. Ты милый, когда смущаешься. И когда орёшь на Бена. Я люблю тебя тоже. Он целует его в макушку. – Что ж, у тебя есть несколько часов. Не знаю, как скоро решусь на прохождение этого сраного квеста снова. Они покидают дом по очереди. Бен, Эдди, Майк и Стэн отправляются первыми. Тозиер не упускает возможности пошутить про «дерьмовые приметы», потому что Марш отказывается выйти из ванной, пока Хэнском не «свалит к чертям, господи, мы уже опаздываем», но на самом деле так у них появляется возможность хоть как-то отсрочить первое в истории Радио Неудачников нарушение главного правила о непрерывном вещании, выпавшее на последний день августа. Поэтому, когда Хэнлон выскакивает из рубки и мчится к такси, на ходу напяливая пиджак, Ричи занимает его место, напоследок вжимая Эдди в стену и заговорщицки щурясь. – Увидимся у алтаря, – шепчет он, после чего исчезает, оставляя Каспбрака с пустой головой, алеющими кончиками ушей и глупым, отчаянным, суматошно бьющимся сердцем. Он смотрит на Ричи, который падает в кресло, натягивает наушники и закидывает ноги на стол, зашнуровывая белые конверсы. Он выходит на улицу и прикрывает дверь, рассеянно улыбаясь. – … а я напоминаю вам, дорогие мои ничем не занятые слушатели, о главной новости дня: сегодня ровно в три по полудни наш дражайший Простой Парень Бенджаминго женится на самой прелестной, милой, очаровательной и способной вышибить любую дверь мисс Беверли Маршмэллоу! Проводим же девственность Бена в последний путь… но сделаем это с песней! What I've got's full stock of thoughts and dreams that scatter You pull them all together And how, I can't explain, Oh yeah, well well you You make my dreams come true… Майк настраивает таймер «комнатного диджея» на час. По его словам, этого должно хватить для того, чтобы остальные, включая занявшего пост дежурного Тозиера, добрались до арендованного в Хемпстеде дома, а Урис, как ответственный за проведение эксклюзивного эфира, успел занять свое место у гремящего в багажнике переносного микрофона. В итоге поездка лишь усугубляет всеобщий мандраж, потому что Эдди, зажатый между широкоплечим Майком и выставившим локти по сторонам во избежание появления складок на костюме Стэном, едва может дышать; у него даже не выходит дотянуться до припрятанного в кармане брюк ингалятора – вернее, достать его он все же умудряется, но на этом все и заканчивается, так что Эдди лишь прыскает в воздух, пытаясь поймать жалкие капли языком и закатывая глаза на остальных, потому что «бро, ты же знаешь, что это психосоматика» и «клянусь, еще один пшик – и меня стошнит от этого запаха прямо на тебя». Бену каким-то образом удается оставаться самым спокойным, что кажется полной нелепицей с учетом всех обстоятельств. Он периодически оборачивается, пытаясь упокоить препирающихся друзей, и виновато улыбается с опаской косящемуся в зеркало заднего вида водителю; однако, когда Майк осторожно замечает, что из-за пробок они слегка не укладываются в график, он становится первым, кто теряет терпение и порывается выскочить из авто и расчистить путь вручную. – Я уж думала, вы все отменили, но забыли сообщить об этом мне. Эдди вываливается из машины последним – разумеется – и таращится на женщину, которая стискивает в объятиях смеющегося Бена. У нее такой же разрез глаз и волевой подбородок, как у сына, и она с любопытством оглядывает гостей, восхищенно запрокидывая голову, когда Майк, задержавшийся, чтобы расплатиться с таксистом и забрать аппаратуру, равняется со всеми. – Мы бы никогда так не сделали, – бормочет Бен, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Это, кстати, Майк, Стэн и Эдди. А это моя мама. – Приятно познакомится, и давайте сразу избавимся от всяких «миссис Хэнском». Зовите меня Арлин, – она ослепительно улыбается и подмигивает Урису. – Я люблю твои эфиры, Стэн. Тот смущенно кивает, перекатываясь с пятки на носок. – Спасибо. Не думал, что вы их вообще слушаете. Они достаточно… поздние. – Ох, милый, сон для слабаков – или как там говорит нынешняя молодежь? В любом случае, доживете до моего возраста – поймете. Стэн, Эдди и Майк смеются. Бен ворчит что-то о вредном сленге, но Арлин лишь шикает на него и приглашающим жестом предлагает остальным пройти к дому. – Ты нормально добралась? – интересуется он, порываясь забрать у матери небольшую сумку. Та закатывает глаза, но не спорит, глядя на него с гордостью и легкой светлой грустью. – Я буквально живу в двух кварталах отсюда. И пока еще хожу на своих двоих. – Я знаю, просто… я переживаю, знаешь? – Знаю, и с нетерпением жду, когда мисс Марш станет новой полноценной жертвой твоей неуемной заботы. – Вижу, ты совсем по мне не скучаешь, – Бен коротко смеется и целует Арлин в щеку, прежде чем скрыться в коридоре. Эдди, по непонятной даже для него причине затормозивший на подъездной дорожке, одергивает себя и спешит присоединиться к друзьям. У него в груди тесно и тяжело – странное горько-приятное ощущение, которое он не может, да и не старается идентифицировать. Арлин останавливает его на пороге, мягко касаясь оттопырившегося воротника и приглаживая его кончиками пальцев. – Наверное, жалеешь, что пришлось ехать отдельно от Ричи? – интересуется она, глядя на него снизу-вверх. И отчего-то эта фраза – по сути, первое, что она адресует лично ему – не кажется чем-то неуместным. Возможно, из-за того, как Арлин невероятным образом похожа одновременно и на Бена, и на Бев. Возможно, из-за этого странного тянущего ощущения в груди. Он не знает, откуда и как много ей известно. Это не имеет значения. Сейчас, здесь, с ней – совершенно никакого. – Как можно жалеть о двух часах спокойствия и тишины, – шутит он, пытаясь звучать серьезно – однако по тому, как она улыбается, кивая самой себе, понимает, что с треском проваливается. Арлин смотрит на него – пристально так, изучающе, понимающе, – и отчего-то Эдди становится неловко. Он прочищает горло и добавляет, – к тому же, у меня, вроде как, не было выбора, раз Бен решил взять всех друзей жениха с собой. Удивлен, что вообще попал в их число. – Не стоит, – она мягко проводит ладонью по его плечу и закрывает за ними дверь, проходя вглубь дома. – Бен много говорит тебе. Он очень… гордится вашей дружбой. У Эдди – ком в горле и подрагивающие руки. Он думает, что только что эволюционировал как сентиментальная размазня – и не то чтобы это его на самом деле шокировало. – Это… полностью взаимно, – искренне отвечает он, и Арлин вновь улыбается – с теплом и уважением. – Я знаю, милый. За всю свою некогда скучную и обыденную жизнь Эдди был на свадьбе лишь однажды. Его коллега по телешоу и главная ведущая Стейси тогда превзошла саму себя: пиршество развернулось в огромном загородном коттедже; всё, от нарядов до салфеток, буквально кричало о вбуханной сумме с пятью нулями, а гостей было столько, что Каспбрак истратил почти половину ингалятора, в итоге забившись у какого-то позолоченного фонтана и весь вечер наяривая безумно дорогое безвкусное шампанское в гордом одиночестве. Он так и не понял, кто стал женихом – эта информация то ли не была озвучена, то ли затерлась за всей той мишурой, а лично познакомиться с ним возможности как-то не представилось. В любом случае, через год бедняжка Стейси подала на развод – то ли из-за измены, то ли из-за игровой зависимости ее благоверного – опять же, Эдди не запомнил. Не то чтобы они были близки. Не то чтобы он вообще хотел идти на ту свадьбу, но отказываться было как-то неудобно. Он, в общем-то, и не вспоминал о ней до этого самого дня – но теперь почему-то вспоминает. Возможно, наверняка, скорее всего из-за того, насколько на этот раз все… по-другому. На заднем дворе обнаруживается несколько стульев для немногочисленных приглашенных. Кроме Неудачников здесь только Арлин и Джефф, сменивший бейсболку на темную около-ковбойскую шляпу с прямыми полями и смахивающий на коренного американца даже больше, чем в день их знакомства. Каспбрак видит еще двух девушек, присутствовавших в салоне Бев во время примерки платья – по словам Марш, ее правая и левая рука в медленно, но верно становящемся на ноги бизнесе. Все они свободно переговариваются и блуждают между столами с закусками, с интересом поглядывая то на возвышающуюся в центре сада скромную увитую цветами арку, то на разместившегося в стороне за микрофоном и проигрывателем Стэна. Ричи, Билл и Аманда появляются одновременно. Встречающая их Арлин сжимает Тозиера в объятиях с неожиданной силой – и тот невольно охает и смеется, а затем замечает Эдди и улыбается с таким обожанием, что у Каспбрака вдруг подгибаются коленки. – Зачетный костюм, – подмигивает Ричи, и Эдди качает головой, пряча усмешку в стакане с соком. – Ты видел меня в нем утром. – Да, но не сзади… – Ну конечно. Следовало догадаться. Бен ненадолго сменяет Уриса на посту диджея. Он оправдывается тем, что хочет в последний раз выйти в эфир в статусе «жениха», и абсолютно все во главе с Арлин закатывают глаза, обмениваясь выразительными взглядами и полуулыбками. Стэн подходит к Биллу, замершему у арки с церемониальной книгой в руках, и долго о чем-то говорит, поправляя его криво повязанный галстук. Плечи Денбро постепенно расслабляются, и в конце концов он улыбается тоже, мимолетно целуя костяшки левой руки Уриса. Тот краснеет – совершенно очаровательно – и сжимает его ладонь перед тем, как вернуться к разошедшемуся за пультом Бену. – Уверяю вас, мои дорогие постоянные слушатели: это вовсе не значит, что я буду любить вас меньше. Я по-прежнему буду здесь, на волне 104.3 FM, с вами, каждое утро, каждый полдень и каждый вечер. Только одно изменится: я буду счастлив! Хэнском смеется, а затем смотрит наверх – на Стэна, который кивает кому-то у задней двери дома. Он оборачивается туда – и тогда его лицо вдруг совершенно преображается. Эдди запечатлевает этот кадр в мысленной фотопленке, обещая самому себе хранить его с особым трепетом. – Что ж… а теперь Простой парень вынужден откланяться. Пожелайте мне не облажаться… и всегда помните: непросто быть крутым, но простым быть круто. Он уступает место ведущего Урису и проходит к арке, становясь рядом с Эдди и Майком. – Надеюсь, он не оттопчет ее платье, – тихо усмехается Хэнлон, наблюдая за приближающимися друзьями, и Эдди драматично вздыхает, поддевая его ботинок своим. – Заткнись, Майк. Взгляды всех присутствующих прикованы к Беверли и Ричи. Они медленно шествуют к алтарю, и Каспбрак замечает, как напряжены челюсти Тозиера; тот улыбается так широко, что в уголках его глаз расползаются те самые очаровательные морщинки. Бев, держащая его под локоть, улыбается не менее ярко; Ричи шепчет что-то ей на ухо – и Марш смеется, тряся головой, отчего цветы, вплетенные в ее волосы, шевелятся, словно живые. Она прекрасна – настолько, что у Эдди в горле становится тесно и сухо. Он косится на Бена, который, кажется, не моргает и даже не дышит, буквально излучая нетерпение и благоговение, а затем на Аманду, стоящую напротив Майка – и та вдруг оборачивается к