Radio Losers

Итак, они составляют план. Вернее, даже несколько. Если честно, Эдди не уверен, что хоть что-то из обговоренного на самом деле можно назвать планом, однако это заботит его в последнюю очередь. Но начинается все, конечно, совсем не так. В первую ночь после возвращения из Большого Плавания они действительно просто смотрят на новую кровать Ричи. Ладно – окей, не просто смотрят; в конце концов, у них за плечами двое суток на борту – за вычетом редких перерывов на сон и водные процедуры – вкупе со все еще вяло пузырящимся в крови адреналином и неописуемой, невыносимой, сокрушительной усталостью. Они спускаются в подвал; Эдди слегка ведет из стороны в сторону, но потом он видит это – то, ради чего пришел, – и его лицо вытягивается от удивления. Потому что – ну, это и правда кровать. Настоящая, типа. Человеческая. – Вау, – выдает он, глядя на криво улыбающегося Ричи и растерянно моргая. – Вау. – Вау, – хмыкает тот, перекатываясь с пятки на носок и неловко проводя руками по ткани домашних штанов. – Ну так как… останешься? И Эдди остается. Матрас кажется исполинским для одного человека, но вдвоем они умудряются занять его полностью – по крайней мере, поначалу, лежа рядом друг с другом, бок о бок, таращась в теряющийся где-то над ними серый потолок. Эдди кажется, что кровать едва заметно качается; он дрейфует на волнах подступающей дремоты, периодически отрезвляемый вспышками волнительного предвкушения. То, что произошло на палубе, осталось сокрытым в предрассветных сумерках. Они двое – единственные живые свидетели случившегося. Ну, еще Джефф, чертов извращенец. Но сейчас Эдди не хочется думать о Джеффе – сейчас, когда его губы горят от воспоминаний, таких ярких и вместе с тем фантомных, будто из другой жизни; когда тело ощущается таким тяжелым и невесомым одновременно; когда глупое, отчаянное сердце бьется так суматошно и гулко, что становится трудно дышать. С первого этажа доносится гитарное вступление очередной песни из плейлиста «комнатного диджея». Ричи молчит, но в сгустившейся тишине Эдди улавливает, как у него перехватывает дыхание. Он разворачивает ладонь, натыкается на запястье Тозиера и осторожно, со страхом и трепетным восторгом скользит указательным пальцем по выпирающей костяшке. So nice to see your face again Tell me how long has it been Since you've been here… Ричи коротко неверяще усмехается, поворачивая голову и щурясь. Их взгляды встречаются, и Эдди мягко касается его переносицы в том месте, где еще пару часов назад виднелись следы от носоупоров, улыбаясь в ответ. You look so different than before But still the person I adore Frozen with fear… А дальше Адам Левин поет об ушедшей любви и последнем «прощай», но Эдди не слушает, потому что Ричи целует его, и все остальное перестает иметь значение. Ему снится, как Тозиер обнимает его, запустив широкую ладонь под ткань домашней футболки и плотно прижавшись грудью к спине. Ему снится, как тот целует его в затылок, шумно выдыхая и опаляя жаром, от которого вполне явственно поджимаются пальцы ног, после чего уходит, накрывая одеялом едва ли не по подбородок. Он просыпается, когда солнце начинает клониться к горизонту, а простыни рядом с ним остывают, словно никого здесь и не было. Но Ричи и правда был там – достаточно одной улыбки сквозь толстое двойное стекло, чтобы осознать все в полной мере, чтобы отделить наконец сон от реальности, чтобы возблагодарить вселенную за то, что остальные Неудачники традиционно разошлись по своим делам, и никто не удостаивается чести лицезреть румянец, расползающийся по шее Эдди. Так что – да. В первую ночь они просто смотрят на кровать и не упоминают об этом весь следующий день, привычно заваривая друг другу чай во время сольных эфиров и препираясь на радость многотысячной публике в вечернем блоке. Каспбрак отгоняет от себя мысли о том, насколько узкой и холодной покажется ему собственная постель и удастся ли уснуть в одиночестве в принципе, потому что они вгоняют его в тревожно-тоскливое состояние безысходности. Хотя Ричи все равно замечает – разумеется, Ричи замечает, но не задает вопросов, молча ставя перед ним наполненную кружку с семерыми злыми бывшими Рамоны Флауэрс, плюхаясь на соседний стул и рассеянно наблюдая за Стэном, который рассуждает об очередном литературном шедевре перед микрофоном и снова выглядит собой, а не своей тенью, как сутки назад. – Ты быстро уснул вчера, – говорит Ричи, когда до конца эфира Уриса остается чуть меньше часа. Эдди скептически вскидывает бровь, подпирая щеку кулаком. – Ты уснул первым. – Спорное утверждение, – Тозиер невозмутимо прихлебывает свой чай и ненадолго замолкает, словно пробуя возникшую паузу на вкус. Каспбрак делает то же самое, с неожиданным облегчением отмечая отсутствие какой-либо неловкости или смущения. Напротив, он готов с небывалым рвением продолжить эти бессмысленные дебаты – исключительно из спортивного интереса, с целью узнать, насколько далеко Ричи готов зайти. Но тот не дает ему этого сделать. Он вдруг хмыкает, щурит один глаз, слегка наклоняя голову к плечу, и проводит языком по губам. – В общем… не думаю, что ты успел что-то толком рассмотреть. В смысле, кровать. Да, я про кровать. Чертовы губы, думает Эдди, медленно моргая и поднимая взгляд. – Твои предложения? И – ей богу, он понятия не имеет, откуда в нем это, но оно ему нравится. И Ричи, кажется, нравится тоже – если судить по тому, как темнеют его глаза. – Ты мог бы… прийти снова. Если хочешь. Глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце Каспбрака спотыкается, проваливается в желудок и рождает там дрожь, от которой по спине бегут мурашки. – Хочу, – говорит он, улыбаясь, когда их с Ричи ладони находят друг друга под столом, где-то между соприкасающимися коленями. И он приходит. Пережив короткую беспричинную истерику в ванной на третьем этаже и дождавшись, когда за Денбро и Урисом захлопнется чердачный люк, он спускается вниз, к гостеприимно открытой подвальной двери, стараясь не скрипеть ступенями и не скалиться как идиот. На этот раз они целуются долго, голодно, неряшливо и, возможно, слишком мокро, с пылом, до исступления; Эдди кажется, что руки Ричи везде, что его горячее дыхание повсюду, что жар его тела окутывает его со всех сторон, проникая под кожу, – и этого все равно оказывается невыносимо мало. Он ловит губами его тихий, больше похожий на удивленный возглас стон, когда их возбужденные члены соприкасаются сквозь одежду; и это именно тот момент, когда у Эдди окончательно срывает какой-то внутренний предохранитель – впервые в подобной ситуации и второй раз в жизни, если считать историю с гребаным сенатором и его сраным полосатым галстуком. Ричи ни о чем его не просит и ни на чем не настаивает, но Каспбрак видит, чувствует, как дрожат его руки, как подергиваются длинные бледные пальцы, дотрагивающиеся до резинки пижамных штанов с маленькими желтыми молниями. Глупое сердце Эдди заходится от нежности и трепета, и он целует Тозиера так, чтобы тот понял. И тот, кажется, понимает, потому