нему, слегка щурясь и поджимая губы в предвкушении, после чего медленно кивает. И он кивает тоже, не до конца понимая, что вообще происходит – а в следующий момент Ричи оказывается совсем рядом, и Эдди почти разваливается на части. – Разобьешь ей сердце – я разобью тебе… – Я понял, Ричи, господи… – Бен смеется, когда Тозиер вручает ему руку Беверли, занимая наконец свое место между ней и Амандой. Он смотрит прямо перед собой – прямо на Эдди; он подмигивает ему, и его улыбка превращается в ту самую. Эдди кажется, что он сейчас умрет. Билл тихо кашляет в кулак – и этого оказывается достаточно для того, чтобы ропот среди гостей окончательно смолк. В саду повисает тишина, нарушаемая лишь пением редких птиц и фоновой музыкой, доносящейся из динамиков шипящего проигрывателя. – Момент истины, дамы и господа, – шепчет Стэн, сдвигая наушники так, чтобы слышать происходящее у арки. Он улыбается Денбро – и тот улыбается в ответ, прикрывая глаза. Вся его неуверенность улетучивается в тот миг, когда он вздыхает перед тем, как начать. – Дорогие возлюбленные, их друзья… и Арлин! – миссис Хэнском отмахивается и посмеивается в ладонь, переглядываясь с неизменно суровым Джеффом. – Мы собрались здесь перед лицом господа – что само по себе уже немного… пу-угает, – чтобы засвидетельствовать брак этого мужчины и этой… Билл выразительно фыркает, окидывая Бев восхищенным взглядом, и та присаживается в шутливом книксене. – …настоящей богини. Один бог знает, с-с чего она решила выйти за него… – Эй! – возмущается Бен, не переставая при этом улыбаться. – Неплохо, – хмыкает Ричи. Билл виновато кривит губы и перехватывает книгу, задумчиво воззрившись куда-то поверх их голов. – Так или иначе, любовь – штука… странная. И – шутки в стороны – я не встречал более достойных этой странной штуки людей, чем вы, ребята. И то, что вы стоите… з-здесь – то, что я имею честь проводить эту а-церемонию… это нечто, что могло бы стать счастливым концом для какой-нибудь неплохой книги. – Возьми на заметку, – Ричи маскирует бормотание за кашлем, и Бев ловко шлепает его по руке, глядя при этом исключительно на Бена. Их ладони вновь соединяются, а улыбки становятся шире. Эдди думает, что это похоже на то, что он называет заземлением. Эдди смотрит на Ричи – и Ричи смотрит на него. – Но если в чем-то я и уверен… наверняка, так это в том, что для вас это только начало. К черту неплохие книги с их правилами. Мы все имеем а-право на что-то хорошее не только в финале пути. И я думаю, вы лишь в начале своего. – Лучший путь из возможных, – выдыхает Хэнском – так тихо, что Эдди, стоящему за его спиной, кажется, будто слышит только он. Однако лицо Бев меняется – неуловимо и вместе с тем поразительно прекрасно. – Щеки невесты покрывает румянец… – Стэн подается ближе к микрофону, подпирая голову кулаком и переводя мечтательный взгляд с Беверли на Бена и обратно, – … жених нежно смотрит ей в глаза. Кажется, я вижу купидона, порхающего вокруг их голов… – Тебе лишь бы что-то порхало, – Ричи косится на Уриса, и тот невпечатленно взмахивает волосами, раскрывая пальцы на манер птичьего клюва. – Фть-фть-фть-фть… Крр-крр-крр… Упс, кажется, это была чайка. – Только не чайка, – в ужасе восклицает Аманда, переступая с ноги на ногу рядом с побледневшим Тозиером. Билл снисходительно качает головой, склоняясь над книгой, чтобы сдержать смех. – Полегче… Стэн. Думаю, самое время обменяться клятвами и… эм, Эдди, кольца у тебя? Каспбрак вздрагивает, ловя на себе выжидающие взоры остальных. Одеревеневшими пальцами он ныряет в карман жилета и передает два обруча из белого золота Биллу, ощущая внезапное облегчение – причем, не только физическое. – Хорошая работа, Фродо, – хихикает Майк, похлопывая его по плечу. Эдди не успевает ответить, потому что Бен вдруг как-то неестественно выпрямляется, и он понимает: это оно. У него нет никаких идей по поводу содержания его клятвы – кажется, он видел, как тот правил что-то в неизменном черном блокноте по дороге сюда, – но на всякий случай Эдди готовит себя ко всему. В том числе к сердечному приступу. В том числе к своему. А затем что-то происходит. Это что-то – неуловимое, незримое, молниеносное – проскальзывает между Беверли и Беном, между их сцепленными руками, между их взглядами, и в следующий момент Хэнском расслабляется и беззвучно смеется, прикрывая глаза. – Я идиот, – изрекает он, и Эдди слышит негромкое «с подключением» со стороны Ричи. – Я так долго думал, что мог бы сказать тебе здесь, в этот день, в это самое мгновение; я написал столько стихов, что меня начало тошнить от самого принципа рифмовки, а слова перестали иметь всякий смысл. Я так хотел, чтобы это было что-то… особенное. Что-то, чего я не говорил тебе – потому что забывал, или боялся, или считал неуместным… Я так хотел, чтобы это было что-то совершенное и несовершенное одновременно – как ты, как… мы с тобой. Бев улыбается и сжимает его пальцы, и тогда Бен смотрит на нее снова. Эдди не видит его лица – зато видит лицо наблюдающего за ним Ричи, который замирает на середине вздоха. – Но правда в том, что нет таких вещей, которых ты не знаешь. Только если это что-то, о чем не знаю даже я. Потому что даже если мы не говорим о чем-то вслух, мы… понимаем. Так всегда было – и я надеюсь, что всегда будет. И я надеюсь, что каждый момент, разделенный с тобой, Бев, будет так же прекрасен и совершенен, как предыдущий. А значит – к черту стихи. К черту все, что я там насочинял. – Но я все равно хочу их увидеть, – вставляет Марш, смеясь и быстро проводя ладонью по левой щеке. Бен покачивается на пятках, явно удерживая себя от резких движений, и воодушевленно кивает. – И ты увидишь. А еще однажды – не сейчас, потому что в таком случае это займет примерно вечность, но однажды – ты узнаешь, сколько моментов я упустил, считая их недостаточно… достойными того, чтобы сделать шаг навстречу тебе. Сколько моментов мне потребовалось для того, чтобы понять, насколько глуп я был, не видя очевидного. И я не жалею о них – я бы не стал ничего менять, потому что то, через что мы прошли, сделало нас нами и привело сюда. Но я хочу поклясться тебе в том, что отныне перестану искать, ждать и выбирать эти особенные моменты. Теперь, когда я знаю, что каждый из них именно такой. Потому что, как говорит один мой друг, мы… не обязаны выбирать. Иногда лучше всего просто… позволить себе. У Эдди спирает в горле, и вместо выдоха выходит какой-то невнятный хрип. Он пялится на Хэнскома, который оборачивается через плечо и дарит ему самую благодарную улыбку их всех, что Эдди имел честь лицезреть за свою некогда скучную и обыденную жизнь. Бен выглядит так, будто и сам находится на грани слез. Он снова смотрит на Бев, и на следующих словах голос подводит его, срываясь в сип и выдавая переживаемую им бурю. – И с этим, Беверли Марш, я беру тебя в жены, – он начинает надевать кольцо на ее безымянный палец, замирая на средней фаланге и загадочно щурясь, – … если ты не против. – Заткнись и сделай это, – смеется Марш, нетерпеливо дергая его за левую руку. Бен смеется тоже, задерживая ее ладонь в своей и быстро поднося к лицу, чтобы коснуться металла губами. – Дерьмо! С такой речью сложно побороться, – замечает Ричи, кашляя в кулак и незаметно касаясь уголка глаза костяшками. – А я и не собираюсь, – Бев заправляет прядь волос за ухо Бена, вновь соединяя их руки и привставая на носки от нетерпения. – Я достаточно уже поборолась в свое время. Достаточно для того, чтобы понять, что… любовь – не соревнование. Она подмигивает Стэну, который щелкает по конверту из-под крутящейся пластинки Kaiser Chiefs и выразительно вскидывает брови: – Но ты выигрываешь. – Но я выигрываю. И я буду выигрывать до тех пор, пока ты, Бен, будешь со мной. Идти, стоять, лежать или падать – мне, если честно, без разницы. Ты был со мной всю мою жизнь – столько, сколько я себя помню, или, по крайней мере, столько, сколько я умею любить, – и все эти годы это был ты. Это был ты. Мне, знаешь ли, тоже потребовалось достаточно моментов для того, чтобы понять это – но кто из нас не тупил, когда дело доходило до чувств? Билл неуверенно тянет руку вверх, тут же опуская ее под взглядом Стэна и согласно вздыхая. – То-то же, – Бев кивает и переплетает их с Беном пальцы. – Я просто… черт, я ведь не такой оратор, как ты. Порой, когда мы вместе, мне кажется, что я вообще теряю способность связывать слова в предложения… – Ты, типа, работаешь на радио, – неуверенно вставляет Ричи, ойкая, когда Марш легонько пинает его по коленке. – … но ты прав. Нам не всегда нужно это. Я имею в виду, разговоры. Потому что я… чувствую тебя, чувствую, что это взаимно; и несмотря на то, что ты не перестаешь меня удивлять, я просто чувствую, что ты мой человек. И всегда им был. И будешь. Я не надеюсь – теперь я знаю, и клянусь не забывать до конца своих дней. А теперь – пожалуйста, пожалуйста, милый Бенджамин Хэнском, давай уже покончим с этим, потому что мне до смерти не терпится взять тебя в мужья. Бен смеется и быстро целует ее в кончик носа, подавая левую руку. Майк кричит что-то о фальстарте, но никто не обращает на него никакого внимания, потому что все внимание приковано к соединенным ладоням Беверли и Бена с одинаковыми кольцами на безымянных пальцах. Стэнли меняет пластинку, и по саду разносятся гитарные аккорды, переплетенные с едва уловимой фортепианной мелодией. Songbirds in the morning, had my head lost in the tall trees I knew well, well I would say Dreaming my dry weeds… Бев и Бен улыбаются, обнимая друг друга за предплечья. Билл рвано вздыхает, захлопывая книгу и прижимая ее к груди. – Вот и ла-а-адненько. На этом, властью, данной мне богом и онлайн-сертификатом Универсальной церкви жизни, я объявляю вас вос-схитительным мужем и его сногсшибательной женой. Бен, можешь поцеловать невесту. – В жопу ваши стереотипы! – Бев подается вперед и впечатывается в губы Бена своими, счастливо жмурясь и повисая на его шее под оглушительный свист Арлин. Stray light finds its way to all of us Say something green, it comes back Sign light on my lips, let 'em kiss, dark leaves… – Это кульминация дня, – Урис отнимает рукав от лица, демонстрируя нечаянным свидетелям покрасневшие глаза. – А теперь, дорогие наши слушатели, я собираюсь покинуть мой пост, чтобы поздравить своих лучших друзей. Не скучайте! Ночная птица отключается. And all those trees lay down if you were a bird and fell into my arms… Они ликуют – они все ликуют, обрушивая свои поздравления и объятия на молодоженов, как только те, вскидывая сцепленные руки в воздух, делают шаг от арки. Становится шумно, и тесно, и тепло, и так хорошо – но за мгновение до этого Эдди, потерявшийся в моменте, успевает поймать нежную улыбку такого же замершего Ричи. Он успевает поймать его взгляд – ясный, чистый, знающий. Глупое сердце Эдди толкает его вперед; и он поддается, скользя пальцами по бледному запястью и наслаждаясь происходящим – за миг до того, как они возвращаются к виновникам торжества. За миг до того, как они возвращаются туда, где их больше, чем двое. If I wrote your song in stone, If I wore your wings back home Where the dreams in the backwater drown us far from home… – … Не все из присутствующих здесь в курсе, но перед тем, как Бен въехал в наш дом, его будущая спальня была второй «выручай комнатой» – короче говоря, еще одним помещением с хламом, – Майк смеется и пошатывается из стороны в сторону. Шампанское слегка выплескивается из его бокала, и Эдди добродушно фыркает, подхватывая Хэнлона под локоть. – Больше хлама богу хлама. – Эй! Не порти мой тост… – Это наш тост, придурок. – Как скажешь, – скалится Майк, закидывая руку на его плечо и прикрывая глаза. – В общем, Бен тогда работал на Радио уже около двух недель, и – ну, я увидел достаточно для того, чтобы сделать свои выводы. Так что я спросил у Бев, нужна ли отдельная спальня для новенького, или достаточно купить кровать побольше в ее… – А я тебе врезала, – хмыкает Марш, салютуя своим фужером. – А ты мне врезала. И за дело, вообще-то! Но к чему это я?.. – Да уж, действительно, – пыхтит Эдди, с трудом подхватывая постепенно тяжелеющего Хэнлона поудобнее. – Вы, ребята, особенные. Между вами есть эта… химия, что ли – и всегда была. Я думаю, это то самое. Настоящее. То, что делает двух людей чем-то единым, действительно значимым. Что думаешь, бро? Майк смотрит на него – и на секунду Каспбрак тушуется. Их шаферский тост все больше напоминает театр абсурда, но никто не возражает. Арлин посмеивается, с интересом поглядывая то на них, то на Бена и Беверли, Джефф все чаще позволяет себе что-то вроде улыбки, а Меган и Джули, как самые захмелевшие их гостей, сентиментально вздыхают, обмениваясь редкими негромкими комментариями и фотографируя все подряд. Эдди понятия не имеет, который час: время несется с бешеной скоростью, и сумерки сгущаются слишком быстро – а может, он слишком быстро напивается и слишком часто залипает на Ричи, который, вообще-то, тоже выглядит отпадно, потому что Бев действительно постаралась на славу не только со своим платьем. Они говорят уже, кажется, целую вечность, и в его голове приятно звенит, но еще в ней пусто – совершенно замечательно пусто, так что Эдди лишь рассеянно смеется и щипает себя за переносицу. – Мне нечего добавить. Я тоже заметил это в свой первый день – или, как меня поправили бы некоторые зануды, в свой технически-минус-второй день, – Тозиер щурится и криво улыбается в ответ, показывая ему средний палец, – так что Майк прав, вы супер и, кажется, созданы друг для друга, если данный концепт вообще имеет место быть. Надеюсь, вы навсегда сохраните это – то, что между вами, потому что… это нечто действительно потрясающее. Он ловит взгляд Беверли – благодарный и счастливый – и чувствует, как в горле снова становится тесно. – А теперь, пока кое-кто не пустил слезу, давайте скорее выпьем за Бена и Бев! Эдди пихает Майка в бок, но не спорит – ну, потому что он не неправ. Так что они хохочут, и в воздухе разносится звон бокалов, и Хэнлон стискивает его плечо, и Стэн достает два бумажных платка, передавая один Арлин – и все это здорово. На самом деле, просто замечательно. В какой-то момент музыка затихает, и все оборачиваются к Урису, который склоняется над микрофоном и с хитрой ухмылкой косится на остальных. – Прошу прощения у всех, чью любимую песню я прервал… что бы там не играло, – он мычит и, путаясь в конвертах, меняет пластинку, щелкая пальцами, – но я вдруг понял, что хозяева вечеринки до сих пор не освятили танцпол. А для такого события нужно что-то… особенное. Он прибавляет громкость – и Неудачники дружно стонут, обмениваясь обреченными взглядами. – Серьезно, Стэнли? – Бев прячет улыбку в ключице Бена, который и сам поджимает губы, неверяще качая головой. Однако их глаза сверкают – и Урис довольно гудит, приподнимая бокал. – Серьезнее некуда! 'Cause I've had the time of my life And I owe it all to you… – Странное ощущение, – произносит Арлин, с ностальгической улыбкой наблюдая за потугами сына и его новоиспеченной жены изобразить не слишком грязные танцы. – М-м? – Эдди поворачивается к столу, чтобы подлить себе шампанского, и запоздало отмечает отрешенное выражение на лице миссис Хэнском. – Я просто… – она хмыкает и кивает – задумчиво так, почти недоверчиво, – … будто смотрю на свою свадьбу со стороны. Бен отрывает Бев от земли и прокручивает вокруг своей оси. Она смеется – звонко и свободно, – и Арлин эхом смеется вместе с ней. У Эдди отчего-то тяжелеет в груди. – Вы с Бев… действительно успели сблизиться, да? – он взмахивает рукой, неловко переступая с ноги на ногу. – Я имею в виду – это здорово, учитывая, что прошло лишь несколько месяцев… – О, милый, но я знаю ее намного дольше, чем с момента официального знакомства, – Арлин снисходительно улыбается, игриво приподнимая бровь. – Может, не прямо, но… Бен много говорил о ней. С самого университета, пожалуй. И сейчас… сейчас мне кажется, что я всегда знала. – Знали… что? – Что однажды я стану свидетелем их первого танца в качестве супругов. Что однажды, несмотря на все… обстоятельства и условности, Бен будет счастлив с женщиной, которую любит. С Беверли Марш. Эдди удивленно хмурится, переводя взгляд с пузырьков в бокале на миссис Хэнском, которая по-прежнему смотрит на Бена и Бев – танцующих, веселящихся, действительно счастливых, полностью потерявшихся в музыке и друг друге. – Но почему? Арлин пару раз моргает, прежде чем обернуться к нему – и ее черты складываются в уже знакомое ему выражение добродушного недоумения. Будто Эдди явно не понимает каких-то до ужаса очевидных вещей. Она улыбается снова. – Потому что это Бен. With my body and soul I want you more than you'll ever know So we'll just let it go Don't be afraid to lose control, no… – … Вы все, наверное, ждете, что сейчас прозвучит самый омерзительно пошлый тост в истории попоек Клуба Неудачников… – Да! – Бев мотает головой, прижимаясь к груди Бена. – Нет, – откликается тот, притягивая ее за талию и отставляя бокал в сторону. – … который загубит эту прекрасную вечеринку к чертям собачьим. – Нет, – отмахивается Марш, и Хэнском кидает на нее испуганный взгляд. – Да! Ричи ухмыляется и рассеянным жестом проводит по переносице. Он кривится, когда вспоминает о линзах, и со смешком зачесывает волосы назад, будто пытаясь придать движению завершенности. Эдди считает, что это просто очаровательно. – В любом случае, по первоначальному плану я должен был заголубить вашу свадьбу – но за меня это уже сделал Стэнни со своим неуместным трибьютом Патрику Суэйзи. – Всегда пожалуйста, – кивает Урис, слегка откидываясь на спинку стула. – Кроме того, этот засранец украл у меня право выбора песни для вашего первого танца – но черт с ним, ведь где первый, там и второй, правда? Билл передает Тозиеру гитару и заинтересовано поигрывает бровями. – Значит, никакой болтовни? Непохоже на тебя. – Ну, что поделать. Люблю удивлять! – Ричи театрально вздыхает, проверяя строй, и смотрит куда-то в сторону, подмигивая. – К тому же, я подумал: к чему треп, когда есть рояль в кустах в виде Аманды!.. – У которой, в свою очередь, есть рояль в кустах… буквально. Стрэнд щурится и свистит – и тогда из-за аккуратно постриженной живой изгороди показывается подталкиваемое Майком и Джеффом фортепиано. – Что за херня? – шепчет Эдди, таращась на сминаемые колесиками инструмента травинки и искренне надеясь, что несчастное пианино переживет этот перформанс. – Майк, кажется, упоминал, что родители Аманды живут где-то неподалеку, – откликается Стэн, наклоняясь ближе и задумчиво подпирая подбородок ладонью. – Интересно, насколько неподалеку и как давно его так катят… – Короче говоря, никого ни к чему не принуждаю и ни на чем не настаиваю, но если захотите тряхнуть костями – я буду только рад. Бен, Бев – эта песня для вас. И для всех, кто влюблен. Потому что… оказывается, это прикольно. Ричи вдруг смотрит на Эдди и улыбается – растерянно и слегка уязвимо. У Каспбрака пересыхает во рту, и он неосознанно улыбается в ответ – а затем Аманда касается клавиш, и Бев восторженно взвизгивает, подскакивая на ноги и целуя сидящего Тозиера в макушку. Тот забавно морщит нос и смеется, поправляя ремень от гитары на плече перед тем, как начать петь. Blue jean baby, L.A. lady, seamstress for the band Pretty eyed, pirate smile, you'll marry a poet man… Он подмигивает Марш, и она прижимает руки к груди, крутясь на месте. Подол ее платья вздымается, будто бы плавится в воздухе, полупрозрачным облаком окутывая ноги, а босые ступни утопают в траве. Бен зачарованно смотрит на нее снизу-вверх, и в его глазах отражаются огоньки развешенных над садом гирлянд, сверкающих на фоне потемневшего неба. – Что ж… это было близко, – рассеянно бормочет Стэн, хмыкая в бокал с вином. – Что? – Эдди поворачивается к нему и хмурится, натыкаясь на нечитаемый взгляд прищуренных глаз. – Да так. Потом поймешь. Каспбрак хочет переспросить его – но в этот момент Беверли подает руку Бену. Он поднимается, оглядывая собравшихся друзей и улыбаясь с каким-то счастливым неверием и решительностью одновременно. Poet man – he makes his stand in the auditorium Looking on she sings the songs: the words she knows, the tune she hums… Аманда чуть сутулится над клавишами, переходя на стаккато, к которому присоединяются ритмичные заглушенные гитарные аккорды – семьдесят два-слеш-сто сорок четыре удара в минуту. Воздух потрескивает от сладко-тревожной пульсации бриджа, и внезапно Эдди забывает о Стэне, о Бене и Беверли, обо всех остальных, потому что Ричи перехватывает медиатор удобнее и опускает голову, их взгляды встречаются, и все остальное перестает иметь какое-либо значение. But – oh, how it feels so real: lying here with no one near, Only you, and you can hear me When I say softly, slowly… Аккорды замедляются, и Аманда с утрированной экспрессивностью подается вперед, к опирающемуся о фортепиано Майку, который прыскает в кулак и аккуратно поправляет лямку ее платья. Билл приобнимает Стэна за талию, и тот кладет голову на его плечо, умиротворенно прикрывая глаза. Бен прокручивает Беверли, поднимая их сцепленные руки над ее головой, а после притягивает к себе, зарываясь носом в рыжие волосы. Арлин и Джефф наблюдают за танцующими, переговариваясь и изредка хихикая над чем-то, известным только им. Где-то за спиной Эдди слышатся голоса Джули и Меган – кто-то из них не знает и половины слов песни, порываясь начать припев после каждой строфы. Эдди не понимает, кто именно. Эдди в принципе мало что замечает сейчас, когда губы Ричи растягиваются в этой неуловимой и совершенно особенной улыбке – в его любимой улыбке. Той, что для него и о нем. Hold me closer, tiny dancer Count the headlights on the highway Lay me down in sheets of linen You had a busy day today… Брови Тозиера сходятся к переносице, когда тот переходит на фальцет; его ресницы трепещут, и пару раз он почти дает петуха, срываясь на смех. Эдди смеется тоже – просто потому что не