что все заканчивается немного неловкой, но невероятно воодушевленной обоюдной дрочкой, после которой Ричи сыто улыбается, осоловело пялясь в одному ему известную точку в пространстве и умоляя Каспбрака потерпеть с визитом в душ еще хотя бы пять минуточек. И не то чтобы Эдди был против, на самом деле, потому что все, что ниже пояса, кажется, перестает существовать, умирает и попадает в рай, откуда шлет приветы в виде восхитительного покалывания в груди и умиротворяющей звенящей пустоты вместо мыслей. Утром Эдди просыпается первым и, сонно клюнув Ричи в небритую щеку, плетется наверх, мечтая о стакане воды и так и не случившемся ночью душе. Он понимает, что что-то не так, когда ловит на себе удивленные взгляды возвращающихся в рубку Бена и Беверли со свежими порциями кофе в руках. Электронные часы над дверью студии показывают начало первого. Я в дерьме, думает Эдди, натягивая на лицо самое бодрое выражение, на которое оказывается способен. – Я из ванной, – говорит он вместо этого, обходя их и сворачивая на кухню. – И тебе доброе утро, – Бен пожимает плечами в ответ на вопросительный взор Марш, и та задумчиво щурится. – Почему на первом этаже? Дерьмо. – На третьем засел Стэн, а на втором я, кажется, даже не был ни разу, – Каспбрак усмехается, радуясь, что они не видят его пылающих щек. – Жду особого случая. Вообще-то, это ложь. Он был там – правда, всего однажды, в свой «экскурсионный день», застигнутый врасплох несвоевременной панической атакой. Вечность назад – до синдрома отмены, до получения должности диджея, до официального знакомства с Ричи. До Ричи. Какая же дикость. – Только курить там не вздумай.* Даже в вытяжку. Майк прибьет – я проверяла, – Бев подмигивает ему и ныряет в дверной проем, над которым минуту спустя загорается ярко-красное “ON AIR”. Эдди понимает, что его пронесло. А еще – что только на этот раз. Поэтому в конце концов они составляют план. – Ты серьезно? – Ричи стягивает новые, но с уже слегка заляпанными по краям линзами очки и устало сжимает переносицу, упираясь локтем в колено. Он сидит прямо на полу, сложив ноги по-турецки, и выглядит таким уязвимым, что Эдди хочется прекратить едва начавшееся обсуждение несуществующей проблемы, соскользнуть с кровати к нему и сжать в объятиях до хруста ребер – неважно, чьих. Вот только проблема существует, пусть даже исключительно в его голове. А значит, ее нужно решить. – Да, Рич, я серьезно, – он утомленно вздыхает, отворачиваясь и зевая в плечо. Тозиер смотрит на него исподлобья и двигает нижней челюстью из стороны в сторону, прежде чем выпрямиться и податься вперед, соединив руки перед собой. – Хорошо. Я понял, почему ты не можешь оставаться здесь до утра. Но с чего ты взял, что я, спускающийся с третьего этажа посреди дня, вызову меньше подозрений? – Ты сам ответил на свой вопрос, – Эдди бездумно забирает у него очки, начиная протирать стекла. – Во-первых, мы не можем заниматься сексом в моей комнате – у меня, в отличие от некоторых, есть соседи… – А ты не самый тихий любовник, да, я заметил. – Заткнись, ради Христа. И вообще – чья бы корова мычала… – Мы отвлекаемся. – Точно. Во-вторых, никто не сможет сказать наверняка, с какого именно этажа ты спускаешься. – На втором живут только Бен и Майк. Первый в этот момент будет в студии, а второй… черт возьми, да Док может быть где угодно! – Справедливо. Ты даже можешь наткнуться на него внизу – как и на Билла, если тот займет аппаратную. Но всегда остается Стэн. Он просыпается примерно в то же время, что и мы, так что сказать, что ты заскочил к нему, вполне нормально. Если тебя вообще спросят, – Каспбрак тянется к Ричи, водружая оправу на место, и криво улыбается, поправляя мост указательным пальцем. – Кажется, в этом доме все привыкли к его главному призраку. И я не о Майке. Ричи фыркает и встряхивает волосами, зачесывая их назад. – А если я столкнусь с самим Стэном? Эдди поджимает губы, кивая. – Маловероятно, но все же. В таком случае, кто-то из остальных все равно будет наверху, так что… – Но что если я столкнусь с ним в коридоре? Они буравят друг друга взглядами, кажется, с добрую минуту. Эдди знает, о чем думает Ричи – по крайней мере, догадывается по его раздосадованному виду, – поэтому сползает вниз и опускается на колени, так, что между их лицами остается лишь несколько дюймов. – Давай, – он берет Тозиера за руку и почти ненавидит себя за мысль о том, как он скучал по этому целые сутки – как он скучает по этому каждый гребаный день на протяжении последней недели, и как это чувство крепнет в нем, доводя до зубного скрежета. – Скажи то, что на самом деле хочешь сказать. Ричи открывает рот, а затем опускает голову, шумно выдыхая и разглядывая их соединенные ладони. – Зачем все это? Я имею в виду – я не собирался ходить по дому и кричать об этой… о том, что мы… о том, что между нами, – он украдкой косится на Эдди, и тот лишь надеется, что в тусклом подвальном освещении его нелепый румянец не так очевиден, как ему кажется. – То есть, мы, блять, живем в одном доме – и я вообще не уверен, есть ли у этого какое-то название, но… Зачем? Почему бы не пустить все на самотек? Самый догадливый из всех нас все равно сидит здесь, так что… – Это ты о себе? – Ну разумеется, – Ричи надменно фыркает и глухо смеется, получая слабый удар в плечо. – Все равно – даже если они узнают, через пару дней… всем станет насрать. Как это было с остальными. – Я знаю, – Эдди чуть сдвигается и сталкивает их лбы, прикрывая глаза. – Но дело не в этом. Ты сам сказал – мы буквально живем в одном доме. В смысле, мы все. Мы работаем вместе, отдыхаем вместе, завтракаем, обедаем и ужинаем вместе, и… это все здорово – реально здорово, но… я бы хотел иметь что-то свое. Только для себя. Для… нас. Если ты не против. Он жмурится и прикусывает щеку изнутри. Это ложь – точнее, не вся правда. Потому что на самом деле, как бы он ни старался, Эдди не может перестать думать о том, что каждый жилец этого дома уже нашел себе кого-то… особенного, и чисто статистически их с Тозиером союз, окончательно превращающий Клуб Неудачников в блядский Клуб Романтики, невозможен. Слишком много для четырех с половиной ярусов под покатой крышей, щерящейся перевернутой пастью мансарды. Слишком сладко даже для какой-нибудь мыльной оперы, вроде тех, что нравились Соне. Однако вопреки всему все складывается именно так. Первые несколько дней они честно расходятся по своим спальням – точнее, Эдди поднимается к себе, едва переставляя ватные ноги и разморено улыбаясь в темноту коридоров. Он валится на кровать, но уже спустя несколько минут начинает ерзать на холодных простынях, цепляясь за осевшее на коже тепло тела Ричи, которое медленно, но неизбежно ускользает, забирая с собой приятную негу и лишая сна. Уходить от него раз за разом становится тяжелее, но Эдди все еще помнит заинтригованный взгляд Марш, сопровождавший его весь день после той самой лжи о ванной на первом этаже; поэтому, подавляя желание остаться, он целует Ричи до немеющих губ, лишь после