может иначе. Просто потому что его распирает от щемящей нежности и восторга, и боже, какая же он все-таки размазня, но еще – как он жил без этого раньше? Как он жил без Ричи? Он ловит на себе взгляд Джеффа, который понимающе кивает и демонстрирует золотой зуб в щербатой верхней челюсти. Извращенец, думает Эдди, улыбаясь в ответ. Ballerina, you must have seen her dancing in the sand And now she's in me, always with me, tiny dancer in my hand… Огоньки гирлянд размазываются и сливаются друг с другом. Эдди жмурится, и мир начинает кружиться – так сильно, что у него слабеют колени, а сердце начинает бешено колотиться на подступах к горлу. Он выпрямляется, разлепляя веки и недоуменно пялясь на кудрявую макушку, устроившуюся на его плече. – Напомни… – мямлит Эдди, вяло ворочая заплетающимся от всего выпитого и испытанного за день языком, – … как мы оказались в таком положении?.. Небо над ними – темное, почти черное. Полночь миновала, а значит, их лето ушло, но ветер, шевелящий волосы на затылке и робко ныряющий за воротник рубашки, все еще хранит его тепло и мягкость. Стэн выпрямляется тоже. Его руки соскальзывают с лопаток Эдди, и он моргает пару раз, пытаясь вернуть зрению четкость, но в результате лишь утомленно вздыхает и лениво машет рукой в сторону стульев. Каспбрак оборачивается, бездумно взирая на усевшихся в противоположных концах сада Бена и Билла, каждый из которых горбится над своим блокнотом и строчит нечто, наверняка обещающее стать очередным шедевром. – М-м-м, – красноречиво изрекает он, рассматривая танцпол. Кроме них с Урисом под что-то невероятно медленное и почти усыпляющее пытаются двигаться еще две пары. Ближайшая к ним – Ричи и Бев; Тозиер то и дело шепчет о чем-то на ухо Марш, и та пихает его в бок, заливисто смеется, пораженно вздыхает и иногда почему-то поглядывает на Эдди. Тот даже не пытается задаться вопросом, потому что от этого начинает трещать голова – поэтому лишь наблюдает за неторопливо качающимися Арлин и Джеффом; последний улыбается так широко и так часто, что Каспбрак начинает сомневаться, кого они видели на корабле – его или его брата-близнеца. Или его брат близнец сейчас здесь?.. – Прелестно, – бормочет Стэн, и Эдди оглядывается в сторону арки, у которой, прижавшись друг к другу, тихо болтают Меган и Джули. Они играют с пальцами друг друга и пьют вино из одной бутылки, не обращая внимания ни на кого вокруг. – Самая гетеросексуальная свадьба в моей жизни, – откликается Эдди, косясь на усевшихся неподалеку Майка и Аманду. – А куда делось пианино? – Без понятия, но надеюсь, что с ним все в порядке, – Стэн скорбно поджимает губы, глядя на брешь в кустах. – Оно казалось старым… – Ты, типа, переживаешь за историю, или боишься, что оно скончалось по дороге? Урис усмехается, кивая самому себе. – Я, типа, радуюсь, что танцую не с Ричи, который не упустил бы шанса пошутить про мою мамашу. Каспбрак ощущает неожиданное сожаление и внутренне содрогается – а затем что-то в его голове щелкает; словно ускользнувшая мысль вновь мелькает на горизонте, и он изо всех сил напрягается для того, чтобы выцепить ее в калейдоскопе из звуков, цветов и вкусов. – Кстати о Ричи… ты что-то говорил о том, что… – Господа задроты! Они оба вздрагивают от громкого оклика Тозиера, который хлопает в ладоши и быстро заряжает бумбокс неподписанной кассетой. Билл и Бен осоловело моргают, поднимая головы и переглядываясь, прежде чем вопросительно уставиться на Ричи. – Да-да, я о вас. Как насчет того, чтобы вспомнить о друзьях и присоединиться к небольшой групповушке?.. – Боже, я ведь почти поверил, что он сможет продержаться хотя бы один день без… этого, – стонет Эдди, закрывая лицо руками. Стэн смеется, сочувственно сжимая его плечо, и фыркает. – Правда? – Нет. Конечно нет. Ричи ставит Денбро и Хэнскома на ноги, увлекая их к центру площадки, и все приходит в движение. Мир снова кружится, но на этот раз Эдди не страшно, потому что Неудачники, обнимая друг друга за плечи, кружатся вместе с ним, громко подпевая Дэвиду Боуи: Though nothing will drive them away We can be Heroes, just for one day We can be us, just for one day… И это – их момент. Это они: пьяные, кричащие, срывающие голоса, наступающие друг другу на ноги, толкающиеся, хохочущие, молодые и всесильные. Это Бев, Бен, Майк, Билл, Стэн, Ричи и Эдди; это растрепанные волосы, горячие прикосновения, развязанные галстуки, сверкающие глаза, ослепительные улыбки, идиотские шутки и бесконечная любовь друг к другу. И в этот момент – в их момент – они кажутся чем-то вечным. Чем-то незыблемым, постоянным и непоколебимым; чем-то сокровенным, личным; чем-то обещанным и почти неизбежным. И это здорово. По-настоящему здорово. Oh we can beat them, for ever and ever Then we could be Heroes, just for one day… Когда Эдди открывает глаза снова, из динамиков уже давно доносится другая песня. Их кольцо распадается, но они все еще цепляются друг за друга – локтями, коленями и взглядами – отчасти по инерции, отчасти из-за чего-то, что будто бы связывает их, не позволяя потерять и потеряться. А затем его ребер касаются чьи-то пальцы; кто-то разворачивает Эдди вокруг своей оси, и он рвано вздыхает, нос к носу сталкиваясь с Ричи. Его руки скользят по плечам Тозиера, смыкаясь за его шеей – отчасти по инерции, отчасти из-за чего-то, что будто бы связывает их, не оставляя шанса на сопротивление. Не то чтобы Эдди на самом деле пытался. – Не могу поверить, что под конец вечера мне все-таки посчастливилось урвать медлячок с самым милым гостем на этой свадьбе, – усмехается Ричи, устраивая ладони на его талии. Их тела даже не касаются друг друга, но Эдди вдруг становится жарко. Возможно, из-за этого нечитаемого взгляда, который пригвождает к месту, лишая возможности отвести глаза. Возможно, из-за выпитого, выпетого, выговоренного и вытанцованного. Он проводит языком по губам, медленно моргая и пытаясь собрать мысли в кучу. В ушах шумит и пульсирует в такт звучащей музыке – сто двадцать пять-слеш-двести пятьдесят ударов в минуту. – Это даже не медляк, – выдает он, после чего недоверчиво хмурится, вопросительно вглядываясь куда-то вглубь расширившихся зрачков. – И, ты – ты реально только что назвал меня милым?.. – Разве? Уверен, там было «занудным», – Тозиер фыркает и запрокидывает лицо к небу. Эдди вновь ощущает прохладу ночи, а еще болезненно огромное расстояние между ними – в целое предплечье, но речь идет о предплечьях Ричи, так что – ну, оно и правда огромно. Он смотрит на линию его вытянутой шеи, на острые росчерки челюсти и подбородка. Во рту становится вязко и кисло. Дерьмо, думает Каспбрак, беззвучно смеясь и утыкаясь лбом в ключицу Тозиера. От него пахнет почти выветрившимся одеколоном, немного кондиционером для стирки, а еще алкоголем, весельем, теплом и Домом. Последнее – как чертова константа; нечто, что он уже не пытается разделить на составляющие, мысленно ставя знак принадлежности между ним и именем его носителя. Интересно, когда он перестанет реагировать так остро на все, что касается Ричи, включая его самого? И перестанет ли? И хочет ли он этого на самом деле? – Не знаю, забавно это или удручающе… – тянет тот, заставляя Эдди вскинуть голову и обернуться туда же, куда смотрит он – к живой изгороди, у которой в некоем подобии танца все еще топчутся Арлин и Джефф. – О чем ты? Тозиер задумчиво хмыкает, переводя на него рассеянный взгляд. – Как так вышло, что про чужих мамаш шутил я, но ближе всех к цели оказался гребаный Джефф? С мгновение они просто пялятся друг на друга, после чего Эдди медленно опускает веки и прячет смешок в выдохе. – Мерзко. Ты мерзкий. – Кажется, мы это уже проходили. Вроде как, за это ты меня и выбрал. Ричи улыбается – ярко и заразительно, до лучиков морщинок, разбегающихся в уголках глаз. Эдди хочет сказать ему, что, вообще-то, ни черта он не выбирал, и не потому, что Тозиер конченый придурок – точнее не только поэтому; на самом деле, он не думает, что вселенная любит его настолько, чтобы в принципе предоставить этот выбор – или нет, не так; на самом деле, он думает, что вселенная любит его охренеть как сильно, раз ему повезло оказаться в обстоятельствах, сложившихся таким образом, что теперь он имеет возможность быть здесь, с Ричи, и касаться его, и перебирать темные пряди на его загривке, и смотреть вот так, в глаза, не таясь и не пытаясь оправдать это даже перед самим собой. Эдди хочет сказать ему об этом, он считает себя достаточно пьяным и смелым для чего-то подобного – но прежде, чем ему удается выловить из вороха мыслей хоть что-то более или менее членораздельное, его губы непроизвольно растягиваются в ответной улыбке, и Ричи тычет указательным пальцем в ямку на его щеке, и внезапно в голове Эдди становится совершенно пусто. – Знаешь… – говорит вдруг Тозиер, понижая голос и наклоняясь ближе – так, что его дыхание опаляет алеющее лицо Эдди, – я тут подумал… Каспбрак осоловело моргает, проводя ладонями по его груди и поддевая ленты подтяжек. – Рискованно. – … вроде бы, есть одна старая традиция… по которой шафер и подружка невесты просто обязаны провести дивную ночь вместе… – Ричи соединяет их лбы, и Эдди почти не видит его – зато чувствует, так ослепительно и остро, до бегущих по спине мурашек, – … исключительно для закрепления успеха свадьбы и во имя счастья молодых. У Эдди все еще шумно в ушах и вязко во рту. Он прикрывает глаза, и весь мир сосредотачивается в ощущениях: шершавая ткань под его пальцами, скрытое под ней распаленное тело, щекочущие кожу кудри, руки на его пояснице, запах, звук, Ричи. – Что скажешь? Call your girlfriend, it's time you had the talk Give your reasons, say it's not her fault But you just met somebody new… – Я думаю… – он прочищает горло и вновь открывает глаза, чуть оттягивая подтяжки на себя. – Я думаю, Аманда не обрадуется. Но, возможно, Майк уже достаточно нажрался для того, чтобы согласиться, так что… Ричи не дает ему закончить, прижимая к груди – неожиданно крепко, так, что их обоих потряхивает от его смеха. Эдди чуть смещается, спасая внутренний карман жилета от опасного давления, и смеется тоже, жмурясь и проводя носом по его шее. Он заземлен. Музыка меняется, и Эдди хмыкает, забавляясь пришибленно-пьяному недоумению встрепенувшихся Меган и Джули. Год членства в Клубе Неудачников научил его трем вещам: ничему не удивляться, потому что в этой компании возможно все; не сомневаться в том, что все имеет смысл, потому что даже если смысла нет, он обретается в процессе; не критиковать сборники Ричи – ну, потому что это сборники Ричи, а значит, здесь все на своих местах. И с этим, на самом деле, сложно поспорить. Blackbird singing in the dead of night Take these broken wings and learn to fly All your life You were only waiting for this moment to arise… Билл, пошатываясь, утягивает Стэна к арке, и Урис кладет голову на его ключицу. Эдди прошивает чувством дежавю; он уже видел подобное – с ними, с Беном и Беверли, с Майком и Амандой, с Ричи; ему становится