этого позволяя себе покинуть подвал. Впрочем, их обоих хватает ненадолго; однажды Тозиер появляется в дверях его комнаты спустя час после их расставания, и Эдди видит в его глазах то же, что происходит внутри него. Он молча сдвигается к стене, и Ричи ныряет под одеяло, по-хозяйски обвивая его талию рукой. Каспбрак жмется ближе и проваливается в блаженное небытие для того, чтобы проснуться выспавшимся и окончательно похоронить саму идею о попытках уснуть наедине с собой. Вот почему они здесь, на новом презентованном Неудачниками после потопа ковре, занимаются составлением дурацкого плана вместо того, чтобы заниматься друг другом. Вот почему Эдди не может рассказать о том, что тревожит его на самом деле. Потому что все уже происходит. Все уже складывается так. Потому что все слишком хорошо, если забыть о статистике – но он гребаный мазохист, и он не забывает. В любом случае, Ричи не задает лишних вопросов. Он поджимает губы, кивая, и таким образом их план переходит в стадию активного осуществления. Хотя это с самого начала, еще до этой нелепой тайной вечери, оказывается тяжелее, чем Эдди мог представить. – В смысле… ты уже послал Майка? Ричи пожимает плечами, елозя затылком по подушке. – В прямом. Это, вроде как, его агенда. – С каких пор? – С тех самых, как черепаха срыгнула вселенную, – Тозиер цокает языком и тянется к прикроватной тумбе, на ощупь выдвигая ящик и демонстрируя стопку измятых листков. – Пожалуйста. Эдди хмурится, рассматривая идентичные копии рецепта на очки. Он вдруг вспоминает обстоятельства их случайной встречи с Хэнлоном прошлым летом, и все обретает смысл. Но это не мешает ему ощутить иррациональный укол досады; он уязвлен и обижен – в основном на себя, потому что они вернулись в Дом всего два дня назад, и за эти два дня ничего не могло, не должно было измениться настолько, чтобы он испытывал все это от одной мысли о том, что о Ричи заботится кто-то другой. Я в полном дерьме, думает Эдди, а потом Тозиер проводит кончиком носа по его шее, и – ладно. – Я мог бы забрать их… если тебе неудобно. Все равно собирался пополнить аптечку, так что… Майк отрывается от обеда и награждает его удивленным взглядом. Каспбрак почти ненавидит себя за то, что вообще пытается – но он не может не. – Да все нормально, чувак, – Хэнлон хмыкает, отправляя в рот кусок тушеной морковки, – это, вроде как, традиция. К тому же, я веду счет, и – ну, не хотелось бы сбиться. – Счет? – рассеянно переспрашивает Эдди, комкая салфетку. – Ну да. В прошлом году Ричи поставил рекорд, угробив две пары за шесть месяцев. Мы с Беном уже организовали тотализатор на этот, так что можешь сделать ставку. Каспбрак неопределенно мычит, отворачиваясь к толстому двойному стеклу и поджимая губы. Там, в тусклом свете настенных ламп, Тозиер крутится в кресле, упираясь левой стопой в край стола, запрокидывая голову и беззвучно шевеля губами, растянутыми в легкой призрачной полуулыбке. Hey there Delilah, I’ve got so much left to say, If every simple song I wrote to you would take your breath away, I’d write it all… Even more in love with me you’d fall… Он отталкивается от столешницы и смотрит в сторону Эдди. Вряд ли Ричи на самом деле видит его лицо, но он знает, что Каспбрак там, и его улыбка становится шире. И Эдди смотрит в ответ, потому что это все, что ему остается. Потому что он не может заставить себя оспорить дурацкую привилегию Майка, потому что он не может заставить его уступить, потому что он не может – не может, как бы не колотилось его глупое сердце. Еще два дня спустя Ричи буквально сияет, щеголяя по дому в новых очках и восхищенно рассматривая все вокруг. Он тратит на оду Хэнлону почти пять минут своего эфирного времени, после чего ставит “Me and Michael”, погружаясь в изучение черно-желтой обложки с таким искренним интересом, будто видит ее впервые. Это, наверное, должно раздражать, но Эдди лишь фыркает под смех Майка и молча наблюдает за тем, насколько увереннее, хоть и в своей привычной неуклюжей манере, двигается Тозиер, насколько он преображается, просто вновь становясь собой. И если бы Эдди знал – если бы он только знал, если бы он не позволил Ричи убедить себя простым «да все в порядке, Эдс, вырубай режим наседки, это не возбуждает», если бы… Что тогда? Что он сделал бы тогда? И сделал бы? Ричи снова смотрит на него – на этот раз осмысленно и целенаправленно; он поддевает дужку оправы, приподнимая ее и глядя из-под линз, затем опускает, повторяет – раз, другой, третий, – периодически щурясь и лукаво усмехаясь. Эдди понятия не имеет, что он делает, но это не мешает ему обнаружить себя абсолютно завороженным и покоренным – и тут же испытать очередной укол вины и сожаления. Я ужасен, думает он, впиваясь ногтями в кожу ладоней. Позже он впивается ногтями в невозможно широкие плечи Ричи, медленно опускаясь на его бедра и хрипло выдыхая в крошечное пространство между их лицами. Его веки – тяжелые, будто налитые свинцом, но он запрещает себе закрывать глаза, потому что ему нужно оставаться здесь, с большими горячими ладонями, поддерживающими его за поясницу, с влажными приоткрытыми губами, жадно глотающими воздух, с расширившимися зрачками, затопившими темную радужку напротив. Ричи движется в нем неторопливо, плавно, ритмично, в темпе, найденном ими совершенно случайно, и случайно ставшем совершенным; его большие горячие ладони соскальзывают ниже, грудь сотрясается и вибрирует от нарастающего в ней гула. Эдди мокро, и жарко, и тесно в собственном теле – так тесно, что он задыхается, и боже, как же это хорошо; ему кажется, что у него внутри гребаная атомная бомба с часовым механизмом; он уже чувствует неотвратимо зарождающуюся лавинообразную цепную реакцию, когда опускает подбородок и встречается взглядом с Ричи. Теперь Ричи смотрит на него из-под трепещущих ресниц, и он так не похож на себя сейчас – но при этом это он; тот он, которого Эдди только начинает узнавать – и тот он, которого Эдди знал всегда. Тот он, в которого Эдди влюбляется стремительно и бесповоротно – каждую ночь и каждый день на протяжении месяцев, проведенных с ним под одной крышей. Ричи говорит: – Ты прекрасен. И Эдди хочется плакать, смеяться, спорить, умолять его сказать еще раз. Это все – слишком; в конце концов он жмурится, проводя рукой по торсу Тозиера вниз, ощущая, как мышцы живота напрягаются под его пальцами, ощущая, как хватка на бедрах становится сильнее, ощущая, как нервные окончания реагируют на каждый рывок, вспыхивая гребаными сигнальными огнями и обжигая снопами искр, ощущая, как глупое сердце рвется наружу, как подталкивает к горлу слова, о которых он боится даже думать. В уголках его глаз собираются слезы, и он подается вперед, зарываясь носом в влажные вихры, припадая губами к солоноватому на вкус лбу, нечленораздельно выстанывая нечто среднее между именем Ричи и просьбой заткнуться. Его позвоночник прошибает длинная сладкая судорога, и он плюет на покалывающие от онемения икры ног, на болезненно натянутые сухожилия стоп, на вязкие липкие белесые капли, пачкающие их обоих. Он позволяет себе забыть обо всем этом, отпустить ту ненавистную навязчивую часть себя, что не дает ему дышать и просто наслаждаться; он выгибается навстречу последним прерывистым неритмичным толчкам и обнимает Ричи за шею, втягивая его в долгий поцелуй, который из нуждающегося и освободительного становится неспешным и мягким, сглаживающим, успокаивающим. Он надеется, что так тот поймет все – и не поймет ничего одновременно. Эдди никогда не считал себя сверхчувствительным – но вот он, грязный, потный, пришибленный сильнейшей посторгазменной истомой, запутавшийся в простынях и конечностях Тозиера, изнывающий и разваливающийся на части от внутриличностного столкновения эмоций и аффектов, попрощавшийся с последними остатками вездесущего здравого смысла и попытками отрефлексировать происходящее. Мистер Данн был бы доволен. – Ты не собираешься ее возвращать, да? Эдди, только что вернувшийся из душа, стягивает с головы полотенце и рассеянно пялится на Ричи, с любопытством разглядывающего фотографии над его кроватью. Вернее, одну конкретную фотографию с подмигивающими в камеру Сантами-близнецами. – Ты же все равно сделал новую. А эта испорчена. Ричи оглядывается на него, тихо хмыкая. – Это не ответ. Чтоб тебя. – Не собираюсь, – Каспбрак ныряет под одеяло, пристраиваясь у стены и пытаясь не жаться к Тозиеру слишком откровенно. Того, однако, это не заботит. Он подсовывает руку под его голову, приобнимая за плечи, и трется носом о висок. От его короткого смешка шея Эдди покрывает гусиной кожей, и ему приходится сжать челюсти, чтобы скрыть рваный выдох. – Почему? Потому что я – сентиментальная размазня, думает Эдди, незаметно смакуя запах шампуня Ричи. Его сердце щемит, оно мечется в грудной клетке, и это действительно ощущается чересчур по-настоящему для чего-то, что является статистически невозможным. – Потому что мне нужно твое фото для обряда вуду, который я проведу, если ты не перестанешь задавать тупые вопросы, – он фыркает и быстро клюет Тозиера в подбородок, прежде чем уткнуться в его грудь. Ричи смеется, и от вибрации, рождаемой этим тихим звуком, у Каспбрака теплеет в желудке. – И тебе спокойной ночи, Спагетти. И именно для этого им нужен чертов план. Который, конечно, тоже не идеален; например, пункт про табу на секс в комнате Эдди вылетает из списка мероприятий раньше, чем тот мог ожидать – и, что обескураживает еще больше, по его же вине. Ладно – окей, на самом деле он не виноват в том, что сонный, едва проснувшийся Ричи такой мягкий и приятный на ощупь; как и в том, что тот забавно морщит нос, щурясь от заливающего комнату солнечного света, отчего бледные веснушки, рассыпанные вокруг его переносицы, собираются в кучу; как и в том, что он лезет целоваться – и Эдди поначалу вяло возмущается из-за утреннего дыхания, но в итоге все ограничивается целомудренными прикосновениями, от которых оба заводятся не на шутку. – А как же… правило? Голос Ричи – хриплый и срывающийся, почти хрупкий. Каспбрак прижимается губами к его тазовой косточке, впитывает в себя сиплый дрожащий выдох и поднимает голову, глядя в расширившиеся от удивления и восторга глаза. – Думаю, мы можем нарушить его… если ты побудешь тихим любовником. Тозиер захлопывает рот и дёргано кивает, но уже через минуту выгибается в спине, выплевывает тихое блять и закусывает запястье, проглатывая стон. Не самый бесшумный секс в жизни Эдди – если его предыдущие бесшумные разы вообще заслуживают этого названия, – но Ричи явно старается, и – ну, это похвально. Другим едва ли не нарушенным пунктом становится конфиденциальность их ночевок. Это случается через несколько дней; они как раз достигают достаточной степени бодрости для «утреннего нетрадиционного неисполнения табу номер один», и Эдди, мыча в плечо шумно дышащего где-то над ним Ричи, толкается в его бедро. В ушах шумит кровь, на висках выступает испарина, в пояснице разливается обжигающее тепло; Тозиер со свистом выпускает воздух сквозь зубы, ныряя пальцами под резинку его пижамных штанов… и именно в этот момент раздается стук в дверь. – Эдди? Ты не спишь? Дерьмо. – Какого… – полу-стонет, полу-рычит Ричи, приподнимаясь на локте. Эдди останавливает его, смаргивая бесцветные мушки от оборванного на пике разрядки возбуждения. – Шкаф. Быстро. Он подрывается вслед за Тозиером, помогая тому влезть в узкую деревянную коробку, в контексте ситуации напоминающую вертикальный гроб, и зашвыривая туда же стянутую им футболку. Наспех поправив собственную одежду, он замечает, что дверца не закрывается до конца, и не придумывает ничего лучше, чем опереться о нее рукой. Ричи тихо ударяется обо что-то внутри, шипя и невнятно ругаясь. Эдди шикает на него и заглушает это громким «войдите!». Через секунду в спальне оказывается Бен, который вскидывает брови и удивленно косится на измятое одеяло. – Ты чего так долго? У Эдди в голове – звенящая пустота, перекати-поле и почему-то крики чаек. У Эдди за спиной – задыхающийся в тесном шкафу Ричи. – Дрочил. У тебя что-то срочное? Лицо Бена вытягивается так быстро и так сильно, что Каспбрак готов рассмеяться – что он и сделал бы, не будь занят важнейшей миссией по удерживанию дебильной створки гардероба в закрытом положении. – Да я думал… про ту пластинку… ладно. Не горит, – Хэнском потирает шею и неловко усмехается, – увидимся позже. У меня все равно эфир, так что… не буду мешать. Удачи, что ли. – Ага, – бросает Эдди, дожидаясь, когда за ним захлопнется дверь. Он делает шаг в сторону, и Тозиер едва не валится на пол, сдувая с покрасневшего лица спутанные кудри. – Знаешь, чего мне стоило не заржать? – жалуется он, разминая плечи. Несмотря на недовольство в голосе, его глаза сияют почти лихорадочно – и Эдди кажется, что его самого лихорадит тоже. Возможно, из-за всплеска адреналина. Возможно, из-за чего-то другого. – Ну, я ведь не соврал, – хмыкает он, выдыхая на счете восемь, чтобы усмирить свое сорвавшееся с цепи сердце. – Тогда как насчет довести начатое до логичной развязки? Даже Биг Бен болеет за тебя. Эдди задумчиво чешет подбородок и усмехается. – Окей. Подождешь снаружи? Тозиер поджимает губы, подрагивающие от улыбки. – Могу остаться и помочь. На правах лучшего друга. Ноу хомо. – … и ты только что отбил у меня все желание. – Да неужели? Ричи подходит ближе и опускает ладонь чуть ниже его талии. Кожа Эдди начинает гореть – сначала в месте соприкосновения, а затем, кажется, вообще везде; это то, как на него влияет Ричи, и это пугает, до усрачки пугает, а еще завораживает и покоряет. Так что он бросает попытки справиться с собой – но только на это утро. Потому что им нужен этот гребаный план. Во имя личных границ, во имя сраной статистики, а еще во имя душевного равновесия Эдди, который даже в столь ограниченных условиях умудряется превратиться в бескостную сопливую массу, и, если честно, он просто боится представить, что с ним случится, когда они перестанут скрываться. Он не думает об этом – старается не думать, пока беззаботно болтает с Биллом, Беном