трудно дышать – и тогда Ричи вдруг выпрямляется и обхватывает его лицо своими горячими ладонями, закусывая нижнюю губу. – Слушай… я знаю – это свадьба наших друзей, мы все валимся с ног, и вообще, то, о чем я собираюсь спросить, прозвучит как последнее свинство, но… – его глаза бегают, когда он рвано вздыхает и криво улыбается, дергая плечом, – … как насчет сбежать отсюда? У Эдди шумно в ушах и вязко во рту. Он устал, устал невыразимо, нечеловечески, смертельно – в самом приятном смысле этого слова. Любая горизонтальная поверхность кажется просто замечательной идеей. Но все это не имеет значения. Глаза Ричи сверкают. Его большие пальцы бездумно скользят по его скулам – снова, и снова, и снова, и снова. Эдди дрожит. Эдди заворожен и покорен. – Я уж думал, ты не предложишь. Ричи тихо смеется и опускает руку, дотрагиваясь до его запястья. Он бросает взгляд на брешь в живой изгороди, оставшуюся после эффектной выходки с фортепиано, а затем снова на Эдди. И этого взгляда достаточно для того, чтобы тот смог перестать думать. Для того, чтобы он просто позволил себе. И это здорово. Blackbird, fly into the light of a dark black night… Эдди разлепляет веки, всматриваясь в постепенно светлеющее небо. Его конечности – ватные, тяжелые, непослушные; они подрагивают от долгожданного облегчения, и Каспбрак потягивается, морщась от того, как влажная трава щекочет оголенный участок шеи. В поле его зрения попадают брошенные неподалеку велосипеды. Он вздыхает, думая о том, что завтра – вернее, уже сегодня – наверняка пожалеет обо всем этом. Но в тот момент, когда они, крадучись покинув дом и завернув за угол тихой пустынной улицы, наткнулись на небольшое двухэтажное здание с вывеской антикварного магазина, когда Ричи прилип к витрине со старыми двухколесными монстрами и, ткнув пальцем в наклейку «прокат», состроил самое жалобное выражение лица из своего арсенала, Эдди понял, что шансов у него и его «Рич, мы в говно, какие, нахрен, велики?» нет. Потом был звонок в дверь, и тишина, и второй звонок в дверь, и медленно приближающееся шарканье тапок где-то внутри, и суровый взгляд сонного седовласого хозяина, кутающегося в длинный махровый халат, и «вы вообще время видели, молодые люди?» – «но здесь написано 'круглосуточно', и нам очень срочно нужны ваши байки» – «а у вас на лбу написано, что вы кретин – и что, это о чем-то говорит?» – «мы заплатим вдвое, клянусь, только… хватит ржать, Эдс, не срывай сделку!»; потом было подзабытое, но не стертое из памяти окончательно ощущение педалей под ногами и ветра, ласкающего разгоряченную грудь через ворот рубашки; потом были перекрестки, кварталы, аллеи, повороты, повороты, повороты, повороты; дома становились выше, людей становилось больше, и в какой-то момент они достигли границы, за которой начинается шум, свет и запахи их привычной жизни. И они остались там – остались на этой границе, позволив времени остановиться, а телам рухнуть на землю. – Где мы? – бормочет он, вновь глядя вверх. Язык движется вяло и с явной неохотой, словно полноценно участвовал в первой за долгие годы езде на велосипеде. С другой стороны, столько, сколько Эдди разговаривал сегодня, он не разговаривал уже давно – и это учитывая род его деятельности. А может, все дело в общих впечатлениях ночи и выбросе адреналина. Он не знает. Он не думает, что это важно. Сейчас молчание кажется жизненной необходимостью, панацеей, трофеем, но меньше всего ему хочется отключиться прямо здесь, на сырой траве, и подхватить что-нибудь мерзкое и трудноизлечимое. Ричи мычит в ответ. Кажется, он тоже собирается с силами, чтобы заговорить, но его глаза широко распахнуты, и он совсем не выглядит сонным. Эдди ловит себя на том, что рассматривает его профиль слишком долго; он чувствует жар кончиками ушей и отворачивается к небу, которое лукаво подмигивает единственной видимой на горизонте звездой. – В парке, – изрекает Тозиер, и Каспбрак фыркает, моргая и удерживая веки опущенными. – Гениально. В каком именно? Ричи хмыкает, дергая плечом и задевая плечо Эдди. – Какая разница? Действительно, думает тот, открывая глаза. Где-то над ними покачиваются верхушки кленов, и Эдди зябко ежится, вздыхая. – Некрасиво. Небо меняется и будто взлетает ввысь; сизый превращается в лиловый, лиловый – в амарантовый, и где-то в глубине этого перевернутого колодца раздаются голоса просыпающихся птиц. – Мне тоже не нравится, – тихо отзывается Ричи – совсем близко, будто внутри его черепной коробки. Эдди снова поворачивает лицо, натыкаясь на затуманенный взгляд, направленный прямо на него. Тозиер улыбается – той самой улыбкой, от которого глупое, отчаянное сердце Эдди неизменно дает сбой. И Эдди улыбается тоже, слегка вздрагивая из-за очередного порыва ветра. Ричи садится и тянется к оставленным рядом вещам, отряхивая давно снятый пиджак и кивком предлагая ему подняться. Эдди не спорит. Он опускается вновь уже на расстеленную ткань, и в его груди становится так тесно и горячо – но Ричи не спешит присоединяться к нему, зачем-то копаясь в сумке. – Я тут… прихватил кое-что, – он неловко усмехается, демонстрируя радиоприемник, после чего ловит знакомую волну и размещает его неподалеку. – Только не говори, что спланировал этот побег заранее, – щурится Каспбрак, устраивая голову на любезно подставленном распластавшимся Ричи плече. – Нет, Спагетти. Я всегда беру его с собой, выходя из дома. Такой вот я фанатик. Эдди цокает языком, бодая его макушкой в висок. – Врешь. – Вру. Они замолкают. Эта тишина – комфортная, теплая, усыпляющая. Эдди почти уплывает туда, где пение птиц сливается с шипением винила, а небо из амарантового становится коралловым, но Ричи мягко ерошит его волосы, подтыкая ткань пиджака под спину. – Так. Скажи мне… главное открытие вечера. Эдди хмурится и задумчиво гудит, проматывая самые свежие кадры мысленной фотопленки. Он вдруг слышит ритмичный бой – восемьдесят четыре-слеш-сто шестьдесят восемь ударов в минуту – и видит ворвавшегося на танцпол Денбро, галстук которого успевает перекочевать на лоб. Билл притоптывает ногой, эпично разворачиваясь на вступительном аккорде самого нашумевшего хита a-ha, после чего начинает исполнять движения, о существовании которых Каспбрак не имел ни малейшего представления. Где-то на фоне хохочет Майк; Бев, Джули и Меган обмениваются выразительными взглядами и снимают все на видео; а затем Стэн, пялящийся на разворачивающееся перед ним шоу и нервно кусающий ногти, опрокидывает в себя шот чего-то крепкого и резко встает с места, присоединяясь к Денбро. Дальше Эдди помнит плохо – зато, кажется, помнит его лодыжка, внезапно прошиваемая новым, хоть и слабым, приступом утихшей пару часов назад ноющей боли. – Пьяный Билл, – решительно заявляет он, устраивая ногу поудобнее. Ричи согласно хмыкает; его грудь вибрирует от беззвучного смеха, и Эдди невольно улыбается, рассеянным взглядом провожая вспорхнувшую с ближайшего дерева птицу. – Что насчет тебя? – Дай-ка подумать… то, что ты умеешь кататься на велосипеде. – Пошел ты, – весело фыркает Эдди, несильно пихая его в бок и жмурясь, когда Ричи, хихикая, прижимается губами к его макушке. – Сам пошел. Приемник тихо шепеляво потрескивает, пока одна песня сменяет другую. Каспбрак берет его в руки, оглаживая мелкие трещинки на шершавом буром корпусе. Он вспоминает о снимке в комнате Ричи – о том, где они со Стэном, молодые и угловатые, беззаботные и счастливые – и выдыхает с легкой ухмылкой. – Поверить не могу, что за полтора десятка лет ты его так и не раздолбал. – Эй, – Ричи возмущенно стонет, но его плечи вновь подрагивают, и Эдди закатывает глаза, – не слишком-то хорошего ты мнения обо мне, да? – Рич, мы знакомы чуть больше года. И за это время я повидал достаточно для того, чтобы убедиться в том, что ты – ходячая катастрофа. – Спасибо, – скалится Тозиер, и Каспбрак бубнит что-то неразборчивое и нецензурное, хотя на самом деле не злится – конечно, нет. Он думает о том, что Ричи и правда катастрофа. Самая лучшая из всех, что с ним случались. Он отключается, растворяясь в звучащей песне. Love's strange so real in the dark Think of the tender things that we were working on… Эдди улыбается – и в этот момент Ричи вдруг начинает говорить снова. – Вообще-то… дольше. Думаю, этот приемник появился у моих родителей еще до моего рождения. Но в этом я не уверен, так что будем считать, что мы ровесники. Каспбрак распахивает глаза, сглатывая и игнорируя гулкое биение пульса в ушах. Он вспоминает все, что Ричи рассказывал о своей семье. Вспоминает о ночи, когда тот перешел черту и перевел за собой Эдди, показав то старое, ноющее, неутихающее, живущее в нем с самого детства. Черт возьми, у него ведь даже фотографий нет – по крайне мере, Эдди никогда их не видел. – Но… почему? Я имею в виду… почему ты сохранил его? Почему вообще забрал? Тозиер молчит – долго и напряженно. Эдди боится заглянуть в его лицо. Он боится увидеть там то же, что уже увидел той ночью на чертовом старом матрасе, брошенном в угол подвала. Ричи вздыхает; медленно и мучительно тяжело, он будто вытаскивает из себя что-то, что собирается отпустить на волю. – Я… не уверен. То есть, не был уверен, когда делал это. Мне просто захотелось… иметь какую-то вещь. Как артефакт, или тотем, или хрен знает что еще – что-то, что было бы напоминанием о доме. О доме, которого у меня никогда не было, но котором я всегда мечтал, – его голос звучит на удивление спокойно и расслабленно; в нем сквозит нечто, напоминающее облегчение, и Эдди испытывает то же самое – так остро и ярко, что держать глаза открытыми кажется непосильной задачей. – Сейчас я понимаю это. Думаю, я любил и мать, и отца, несмотря на все дерьмо. Думаю, они любили меня тоже – когда-то, может, в начале… всего. Но это и не важно. Это как… символ того, что дерьмо в принципе не вечно. Что где-то вокруг этого дерьма все хорошо, уютно и знакомо. И если было плохо, то когда-нибудь точно станет… ну, не так плохо. Он смеется, и Эдди моргает – кажется, впервые за вечность. Его глаза жжет, и он быстро проводит руками по щекам, прежде чем приподняться на локте и заглянуть в лицо Тозиера, который смотрит на него с едва уловимой улыбкой. – Но ты отдал его мне, – сипит Эдди, убирая с его лба темную прядь. Ричи щурится и поджимает губы, задумчиво хмыкая. – Но я отдал его тебе, – эхом вторит он, беспечно дергая плечом. А чего, мол, такого. Не стоит, мол, удивляться. Эдди опускает веки – а затем опускается сам, соединяя их губы. Он замирает так на время, выкидывая из головы все мысли, кроме одной – о том, что он целует Ричи. Ричи выдыхает, касаясь его скулы, и приподнимается – так, что теперь это он нависает на Эдди, так, что теперь он целует его. И – черт возьми, как он его целует; до немеющих пальцев ног, до сбивающегося дыхания, до тихого стона и невнятной дрожи во всем теле. Это – поцелуй-благодарность, поцелуй-предложение, поцелуй-обещание; это – поцелуй-я-еще-обязательно-поцелую-тебя-снова. Эдди хочется остаться так навсегда, или