и Майком во время эфира Ричи, пока зависает в комнате Бев после вечернего блока, то и дело посматривая на часы, пока вызывается пройтись со Стэном до ближайшего книжного магазина. Он старается, пусть и безуспешно, отогнать от себя мысль о том, что, по сути, все, что он делает, это врет, врет и врет – Неудачникам, Ричи и самому себе. Потому что так он хотя бы держит все под контролем. А значит, оно того стоит. – Серьезно? – он вскидывает бровь и буравит Ричи тяжелым взглядом – ну, настолько тяжелым, насколько может изобразить. – Мы на работе, ты в курсе? – Пф, Эдс, открой форточку, – Тозиер на секунду отрывается от экрана сотового, подмигивая Эдди. – Кто-то же должен обновлять наш твиттер. И, раз у кое-кого интернетофобия, мне приходится отдуваться за двоих. – У меня не… заткнись, – Каспбрак бодает микрофон лбом, прикрывая глаза. Он не знает, почему до сих пор сторонится социальных сетей; страх перед прошлым окончательно уходит, как только Аманда признается ему, что тоже видела тот самый выпуск утренних новостей, и что это было эпично. И – ну, раз даже самый новый человек из его окружения считает так, значит, бояться и правда нечего. Эдди не идиот – он знает, что найдутся клоуны, готовые обмусоливать эту историю вечно, но в жопу их, потому что ему больше не стыдно за то, что он сделал – и уж тем более за то, кем он является. Так что, наверное, дело все же в привычке. Тем более, прогресс налицо – он все-таки устанавливает это чертово приложение и даже входит в официальный аккаунт Радио, но использует его исключительно в дни вопросов и ответов. И слава богу, что их не так много. – Все, – Ричи резко опускает телефон на стол, и Каспбрак вздрагивает от неожиданности. – У нас еще полторы минуты до конца песни. Пойду поставлю воду. Если прикроешь – даже успею заварить чай. – Какое благородство, – Эдди закатывает глаза, глядя в удаляющуюся спину. – Мы в одной лодке, помнишь? – Пока не выпадем из нее, – отзывается Тозиер, не оборачиваясь. Эдди фыркает и опускает веки, закусывая улыбку. – Да уж… и то вместе, – бормочет он, удивленно хмыкая, когда экран мобильника Ричи оживает. Вообще-то, обычно он так не делает, но тот буквально лежит прямо перед ним, и Эдди даже не успевает среагировать, чисто рефлекторно прочитывая текст уведомления. Розовый-это-не-цвет и 143 другим понравилось: «Что вы знаете о конспирации?» – Вот же… мудила. Это провокация чистой воды; Эдди ни за что бы не поверил в то, что у Ричи с его странным отношением к людям как к виду могут быть включены уведомления для аккаунта с несколькими сотнями тысяч подписчиков. Только если он не сделал это специально, чтобы позлить его. Или чертова паранойя вновь дает о себе… Каспбрак хмурится, склоняясь над сотовым и нерешительно нажимая на кнопку блокировки. Его глупое, отчаянное сердце сжимается перед тем, как забиться быстрее. Он узнает фоновую заставку почти сразу – не то чтобы он видел ее раньше, но этого и не требуется. Потому что это он, Эдди, с кебабом в руке и средним пальцем, выставленным в камеру. Не лучшее его фото – он уверен, потому что видел другие, – но самое первое, насколько он помнит. И – о, он помнит тот день, помнит того себя, считающего Ричи своим другом, учащегося мириться с его раздражающей сущностью, открывающего и открывающегося больше, чем планировал и ожидал, и… Well maybe all of my friends should confront The fact that I don't want another girl… Черт возьми, думает он, таращась на Тозиера через окно и ощущая, как пылает его лицо. Как давно она здесь? Ричи, занятый чаем, оборачивается, словно почувствовав его взгляд, и замирает перед тем, как улыбнуться. Совершенно по-особенному. Только для Эдди и только о нем. Then why can't I sleep at night? And why don't the moon look right? The sounds up, the TV's on… Эдди думает, что, возможно, он не одинок в своей сентиментальности. В конце концов, чего еще ожидать от престарелых подростков? Он улыбается в ответ, натягивая наушники и включая микрофон. – Это был Брендон Флауэрс с его повестью о том, что друзья не всегда понимают нас так, как мы бы того хотели – и это нормально ровно в той же степени, в которой взаимно. А еще в этом, наверное, весь смысл, ведь дружба… она не о совпадении мнений, но о принятии чужих. Ну а для тех, кто забыл, напоминаю: с вами по-прежнему Балабол и Новичок, так что советую запастись успокоительным на ближайшие пару часов.

***

– … не могу поверить. Ты вообще способен воспринимать серьезно хоть что-нибудь в своей блядской жизни? – Кажется, ты забыл, кто из нас зануда, Эдстер. Ричи издает ртом особенно мерзкий звук, корча лицо, и Эдди сжимает руки в кулаки. Отчасти для поддержания образа. Но в основном чтобы не рассмеяться. Истерически так, припадочно. Он видит, с каким напряжением Бев наблюдает за их перепалкой, и скрипит зубами. – Может, если бы в тебе была здравая доля занудства, ты бы не был таким конченым идиотом. Самодовольная маска Тозиера дает трещину – едва заметную, но, разумеется, не для Эдди. Черт возьми, он ненавидит это так сильно. – Тогда меня не взяли бы работать на Радио. – Эй! – Бен возмущенно всплескивает руками, и Стэн успокаивающе похлопывает его по плечу. – Тогда тебе не пришлось бы сбегать на Радио, – Каспбрак понижает голос, подаваясь вперед – одновременно с Ричи. Расстояние между ними настолько ничтожно, что шумный выдох Тозиера опаляет его кожу. Эдди вгрызается в щеку изнутри, потому что это… тяжело. Он улавливает боковым зрением движение со стороны Уриса – будто тот готовится к прыжку – и чувствует тошноту. Here's that voice in your head Giving you shit again But you know he loves you And he doesn't mean to cause you pain… Он думает, что Ричи выбрал эту песню не случайно. Он надеется, что Ричи прислушается тоже. – Кто бы говорил, – криво ухмыляется Тозиер, опасно щурясь, – мистер «не-скажу-свою-фамилию-даже-под-угрозой-смерти». – Заткнись, – Каспбрак сжимает пальцами переносицу, игнорируя сошедшее с ума сердце. – Очевидно, господь погорячился, подарив тебе язык и возможность им управлять. Ричи прерывает их зрительный контакт – всего на мгновение, бросая быстрый взгляд на электронное табло над окном в аппаратную с двумя подпирающими единицу нулями. Линия его бровей надламывается, и, хотя Эдди не знает, что последует дальше, это вдруг пугает его до чертиков. – Прости, Спагетти… – Тозиер проводит языком по нижней губе, и Каспбрак видит, как он буквально выталкивает из себя слова, – но твоя мамаша бы с тобой поспорила. Он целует костяшку указательного пальца, вознося ее над головой в около-молитвенном жесте, и это – все. – Я, блять, ненавижу тебя, – неестественно спокойно бросает Эдди перед тем, как покинуть студию. Где-то за его спиной Бев охает и прижимает ладонь ко рту, Бен бормочет что-то себе под нос, Стэн тупо таращится на Ричи, будто не узнает его, Майк спасает клавиатуру от пролитого чая, а Билл пытается понять, что он пропустил, отойдя за блокнотом. Там же – тающий в воздухе шугейз, догоняющий и подталкивающий его до самой двери