пока солнце не взойдет и не вплавит их друг в друга – но именно в этот момент Ричи отстраняется, улыбаясь широко и совершенно безумно. – Что? – хмурится Каспбрак, садясь следом и глядя на Тозиера, который широким шагом приближается к досыпающему последние часы фонтану. Тот вскакивает на бетонный борт и оборачивается, вскидывая руку с зажатым кулаком над головой. Он открывает рот – и начинает петь. Don't you try and pretend – It's my feeling we'll win in the end; I won't harm you or touch your defenses, Vanity and security… – Иисусе, – шепчет Эдди, утыкаясь лбом в ладони. Он смеется – так, чтобы Ричи этого не увидел, потому что поощрять придурковатость Тозиера не входит в его планы. – Да ладно тебе, Эдс, – кричит Ричи, прокручиваясь вокруг своей оси, – не говори, что тебе… Фонтан внезапно оживает, заставляя Эдди вздрогнуть; первая струя воды бьет куда-то в воздух, и Ричи от неожиданности неловко оступается и почти падает, оказываясь по колено в настоявшейся за ночь жиже. Каспбрак смеется – на этот раз в голос – и поднимается, морщась от покалывания и тянущего ощущения в уставших ногах. Гребаный велосипед. – Напомнить, почему тебе стоит держаться подальше от воды? – интересуется он, подходя ближе и закусывая улыбку. Тозиер разгибается и выбирается на сушу, с тоской рассматривая мокрые штанины. – Спасибо, обойдусь, – откликается он, задумчиво моргая и глядя куда-то в небо. – И-и-и я проебал линзу. Он вздыхает и вновь сутулится, осторожно вынимая вторую и зачем-то пряча ее в карман. Его лицо расслабляется, и он довольно улыбается, с наслаждением потирая глаза. – Наконец-то. Без понятия, как я сяду за руль, но – черт возьми, как же это дерьмо чешется… Эдди поджимает губы и качает головой, после чего расстегивает жилетку и лезет во внутренний карман. – На вот… – он протягивает Ричи его очки, отмахиваясь в ответ на удивленный взгляд. – Что? Не ты один тут… подготовился. Он кивает в сторону приемника, переступая с ноги на ногу. Тозиер водружает очки на нос и снова смотрит на него – так, что глупое сердце Эдди сбивается с шага. Ричи преодолевает расстояние между ними, аккуратно, болезненно медленно касается его лица и зачем-то задерживает дыхание. Эдди ждет чего-то, не отворачиваясь и неосознанно проводя языком по губам. – Ты… – Ричи моргает, прочищая горло. Эдди слышит его рваный вздох в паузе между песнями. Становится тихо – так остро, почти физически ощутимо. Пение птиц, стон потревоженных ветром крон деревьев, шум воды – все отступает, остается где-то там, извне, за тонкой мыльной оболочкой, окружающей их двоих. Это – тишина-предвестник, тишина-предвкушение, тишина-увертюра. Это – ты. И тогда парк вдруг оживает – с первым ударом по тарелке, с первым фортепианным аккордом, с первым выдохом Ричи, который тихо усмехается и подается вперед, оставляя поцелуй на его лбу. – Ты выглядишь уставшим. Поехали домой? У Эдди в голове – пусто и звонко. Он думает о доме. Он смотрит на радиоприемник – а затем на Ричи. Он, кажется, начинает понимать, о чем говорили Бев и Арлин. Потому что это Ричи. Его дом. – Поехали. When you, when you forget your name When all the faces all look the same… Небо из кораллового становится янтарным. Они несутся вперед – к голубым всполохам нового дня, съедаемым верхними этажами зданий. Они несутся мимо постепенно начинающих куда-то спешить людей, мимо вечной пробки из желтых машин с шашечками на крыше, мимо гаснущих неоновых вывесок и билбордов. Они съезжают в пустынные переулки – туда, где Ричи может приподняться и навалиться на руль, ускоряясь и наворачивая круги вокруг смеющегося Эдди. Приемник тихо тарахтит в корзинке велосипеда, и музыка буквально окольцовывает его, проплывая слева направо неуловимой ножкой лениво раскрученного циркуля. Она ограждает от остального мира, отрезает его личный, персональный кусок – самый лучший кусок из возможных. Meet me in the morning when you wake up Meet me in the morning then you'll wake up… Эдди смотрит на Ричи – на то, как ветер треплет его волосы и воротник рубашки, на его счастливое и будто бы юное лицо с широко распахнутыми глазами, тени под которыми успевают побледнеть, а веснушки – стать чуть темнее за лето. Он смотрит на его яркую, неудержимую улыбку – и в этот момент Ричи оборачивается и подмигивает ему, тихо усмехаясь. – Наслаждаешься видом? If only I don't bend and break I'll meet you on the other side I'll meet you in the light… Эдди улыбается в ответ, опуская веки и пополняя мысленную фотопленку еще одним кадром. Да. – Бип-бип, Балабол, – хмыкает он, резко привставая в седле и налегая на педали. – Не отставай, тормоз! – Эй!.. If only I don't suffocate I'll meet you in the morning when you wake… Они замедляются за несколько кварталов до места назначения, подстраиваясь под все еще спящий район и неторопливо минуя пыльные корешки домов. Воздух неумолимо прогревается, и Ричи стягивает пиджак, оставляя его в корзине и устраивая приемник сверху. – Жара. Сегодня на улицу ни ногой. – Ты катаешься довольно неплохо… для домоседа, – замечает Эдди, и Тозиер скептически вздергивает бровь, заставляя его рассмеяться. Едва ли Ричи мог теперь по праву носить это звание – если учесть минувшие месяцы, проведённые в бесконечных вылазках в пункты различной удаленности от студии. Но не пропадать же панчлайну. – А ты шутишь довольно плоско для обладателя такой задницы, – Ричи фыркает, уворачиваясь от неловкой попытки Эдди отвесить ему подзатыльник. – К тому же, разве ты не в курсе? Невозможно разучиться ездить на велосипеде. Это же как… ездить на велосипеде. – Вау. Потрясающе. Кто из великих? – Ты льстишь мне, Спагетти… – Эй, вы! Каспбрак вздрагивает и тормозит, спрыгивая на асфальт. Ричи останавливается рядом, обеспокоенно хватаясь за его руль. Они оборачиваются, и их лица немеют от удивления. – Ты… – Ричи замолкает, стягивает очки и долго трет глаза перед тем, как вернуть оправу на место. – Ты тоже это видишь, или меня глючит? – Возможно, меня тоже глючит, – откликается Эдди, неотрывно следя за дорогой. К ним уверенно приближается две фигуры на велосипедах. Одна из них чуть вихляет из стороны в сторону, но несется довольно лихо, в то время как вторая, слегка отставая, движется ровно и идеально прямо. Эдди понятия не имеет, каким образом смог расслышать их с такого расстояния. Возможно, виной всему обострившийся из-за депривации сна слух. Возможно, то, что Билл умеет быть действительно громким, когда ему это нужно. – Вот вы где, – выдает запыхавшийся Денбро, спешиваясь в паре ярдов от них, позволяя байку упасть на землю и сгибаясь, чтобы перевести дыхание. – Ч-ч-черт, я отвык от этого. Стэн, нам нужно выбираться п-почаще! – И быть при этом потрезвее, – добавляет Урис, отодвигая подножку у своего железного коня и аккуратно оставляя его у бордюра. Билл тянется к багажнику со сплющенной бутылкой воды, параллельно поправляя сбившийся набок завязанный простым двойным узлом галстук на шее. Стэнли с совершенно бесстрастным видом разминает плечи и награждает их озадаченным взглядом – чего, мол, уставились? Призрака, мол, увидели? Ричи запоздало закрывает рот и моргает. Затем моргает снова. И еще раз. – Какого… хрена вы здесь делаете? Денбро шумно сглатывает и с наслаждением стонет, салютуя свободной рукой. – Карта «р-реверс» Уно. Тозиер бросает быстрый нерешительный взгляд на Эдди и проводит языком по пересохшим губам. – Мы тут просто… – … решили проверить таймер. Таймер «комнатного диджея», – Каспбрак кивает в подтверждение своих же слов, незаметно стискивая запястье Ричи за спиной. – Ага. Да. К тому же, кто-то ведь должен с утра выйти в эфир и напомнить слушателям о том, что их ждет еще один день беспорядочных эфиров в перерывах между приступами похмелья у ведущих. – Таймер, значит… – Стэн щурится и усмехается, выразительно пялясь на мокрые подвернутые штанины Ричи. – Настолько не доверяете Майку? – Скорее, своей способности притащиться сюда после перерыва на сон, – Эдди дергает головой, и Тозиер согласно гудит, пытаясь спрятать ноги за велосипедом. Он смотрит на Уриса, и тот смотрит в ответ – немигающе так, пристально; Каспбрак почти слышит их мысленный диалог и судорожно пытается придумать, как спасти ситуацию, но за него это внезапно делает Билл. – Я-я-ясненько. А мы… то есть, Стэн захотел спать – ну, мы и решили, ч-что лучше добраться до дома… – То есть это была моя идея? – с искренним удивлением восклицает Стэнли, переводя взгляд на Денбро. Билл строит те самые обезоруживающие щенячьи глаза, от вида которых Эдди становится почти физически плохо. Кажется, это срабатывает не только с ним, потому что Урис вдруг обреченно вздыхает и отмахивается, сжимая переносицу. – Точно. Да, конечно. Я захотел спать. Вот мы и здесь. Еще вопросы? – Только один, – Ричи вдруг скалится, и Эдди морально готовится к худшему. – Как вы посмели сбежать со свадьбы ваших лучших друзей?.. – Я… убью тебя. А ну иди сюда… Каспбрак на пару с Биллом наблюдают за уносящимися на велосипедах Стэном и Ричи. В воздухе гаснет музыка из радиоприемника и заливистый смех, перебиваемый хлесткой бранью. Эдди вздыхает и тянется к бутылке в руке замершего Денбро. – Где вы велики-то взяли? Билл вздрагивает и потирает шею, усмехаясь. – Ну, вообще-то мы ждали вызванное т-такси, а потом увидели тот дом – точнее, а-антикварный магазин… Эдди не доносит бутылку до рта и хмурится. – С седым продавцом? В очках и халате? – Халата я не заметил, но очк-ки точно были. И пижама, да. Я еще подумал: на к-кой черт она ему, если он даже не выглядит с-сонным?.. – Эм-м… как тебе объяснить… – Каспбрак кривится и неловко смеется, когда глаза Билла расширяются от озарения. – Гонишь. – Ага. То есть – нет. Не гоню. Он рассматривает байк Денбро – серебристый и действительно старый, будто вышедший прямиком из городских легенд, излучающий какое-то особое благородство. – Клёвый. Не видел такой в отделе проката. – А он и не из проката, – Билл вдруг улыбается – нежно так, трепетно – и проводит ладонью по поблескивающей, несмотря на царапины и редкие налеты ржавчины, раме с криво, будто бы детской рукой выведенным “Silver”. – Я его к-купил. Эдди одобрительно мычит, возвращая ему воду и хлопая по спине. – Опять импульсивно? Денбро ухмыляется, щурясь и бросая на него загадочный взгляд. – Кто знает, Эдди. Кто знает. И они едут дальше. В какой-то момент Ричи возвращается, начиная колесить вокруг них – и Стэн, сцепив зубы, упрямо следует за ним, пыхтя и отставая. Потом Билл зеленеет, и Каспбраку кажется, что он сам вот-вот свалится из-за головокружения, но в этот момент откуда-то сзади раздается едва различимый сигнал велосипедного звонка, а за ним еще один, и еще один, и еще. Они так и останавливаются – посреди улицы, там же, где были, забывая про дурацкую гонку и нарастающее желание принять горизонтальное положение. Из-за угла на последнем перекрестке выворачивает еще один байк. Он ползет по обочине довольно медленно, поскрипывая под весом двух пассажиров, и этот звук оказывается едва ли не громче, чем трель звонка. – Да вы, блять, шутите, – фыркает Ричи перед тем, как сложить руки рупором у рта, – вы что, слиняли с собственной гребаной свадьбы? – Бип-бип и все такое, – Бев закатывает глаза, крепче обнимая Хэнскома за талию и отказываясь покидать багажник, когда тот выставляет ногу, тормозя около остальных. – Мы, между прочим, дождались официального – ну, или почти официального – завершения. В отличие от некоторых. Но злиться на этих некоторых я буду завтра, когда… Она не заканчивает, прикрываясь ладонью и смачно зевая. Секундой позже зевает Стэн, за ним – Эдди и Билл. Ричи явно борется с собой, но его челюсть напрягается, а губы сжимаются в узкую полоску. – Что ты наделала, Молли, – стонет он, жмурясь и мотая головой с такой силой, что очки соскальзывают на самый кончик носа. Марш хихикает и показывает ему язык, сонно моргая. – И куда вы дели гостей? – Эдди зачем-то оглядывается по сторонам, словно надеясь внезапно обнаружить и их тоже. Чертова депривация сна. – Я проводил маму домой, Джефф вызвал такси… – Ричи прыскает, и Каспбрак цыкает, наступая ему на ногу, – … так что дом остался в распоряжении Джули и Меган. Они, вроде, только обрадовались, да? Бен усмехается, оборачиваясь к Марш, которая медленно вертит в пальцах выпавший из волос цветок и улыбается. – О, они так обрадовались… – Не хочу знать, – бубнит Эдди, закрывая лицо. Ричи фыркает снова и притягивает его за шею. – А я вот хочу… – Давайте проголосуем завтра. Если проснемся, – Стэнли устало роняет голову на сложенные на руле руки, и Билл сочувственно вздыхает, снова глядя на некогда белый велосипед Хэнскома. – Откуда конь, принц? – О! Это интересно, – Бен оживляется и щелкает пальцами, переглядываясь с Беверли, которая начинает тихо смеяться. – В общем, Майк пошел провожать Аманду – у нее родители рядом живут, ну вы в курсе. Оказалось, ее отец не спал; более того, у них на первом этаже дома антикварная лавка, и там… – Не продолжай. Мы, к-кажется, уже поняли, – Денбро выразительно смотрит на Эдди. Эдди выразительно смотрит в ответ. – Тогда вы упустите самую веселую часть! Нам достался последний велосипед из проката, и сначала мы хотели вызвать для Майка машину… – Но потом… – Марш подается вперед, понижая голос до шепота – и остальные невольно подаются вперед тоже. – Потом Аманда вспомнила, что у нее на чердаке пылится велик… – … на котором она не ездила с начальной школы… – … и Майки, когда увидел его, попытался свинтить… – … но Бев упрекнула его в сексизме, и… Их прерывает повторяющийся снова и снова громкий звук – в смысле, действительно громкий. Эдди бы даже сказал, неуместно громкий, учитывая время суток и медленно овладевающее Неудачниками похмелье. Они все морщатся, оборачиваясь для того, чтобы узреть Майка – огромного широкого Майка, с трудом крутящего педали ярко-розового байка и неутомимо сжимающего своей громадной ладонью крошечный прикрепленный к рулю горн. Его лицо буквально пышет недовольством и раздувается от натуги, к которой примешивается ярость, когда Ричи запрокидывает голову и начинает гоготать. Впрочем, другие сдаются позорно быстро, присоединяясь к нему и пытаясь не свалиться на месте. – Очень, блин, смешно, – бубнит Хэнлон, оставляя, наконец, горн в покое и замирая в нескольких ярдах от компании. – Чувак, это очень смешно, – Билл разводит руками и судорожно вздыхает, сгибаясь в новом приступе смеха. – Ты похож… на гребаный шкаф… – Ричи утирает несуществующие слезы, почти задыхаясь от хохота, – на гребаный сложенный икеевский шкаф… который спёр велик у трехлетки… – Тебе повезло, что я не могу встать и всыпать тебе пиздюлей, – огрызается Майк, губы которого подрагивают от предательской улыбки. – Зато могу задавить!.. – Ой-ой, пощади, – голосит Ричи, на всякий случай делая шаг за спину Бена. – Не можешь встать? – рассеянно тянет Эдди, привлекая всеобщее внимание к себе. – В смысле… ты, типа, застрял? Они снова смотрят на Хэнлона, на его изогнутые под немыслимым углом колени и возвышающиеся над плечами локти – и веселье возвращается с новым размахом. – А я ведь верил тебе, бро, – гнусавит Майк, игнорируя разошедшихся друзей. Эдди виновато улыбается, подходя ближе и передавая стиснутую у Билла бутылку воды. – Ты простишь меня, если я помогу тебе… выбраться, когда мы доедем до дома? Он знает его слишком долго и слишком хорошо для того, чтобы понимать, что Майк не злится всерьез. Ну, потому что, если бы Майк злился всерьез, его бы не остановила какая-то жалкая железная рама. И тем не менее, когда он вздыхает и тихо хмыкает в ответ, в груди Эдди становится чуточку теплее. – Только в таком случае. Майк с кряхтением вытягивает руку и хлопает Каспбрака по плечу. Их окутывает звук утихающего смеха, который растворяется в шипящих аккордах, доносящихся из тарахтящего приемника. Let it be said, and let it be known: He who is free is never alone; The path before us, the world behind us – I'll wait for you there… – Эй, – они оборачиваются на успевшего успокоиться Билла, который взмахивает растрепавшейся челкой, снова седлая байк и устремляя взор в небо. – К-кажется, солнце скоро совсем взойдет. Пора домой. – Ну, домой так домой, – откликается Ричи, подходя к своему велосипеду и оглядываясь через плечо. – Вы с нами? Он обращается к ним обоим, но смотрит только на Эдди. Его лицо, несмотря на усталость, будто светится изнутри. А может, Эдди только так кажется. Ему, если честно, плевать. Он думает, что ему не нужно куда-то ехать, чтобы оказаться Дома, пока он с Ричи. – Бля, да, чувак, мне срочно надо вылезти из этой штуки, пока она меня не сожрала, – басит Майк, с досадой дергая за резиновый наконечник гудка. – Скорее, ты сожрешь ее своей задницей… Эй, эй, я же прикалываюсь, только не дави!.. I am on my way… Мир вновь приходит в движение – и они приходят в движение с ним. Здесь, в этом моменте – кораллово-янтарное небо с кляксами ослепительно голубого, и ветер, свистящий в ушах и приносящий успокоение, и смех, и редкие реплики, и тишина, и снова смех; здесь, в этом моменте, их семеро – семеро Неудачников на старых ржавых велосипедах во главе с Биллом, потому что так правильно, потому что так и должно быть. Здесь, в этом моменте, они вместе, и они счастливы. Это – новый кадр в мысленной фотопленке Эдди. На следующем кадре они сидят на крыльце их дома, встречая первый рассвет их очередной осени. Байки покоятся на газоне, и Майк периодически вслух напоминает о том, что перед уходом их стоит закрепить как следует. Однако он не шевелится – никто из них не шевелится больше, чем это необходимо для того, чтобы не уснуть прямо на ступенях. – Я бы оставил их на какое-то время, – Бен откидывается назад, чтобы приоткрыть дверь шире. Музыка, доносящаяся из динамиков над окном рубки, становится четче и чуть громче. Довольный собой, он возвращается на место, поправляя накинутый на Бев пиджак и обнимая ее за плечи. – Я тоже, – вздыхает Марш, опуская голову на его грудь и прикрывая глаза. – Как думаете, Аманда могла бы выбить нам скидку?.. – Вы буквально сваливаете из страны послезавтра, – фыркает Ричи, глядя на них снизу-вверх. – Ключевое слово – послезавтра… Тозиер цокает языком, а затем вдруг оживляется, лукаво щурясь. – Я так и не понял – вы что, поступились первой брачной ночью? – У них теперь каждая ночь брачная, – бормочет Билл, ерзая затылком на коленях Стэна, который рассеянно улыбается, продолжая перебирать его волосы. Майк поддевает носком ботинка гальку у подножья лестницы и задумчиво хмыкает, приваливаясь спиной к перилам. – Вообще-то, я почти уверен, что они пропали куда-то на час под конец вечера… – Ну спасибо, друг, – смеется Бен, швыряясь в него бутоньеркой, которую Хэнлон с улыбкой заправляет за ухо. – Кстати, я забыл… кто поймал букет невесты? – интересуется он, сводя брови к переносице. – Моя мама… чего ты ржешь? – Бен бодает коленкой Ричи, который продолжает хихикать в кулак, бросая на Эдди красноречивые взгляды. – Да так… вспомнил, как Майки застрял в велике своей девушки. – О, да ради бога… Они препираются какое-то время, и снова смеются, и неизбежно замолкают, придавленные весом приятной усталости. Эдди молчит тоже, но почему-то сейчас он не чувствует сонливости. Возможно, им пройдена некая точка невозврата, после которой открывается второе дыхание. Возможно, он передумает, едва его голова коснется подушки. Возможно… «Комнатный диджей» выбирает новую песню. На мгновение в воздухе повисает тишина – та самая тишина, от которой ноют десны и сводит скулы. И так же незаметно, как началось, это мгновение заканчивается. Hey, Jude, don't make it bad; Take a sad song and make it better, Remember to let her into your heart – Then you can start to make it better… Глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце Эдди сжимается – так сладко и болезненно, что ему приходится прикрыть глаза; внезапно всего этого становится слишком много, и его пальцы привычно тянутся к ингалятору, которым он, на самом деле, не пользовался уже целую вечность; но прежде, чем он успевает схватиться за него, прежде, чем ему удается найти причину происходящего с ним, Стэн вдруг подает голос. – Как думаете… как долго мы будем вместе? И – вот оно. То невысказанное, не осознанное в полной мере, но сидящее внутри с того самого момента, как Бев и Бен обмениваются кольцами; или даже раньше – с того, как Эдди и Ричи обретают друг друга по-настоящему, последними покидая клуб «одиноких одиночек на одинокой дороге»; или еще раньше – со Стэнли и его аппендицита, с Аманды и ее вопроса о «сексуальном голосе Майка», с того дня, когда Эдди впервые переступает порог этого дома. Вот оно – то, о чем боится, но продолжает думать каждый. То, что неизбежно нависает над ними где-то там, в загадочном непредсказуемом будущем. Ему отвечает Ричи – он всегда делает это, когда остальные не могут подобрать слова. Эдди думает, что это его место. Что у них у всех есть свое место – здесь, в этом доме. – Сложно сказать, – усмехается Тозиер, ероша волосы и проводя ладонями по коленям. – Думаю, достаточно долго. По крайней мере, пока один из нас не залетит… – Ты… такой конч! – Бев опускает голую ступню на его плечо и отвешивает ею оплеуху – а затем неожиданно смеется. И в этом смехе – искренняя радость, и печаль, и страх, и надежда, и любовь, и еще много-много вещей, от которых сердце Эдди гулко стучит о его ребра, грозясь пробиться наружу и шлепнуться прямо на пыльную ступеньку. И остальные смеются тоже. Они смеются так же – все, кроме Эдди. Тот почему-то не может смеяться; на самом деле, все, что он может – смотреть на цветущие розовые кусты у дома напротив и думать об этом самом загадочном и непредсказуемом, полном радостей, бед, впечатлений и разочарований. Он думает о будущем. Он думает о том, как много всего с ними случится, и как много вещей их там ждет – вещей, о которых он сейчас совсем ничего не знает. Но узнает. Однажды. Однажды, когда Бев пригласит их на дебютный показ воскресшего из пепла Дома Моды