ванной, которую он захлопывает, возможно, немного громче, чем было задумано. It doesn't have to be like this… Он должен был понимать, что накручивать их и без того хлипкий план сверх меры совершенно бессмысленно. Он должен был понимать, что тогда что-нибудь точно пойдет не так. Он должен был понимать… Он включает воду и садится на бортик ванной, закрывая лицо подрагивающими руками. Он ни черта не понимает – кроме того, что это чертовски больно. – Ты правда думаешь, что это сработает? – Что именно? – Эдди закидывает в рот очередную ложку мюсли, не отрываясь от изучения карты в навигаторе. Тозиер вздыхает, зачем-то помешивая давно остывший кофе. – Эта… манипуляция. Ты правда думаешь, что они поведутся? Каспбрак откладывает телефон. Ричи напротив него с преувеличенной скурпулезностью исследует указанный на картонной коробке состав хлопьев, но нахмуренные брови и сжатые челюсти выдают его с потрохами. Проблема в том, что он предлагает Эдди «проветриться». Вернее, заявляет о том, что ему надоел бесконечный челночный бег между подвалом и комнатой на третьем этаже, и что было бы неплохо выйти из дома исключительно ради разнообразия. Эдди поначалу удивляется, потому что это не похоже на Ричи, способного просидеть в четырех стенах до четырех дней кряду – возможно, и дольше, но на пятый его обычно насильно выставляет на свежий воздух кто-то из Неудачников. Чаще всего сам Эдди, но иногда Стэн или Бев. В любом случае – это странно; и именно в этот момент Ричи употребляет это слово – свидание, – и Каспбрак теряется, не находясь с ответом, как и подобает самой настоящей сентиментальной размазне. Ладно – окей, возможно, дело в том, что он тоже хочет этого. Он тоже хочет идти по улице бок о бок с не затыкающимся глазеющим по сторонам Тозиером. Он тоже хочет соприкасаться с ним руками при ходьбе, тесниться вдоль тротуара, пропуская спешащих незнакомцев, наблюдать за солнечными лучами, путающимися в темной шевелюре и заставляющими Ричи щуриться и прикрывать глаза ладонью. Он тоже хочет позволить себе то, что они не могут делать в дневное время, вне своих спален. Он тоже хочет забыть о гребаном плане – хотя бы пару часов. И так это становится частью их плана. С той лишь поправкой, что это Эдди ведет его на свидание – ну, потому что он чаще выходит из дома и лучше разбирается в локациях. По крайней мере, по официальной версии для Ричи. По неофициальной он все еще сентиментальная размазня, у которой появляется идея фикс и шанс слегка поумерить ставшее перманентным желание ударить себя по лицу. – Рич, они манипулировали нами месяцами, – он на всякий случай озирается по сторонам, хотя на кухне и в гостиной кроме них никого нет, а засевшие в рубке Бен и Беверли слишком увлечены друг другом, чтобы обращать внимание на парочку завтракающих соседей. – И они уже неоднократно выставляли нас вдвоем – в первый раз на рождественский шоппинг, помнишь? Эдди бросает случайный взгляд на телефон Тозиера, экран которого остается темным. Ричи прочищает горло, ненавязчиво накрывая его рукой. – Что-то припоминаю… – Ой, да пошел ты. – Сам пошел, – фыркает Ричи, встряхивая волосами. – Почему мы не можем… просто пойти вдвоем куда-то? Зачем все усложнять? Зачем зарабатывать штрафные очки в ускоренном режиме, грызться сверх дневной нормы, разыгрывать непонятно что, если можно прямо сейчас свалить, пока никто не видит? Или, на худой конец, сделать это друг за другом, а потом встретиться где-то снаружи… – Боже, это еще хуже, – Эдди морщится, отодвигая от себя полупустую тарелку. – Будто мы делаем что-то плохое. – Разве весь твой… наш чертов план не об этом? Тозиер отворачивается к окну и закусывает губу, явно жалея о последних словах. У Эдди екает меж ребрами от острой потребности взять его за руку, но Бев смотрит прямо на них, и он ненавидит это так сильно. – Нет, Рич. Он не об этом. Он о том, чтобы… я не знаю, привыкнуть ко всему? К нам? Черт, я… Он замолкает, сдавливая виски, и спустя мгновение чувствует прикосновение к своему колену. – Я понимаю. Прости. Ричи смотрит на него так, что отчаянное сердце Эдди сжимается от трепета. Он хочет поцеловать его так сильно, что ему почти больно. – К тому же, – Тозиер подевает очки пальцем и усмехается, – Стэнли и Бильбо тоже брали… паузу на прелюдию. – Мы буквально знали о них с той самой ночи. Так что это не то же самое, – Эдди вздыхает, снова ощущая почву под ногами. – И ты ведь помнишь, что началось, когда они «просто пошли вдвоем куда-то»? Он изображает воздушные кавычки, и Ричи обхватывает его предплечья – обычный дружеский жест, от которого у Эдди пересыхает в горле. Это просто возмутительно. И невыносимо. Ричи улыбается. – Мы это начали. Эдди цокает языком, вскидывая бровь. – Тем более. С чего ты взял, что в нашем случае они не начнут? Он знает – этот козырь крыть нечем. Тозиер хмыкает и откидывается назад, салютуя ему кружкой с кофе. – Тушé. Да свершится величайшая из авантюр! Эдди серьезно кивает. Он думает, что это должно сработать. В дверь коротко стучат, и Каспбрак закручивает кран, в последний раз проводя ладонями по пылающим щекам. Он с трудом выравнивает дыхание и преодолевает жгучее желание разбить зеркало, прежде чем отвернуться от него и взяться за ручку. – Ричи? – тихо уточняет он, припадая ухом к дереву. Тишина снаружи сменяется таким же негромким: – Они ушли. Все в порядке. Наручные часы Эдди показывают двенадцать пятьдесят три. Он выходит из ванной – и в следующее мгновение оказывается втянутым в кладовку. В тишине раздается щелчок замка и клацанье включателя света, а затем Ричи порывисто прижимает его к груди – и все остальное перестает иметь значение. – Мне так жаль, – бормочет тот, горячо выдыхая в волосы Эдди. Каспбрак цепляется за его подрагивающие плечи и жмурится, надеясь, что они никогда не будут ругаться всерьез. Если это то, что происходит с ними после разыгранной ссоры, он просто боится представить масштабы потенциального бедствия. – Прости, – он утыкается носом в шею Ричи, ощущая учащенное биение его пульса губами. – Кажется, мы… перестарались. – Я не хотел шутить про Соню, – хрипит Тозиер, оглаживая его лопатки. – Но ты сам сказал… – Да, да, все нормально. Правда, – Эдди кивает, понимая, что дурацкая шутка – последнее, что беспокоит его во всем случившемся в студии. Он действительно дал добро – теперь, когда эта тема стала негласно запретной после того, как Каспбрак поделился с остальными Неудачниками подробностями своей поездки в Дерри. Все вышло спонтанно и немного скомкано, но они быстро справились с новой информацией, практически не выказав шока, за что он был безмерно благодарен. Так что Эдди догадывался, какой эффект вызовет подобная выходка – но не знал, насколько сильно это ударит по самому Ричи. Он отстраняется и заглядывает в бледное лицо с сухими покрасневшими глазами за толстыми стеклами очков. Брови Тозиера сведены к переносице, и он выглядит так, словно сдерживается из последних сил. Глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце Эдди разрывается от боли и этого. – Я не ненавижу тебя, ты же знаешь, да? – он опускает чуть трясущиеся ладони на скулы Ричи, слабо улыбаясь, и тот так же робко улыбается в ответ. – Но все же считаешь меня конченым идиотом? Каспбрак задумчиво щурится, возводя взгляд к потолку, и хмыкает. – Временами. Ричи тихо смеется, задевая его кончик носа своим, и устало опускает веки. Эдди снова прижимается к его груди, наполняя легкие запахом, заставляющим его чувствовать себя Дома. Они заходят слишком далеко – где-то за их спинами маячит точка невозврата, превращающая невинный секрет от друзей в жалкую, но от того не менее настоящую ложь. Гребаный план напоминает скорее пытку, нежели панацею, и Эдди больше не понимает, стоит ли оно того. Ему все еще чертовски страшно за пресловутое душевное равновесие, но теперь – теперь не только за свое. – Это хотя бы сработало? – бубнит он в ключицу Тозиера, и тот низко гудит, упираясь подбородком в его макушку. – Еще как. По приказу Бев завтра в полдень нам нужно освободить помещение как минимум на два с половиной часа, и если по истечении отведенного срока мы не вернемся снова лучшими друзьями до гробовой доски, она самолично оторвет мне ноги, чтобы впредь я не смог выбраться из подвала на свет божий, и наложит запрет на помощь от остальных. Конец цитаты. – Вау, – Каспбрак выпускает короткий смешок вместе с выдохом, пристыженно морщась. – Это дерьмо задело ее похлеще нас. На самом деле он так не думает. Но сейчас у него нет сил для того, чтобы дискутировать с самим собой. – Похоже на то. Честно говоря, меня удивляет, насколько предсказуемо она себя повела. Мое почтение твоим манипулятивным способностям, но не буду врать – они пугают до усрачки. – Хэй, – он бодает Ричи лбом в плечо, поднимая голову и криво улыбаясь. – Я не применяю свой дар против тех, с кем хожу на свидания. Глаза Тозиера загораются – Эдди видит это даже в скудном освещении кладовки. Боль отступает, и где-то внутри становится тепло и щекотно – по ощущениям, впервые за вечность. – Выбрал что-то конкретное? – Никаких спойлеров, – он цокает языком, рассеянно разглаживая футболку Ричи. – Это сюрприз. Тозиер обиженно дует губы, поправляя очки. – Но как я должен узнать, приготовить ли мне свое лучшее платье? Эдди пытается представить Ричи в чем-то вроде хэллоуинского костюма Бена и мычит, чтобы не рассмеяться. – Прибереги его для свадьбы. Он больше ничего не добавляет и не уточняет – лишь молча подается вперед и быстро целует Ричи перед тем, как выйти за дверь и вернуться на сцену в ожидании ночи и традиционного паломничества к подвалу. Его глупое, отчаянное сердце суматошно бьется где-то в горле. Эдди улыбается. У них будет свидание.

***

– Ты, блять, издеваешься. На Кони-Айленде традиционно людно и жарко – настолько, что они оставляют верхнюю одежду в машине Эдди, хотя Ричи порывается остаться в ней сам. – Что, вьетнамские флэшбэки? – Каспбрак усмехается, уворачиваясь от торопливо шагающей в сторону парковки женщины с двумя ревущими упирающимися детьми. – Или лучше сказать железнодорожные?.. – Оборжаться, – бубнит Ричи, с сомнением глядя на огромную вывеску над воротами Луна Парка. – Ненавижу это место. – Неправда, – фыркает Эдди, но в следующий момент замирает, обеспокоенно хмурясь. – Неправда же? Дерьмо. Он ведь искренне считал эту идею отличной. При всей своей пассивной – ладно, может, не такой уж и пассивной – антипатии к аттракционам, он был уверен в том, что Ричи оценит его выбор. Ричи – запертый в теле нескладного мужчины ребенок, потерянные очки, дебильные футболки и еще более дебильные рубашки, дурацкие шутки и громкий заразительный смех, бледные веснушки и широко распахнутые глаза. Ричи «что такое расческа» и Ричи «давай устроим двухдневную пижамную вечеринку с пиццей». Неугомонный, шумный, непостижимый Ричи с его вечной печатью усталости на лице и непрошибаемой, завораживающей и покоряющей любовью к миру, о которой он сам не имеет ни малейшего понятия. Что, если он ошибся? Что, если Ричи на самом деле просто заебанный жизнью взрослый, а его свидание мечты – какой-нибудь безлюдный ресторанчик с богатым выбором стейков всех типов прожарки или бар с акцией «три по цене двух» на слегка просроченный алкоголь? Он вздрагивает, услышав шумный выдох. Ричи смотрит на Эдди – кажется, с самого начала этой мимолетной внутренней истерики, – и в его пристальном взгляде прячется что-то, чего Каспбрак не понимает, не успевает понять, потому что он вдруг фыркает и качает головой. – Черт с тобой. Но ты об этом пожалеешь. Ричи берет его за руку, решительно направляясь ко входу, и Эдди снова может дышать, потому что он улыбается. Детский паровозик не удостаивается их внимания – отчасти из-за плохо скрываемой паники Тозиера, который недоверчиво косится на украшающую локомотив лунообразную морду того самого Томаса, отчасти из-за ограничений по росту. Ладно – окей, только Ричи оказывается выше установленного предела; он мерзко хихикает, предлагая Каспбраку прокатиться в одиночку и обещая наградить за смелость огромной порцией пугающей кислотно-розовой сладкой ваты, чем в конечном итоге предсказуемо доводит его до белого каления. Эдди правда не хотел этого делать. И не сделал бы, не будь Ричи таким… собой. В любом случае, он злорадно ухмыляется и, не говоря ни слова, направляется к ярким воротам с крупной надписью «Зона Крика» и жутко скалящейся физиономией на вывеске. В этой части парка он не был ни разу – с его последнего визита сюда прошло, наверное, лет пятнадцать или около того – но найти нужное здание оказывается несложно. – Ты все же ненавидишь меня, да? Ричи плетется за ним, отставая на пару ярдов, и выглядит так, будто готов дать деру в любой момент. Эдди оборачивается и останавливается. Тозиер останавливается тоже. Из-за дурацкой дистанции между ними то и дело снуют галдящие люди, и в конце концов Каспбраку приходится вернуться для того, чтобы заглянуть в расширившиеся от ужаса глаза, неотрывно наблюдающие за входом в комнату смеха в виде разинутой клоунской пасти. – Ты знаешь, что нет. И ты знаешь, что чертов клоун тебя не сожрет. – Никогда нельзя быть уверенным на все сто. Эти монстры – те еще ублюдочные засранцы, – бормочет Ричи, и Эдди обреченно вздыхает, осторожно дотрагиваясь до его плеча. – Эй. Я буду с тобой, – он хмыкает, опуская взор на футболку, подаренную Тозиеру Беверли на день рождения. – К тому же, какой дурак станет тягаться с «клоуном класса»? – Если я умру сегодня – пусть это станет моей эпитафией. Ричи напряженно кусает нижнюю губу, но выглядит решительно настроенным. Даже дерзким. Это… вдохновляет. И заводит – но в этом Эдди, разумеется, ни за что не признается. – В таком случае, тебе придется написать об этом кому-то из Неудачников. Потому что если ты и умрешь, то только со мной. Эдди отмахивается, потому что это кажется ему само собой разумеющимся. Ричи долго смотрит на него перед тем, как кивнуть и скользнуть пальцами по запястью. – Тогда чего мы ждем? Раньше начнем – раньше сдохнем! У Эдди – мурашки, бегущие от предплечья