Марш; когда она выбьет для них вип-места в первом ряду, и Стэн будет завороженно следить за проплывающими по подиуму с лебединой грацией моделями, а Ричи, произведший неожиданный фурор идиотской рубашкой с розовыми фламинго, – травить свои дурацкие шутки на ухо Эдди, который будет сопеть и изо всех сил стараться не рассмеяться, потому что это же вип-места, и они у всех на виду, и «Ричи, ты конченый придурок, закрой свой рот хотя бы на гребаных полчаса». Однажды, когда Билл напишет сценарий для экспериментального фильма, за который будут бороться сразу две киностудии; когда они придут на премьеру, и Майк поклянется привязать Тозиера к креслу, если тот попробует швырнуть хоть одно зерно попкорна в кого-то из зрителей, но его клятва так и останется неосуществленной, потому что Ричи будет молчать, шмыгать носом и плакать – они, в общем-то, все будут плакать, даже несмотря на то, что у этого фильма окажется действительно хороший конец; и когда в одном из первых публичных интервью у Билла спросят, что вдохновило его на создание ленты, он загадочно улыбнется и ответит про птиц. Однажды, когда компания Бена выиграет тендер на крупный заказ, и Неудачники отправятся праздновать сделку на лайнере Джеффа, потому что они еще слишком молоды для того, чтобы учиться на своих ошибках; и на этот раз никто не свалится за борт, потому что «я что, похож на болвана?... окей, хватит ржать, вопрос был риторическим, и вообще – это же клише», а еще потому что лайнер так останется в бухте; и Стэн выйдет на палубу полюбоваться океаном и чайками, и Билл будет наблюдать за ним, быстрыми штрихами запечатлевая образ в своем блокноте; и Ричи будет носиться, как ошпаренный, от каждой пролетающей в опасной близости птицы; и Джефф присоединится к ним за завтраком, обедом и ужином, а позже, ночью, надравшись, исполнит с добрый десяток песен о шторме, кораблекрушениях и морских чудищах, так что утром они сбегут на берег и окончательно похоронят идею совместных вылазок на воду. Однажды, когда Стэн одолжит у Ричи фотоаппарат перед тем, как отправиться наблюдать за птицами, а затем сделает это снова, и снова, и снова; позже он позовет их на неожиданную для всех, включая Билла, выставку своих снимков – достаточно локальную, почти закрытую, но невероятно удачную, потому что так, как птиц видит Урис, их не видит больше никто; и Денбро будет торчать у каждого кадра по полчаса, а Ричи, вернувшись домой, отдаст фотоаппарат Стэну с концами; и Стэн возьмет его с собой, когда они с Биллом отправятся в тот самый подводный ресторан в Европе, и отщелкает целую пленку с морскими обитателями, и еще две с местными пернатыми – ну, потому что это Стэн; и будет еще одна – четвертая – пленка с замершим в вечности Биллом, и Стэн будет хранить ее в тайне до тех пор, пока не придет то самое время; и когда оно придет, среди его страхов не останется врагов. Однажды, когда Майк поможет отцу Аманды починить старый игровой автомат, потом – граммофон, а еще позже – что-то по мелочи; в конце концов, тот предложит ему полноценную должность, но Хэнлон с благодарностью откажется в пользу «семейного бизнеса»; и мистер Стрэнд поймет – поймет и выждет время перед тем, как сообщить ему о переезде магазина в Бруклин и сделать новое предложение – на этот раз о том, чтобы стать совладельцем, не покидая пост главного механика на Радио; и Майк тоже задумается над тем, чтобы сделать предложение, но несколько иного характера, и не ему, а его дочери; и если во всем этом будет замешана одна конкретная песня Блэйка Шелтона, то он ни за что и никому в этом не признается – особенно Ричи. Однажды, когда Ричи вручит Эдди кипу исписанных и исчирканных вдоль и поперек бумаг, попросив «не смеяться», а затем, кусая ногти, будет безмолвно наблюдать за ним и ждать реакции; и Эдди будет читать, цокать языком, фыркать, закатывать глаза, бормотать, плеваться и корчить лицо; и он будет смеяться – до слез и до колик в животе; и он придет на его первый, практически пилотный ребутнутый стендап в местном баре, и он прихватит с собой остальных, потому что «они имеют полное право услышать шутки о себе, Рич, не будь таким говнюком», и Неудачники займут самый дальний от сцены столик, чтобы не смущать его своим присутствием; и Эдди будет кричать и хлопать громче всех, даже в конце, когда его не будет слышно из-за всеобщих одобрительных возгласов; но Ричи услышит – конечно, он услышит; он будет улыбаться только для него и только о нем, и Эдди будет улыбаться в ответ, потому что это то, как устроен их мир. Однажды, когда Эдди решится посетить клинику для онкобольных детей в качестве волонтера и поймет, что это – его место; когда он станет приходить туда каждые две недели, и спустя время, после долгих уговоров, Ричи добьётся своего и притащится с ним, заранее пообещав воздержаться от особенно омерзительных шуток и вести себя прилично; и он сдержит слово, и весь день будет веселить ребят, и те придут от него в полнейший восторг и в конце концов попросят вернуться снова; и глупое, отчаянное сердце Эдди будет биться как сумасшедшее, потому что Ричи в окружении детей – это то, чего он никогда не представлял, но что заимеет все шансы оказаться причиной его смерти; и дома, в подвале, Ричи съежится в руках Эдди и будет долго беззвучно рыдать, проклиная вселенскую несправедливость; и Эдди уткнется лицом в его подрагивающие лопатки, и он будет держать его так крепко, как сможет, потому что это то, как устроен их мир – их нечестный, жестокий мир, – и это то, с чем им придется иметь дело, но пока они вместе – они справятся. Однажды, когда во время парного эфира они устроят акустический перфоманс под “Total Eclipse of the Heart” – Рори Доддом будет Эдди, потому что Ричи, разумеется, согласится только на роль Бонни Тайлер – и заметят медленно сползающего с кресла в аппаратной в приступе гомерического хохота Денбро, а после – уже из твиттера – узнают о том, что тот включил их микрофоны со своего пульта управления. Однажды, когда Ричи отомстит ему, заставив целый час в вечернем блоке читать тексты песен из первых альбомов Аврил Лавин на манер новостей, пока, вооружившись машинкой для стрижки волос, под монотонное и заунывное «он был мальчиком, а она была девочкой, и могу ли я быть еще очевиднее?.. господи, я сейчас блевану» займется преображением его шевелюры. Однажды, когда Майк подсунет Стэну «Хлеб с ветчиной» в суперобложке «Над пропастью во ржи», и Урис будет отчаянно запинаться, разрываясь между собственными моральными принципами и необходимостью следовать оригинальной версии текста; Хэнлон и Хэнском откроют тотализатор – первый поставит на то, что Стэн заменит книгу, второй – на то, что он обойдется игнорированием нецензурной лексики; но выиграет в итоге Беверли, потому что Урис скажет: а знаете, пошло оно все в жопу! Да здравствует Безопасная Гавань! – после чего выдаст такое количество ругательств, которое от него не слышал даже Тозиер – и лишь часть из них будет принадлежать перу Буковски. Однажды, когда в честь очередной штрафной сотни Бев нарядит Ричи в одно из своих безразмерных, но все равно чересчур коротких платьев, и он не будет выглядеть недовольным – по крайней мере, пока Бен не попросит его воздержаться от привычки закидывать ноги на стол, потому что «друг, я тебя люблю и все такое, но оставь демонстрацию своих гениталий для Эдди». Однажды, однажды, и еще много-много однажды, связанных с Радио, потому что это больше, чем просто работа. Потому что это то, как устроен их мир. Однажды, когда Эдди проснется на пороге восхода солнца в своей спальне из-за внезапного холода и обнаружит, что вторая половина кровати пуста, он включит радиоприемник и безошибочно попадет на эфир Предрассветного Путника. Тот чужим, механическим, видоизмененным до неузнаваемости голосом будет долго рассуждать о дружбе, обещаниях и внезапных подарках – и сонный Эдди не поймет практически ничего из этого, пока не услышит скрежет и неразличимый шум, за которым последует короткий выдох. И Ричи будет петь. И Эдди вдруг вспомнит о той далекой навсегда запечатленной в памяти февральской ночи в Дерри – о такой важной ночи для него, для них обоих; но на этот раз все будет по-другому, потому что это будет другая песня. Совершенно особенная песня. So excuse me forgetting, but these things I do; You see, I've forgotten if they're green or they're blue… Anyway, the thing is what I really mean: Yours are the sweetest eyes I've ever seen… И сон уйдет – уйдет окончательно, когда вернется механический голос. Голос скажет: – Что ж… это было не “Грубо”.* А после настанет время «комнатного диджея». После Эдди вырубит приемник, отвернется к стене и постарается унять свое глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце, пока Ричи не проскользнет в комнату и не нырнет под одеяло, утыкаясь своими ледяными ступнями в его горячие, обнимая со спины и устраивая ладонь на груди. И он будет молчать; он будет молчать так долго, что Эдди почти удастся уснуть снова; но потом Ричи скажет: – Я помню, если что. Не зеленые и не голубые они. Карие. Но все остальное – правда. И глупое сердце Эдди выдаст его с головой; и Ричи тихо засмеется, прижмется крепче и поцелует его в затылок. Ричи скажет: – У меня тут… кольцо в кармане, но ты слишком тепленький для того, чтобы я смог от тебя оторваться. И еще: – Ты выйдешь за меня, Эдди-Спагетти? И Эдди ответит ему. Однажды. Однажды, когда все это случится. Но сейчас он не знает об этом; сейчас он неотрывно смотрит на розовые кусты, и его глаза слезятся, а сердце бьется заполошно и неистово, как билось сотни раз до этого и как будет биться еще тысячи раз. Он думает о будущем и о своем страхе перед ним. Он думает о вопросе Стэна и о том, что, возможно, наверняка, скорее всего, они не будут вместе всегда. Однажды их время выйдет, но он не знает, когда именно – и поэтому совершенно внезапно это перестает иметь значение. Совершенно внезапно куда более важным становится этот момент, в котором их семеро – семеро Неудачников на бетонном крыльце трехэтажного кирпичного дома, узкого, как спичечный коробок. Он все еще боится будущего, но этот страх его больше не пугает. Потому что Эдди позволяет себе остаться в этом моменте. Hey, Jude, don't make it bad; Take a sad song and make it better… – Эй, Эдс… Он вздрагивает и смаргивает жжение, оборачивается и ловит на себе задумчивый внимательный взгляд. Лицо Ричи светлеет, и он улыбается – так по-особенному, – накрывая его ладонь своей на крошечном участке ступеньки между ними. Этот Ричи – Ричи-из-настоящего – говорит: – Ты как? Remember to let her under your skin – Then you'll begin to make it better, better, better, better… И Эдди улыбается тоже, переплетая их пальцы. Потому что это я люблю тебя – одно на двоих, стучащее за ребрами и зудящее на коже, слишком большое, чтобы выразить его словами или хотя бы осмыслить в полной мере. Потому что это то, как устроен их мир. И это здорово. На самом деле, просто замечательно. – Лучше всех.