к локтю, а еще гулко стучащее глупое сердце. Их руки соприкасаются при ходьбе, солнечные лучи путаются в темной шевелюре Ричи, и Эдди хорошо – действительно хорошо, потому что прямо сейчас у него есть все, что нужно для счастья. В комнате смеха они проводят слишком много времени, потому что прятки в зеркальном лабиринте кажутся Эдди замечательной идеей ровно до того момента, пока он не понимает, что заблудился. Найти Ричи, впрочем, оказывается даже слишком просто: Каспбрак фыркает и прячет улыбку, пока следует за громким «и кто, блять, решил, что это вообще смешно?», в конечном итоге обнаруживая Тозиера перед собственным отражением, больше напоминающим нарядного Слендермена. – Иисусе, чувак, – Эдди отходит подальше, но даже так не может объять взглядом вытянутую фигуру целиком, – и кто из нас теперь Спагетти? Ричи вскидывает бровь, оценивающе рассматривая продолговатый силуэт зеркального Эдди. – Зато ты, наконец, стандартного взрослого размера. – У меня средний рост, мудила. – Как скажешь, Тортильони. Ричи был прав, когда говорил, что он пожалеет. Прямиком из комнаты смеха Тозиер тащит его к «Циклону», оставаясь непреклонным даже несмотря на угрозы быть выкинутым из кабинки. Эдди пытается довольствоваться тем, что Ричи выбирает самые не экстремальные горки во всем парке, но вид древних как мир деревянных путей не внушает доверия от слова совсем. К тому же – ну, это горки. – Ну же, Эдс! – Ричи восторженно вскрикивает на очередном повороте, толкая его в плечо. – Оторвись ты от этого гребаного поручня! Эдди открывает глаза лишь на мгновение, чтобы яростно зыркнуть на Тозиера, размахивающего руками в воздухе, и зажмуривается снова. Он взвизгивает, когда чувствует, как Ричи с хохотом хватается за его запястье и тянет вверх. – Не прикасайся, блять, ко мне!.. Уже после, на земле, когда его суматошно бьющееся сердце перестает сжиматься от испуга, а кожу ладоней пощипывает от щедрой порции санитайзера, он прерывает свой двухминутный бойкот, сообщая Ричи, что собирается отойти в уборную. Тот обещает дождаться его в тире, поэтому Эдди со спокойной совестью задерживается у киоска с мороженым, беспечно напевая под нос мотив доносящейся из динамиков песни. Listen baby, ain't no mountain high Ain't no valley low, ain't no river wide enough baby If you need me call me no matter where you are No matter how far… – Хорошего вам свидания, – девушка за кассой подмигивает ему, передавая два рожка, и Каспбрак растерянно смотрит в ответ, после чего улыбается и кивает самому себе. – Спасибо. Работник тира кажется вымотанным, если не изможденным. Когда Эдди подходит к стойке, легонько касаясь плеча сгорбившегося над ружьем Ричи, он вдруг оживляется, подавая ему какие-то нечитаемые сигналы. – Минутку, Спагетти. Я подумываю еще об одной серии, – бубнит Тозиер, и парень в фирменной футболке едва ли не подпрыгивает, отчаянно мотая головой. Слабак, думает Эдди, закусывая усмешку и прочищая горло. – Не называй меня так. И через минутку я начну есть твое мороженое. Просто чтобы ты знал. Ричи вздыхает и откладывает винтовку, выпрямляясь и разминая затекшую шею. – Ладно. Пошли отсюда. Все равно у них все прицелы сбиты, – он берет рожок в одну руку, а освободившуюся холодную ладонь Эдди в другую – так легко и без сомнений, словно это нечто само собой разумеющееся. – Жалко, конечно. Хотел выиграть тебе что-нибудь. Там был прикольный плюшевый шпиц – видел? Он слизывает каплю с вафельной стенки, пачкая нос в пломбире. Глупое сердце Эдди совершает крошечный кульбит перед тем, как забиться чаще. Ты уже выиграл, думает он, стирая каплю прихваченной в киоске салфеткой. – Ага. У нас, кстати, осталось время еще на одну очередь. Куда пойдем? Тозиер задумчиво щурится, поджимая губы, и низко мычит перед тем, как уверено двинуться с места, увлекая Эдди за собой. – Есть идея. И Эдди безропотно подчиняется, улыбаясь в вихрастую макушку, потому что он тоже оказывается прав. Потому что Ричи с воодушевлением разглядывает карусели и горки, дергает его за запястье, чтобы обратить внимание на что-нибудь глупое или смешное, спотыкается о собственные ноги из-за того, что таращится куда-то наверх, дразнит глазеющих на него детей, пока их родители не видят; и этот Ричи так искренен, беззаботен и юн, что у Эдди тяжелеет в груди, а в голове наоборот становится легко и пусто, и хочется только смеяться, смотреть и смеяться, потому что это Ричи, который, кажется, выиграл его гораздо раньше, чем он сам это понял. Cause baby there ain't no mountain high enough, Ain't no valley low enough, Ain't no river wide enough To keep me from getting to you babe… – Здесь… здорово. У Эдди – ком в горле, и он вряд ли смог бы сказать что-то большее. Прямо перед ним, где-то бесконечно далеко внизу – весь парк, и пляж, и океан; целый мир, в котором остаются его страхи, сомнения и бесчисленные причины не быть тем, кем он на самом деле хочет быть. Здесь же, в желтой кабинке «Колеса Чудес», на высоте черт знает скольких ярдов – только он и Ричи. Вдвоем, одновременно, друг с другом, вместе, наедине, тет-а-тет. И на этот раз это действительно свидание. – А еще пиздецки высоко, – Ричи присвистывает, почти прилипая к стеклу и разглядывая снующих во всех направлениях людей. – Отсюда сложно представить, что мы – тоже часть этого муравейника. Каспбрак согласно гудит, тоскливо улыбаясь своему полупрозрачному отражению. Бесконечная синеватая канва неба прошита мелкими росчерками птиц, и он думает, что начинает понимать Стэна. – Кстати, на этом колесе мог случиться мой первый поцелуй, – брякает вдруг Тозиер, и Эдди шокировано таращится на него, скрещивая руки на груди. – То есть у тебя уже было свидание? На этом аттракционе? – он хмурится, но на самом деле не злится – скорее, пытается поддразнить Ричи, забавляясь тому, как вытягивается его лицо. – Ну вот еще. Вообще-то, это была экскурсия. В начале старшей школы. Эдди прикладывает ладонь ко рту, распахивая глаза и снижая голос до шепота. – Черт возьми. Только не говори, что это был Стэнли… – Что?! Нет! – Ричи кривится, высовывая язык. – Я что, похож на какого-то отбитого Ланнистера? – Ну, вы не кровные братья, так что… – Все равно считается. В любом случае… – Тозиер шумно вздыхает, пристыженно опуская взгляд. – Это была девчонка. Из параллельного класса. Он замолкает, и Эдди поджимает губы, чтобы не рассмеяться – не столько от самого факта, сколько от реакции Ричи на него. – Ты же в курсе, что не можешь оборвать историю на этом? – он облокачивается на одну из стенок кабинки, склоняя голову к плечу и слегка щурясь. – Мне необходимо знать, каким образом величайший дамский угодник Балабол упустил свою первую потенциальную добычу. – Очень смешно, – бормочет Ричи, ныряя большими пальцами в карманы джинсов и вскидывая подбородок. – Между прочим, лишился добычи не я. – Продолжай. – Это обязательно? – Ну, знаешь, обычно так поступает тот, кто в принципе начинает о чем-то рассказывать. Тозиер цокает и всплескивает руками, снова оборачиваясь к окну. – Ладно! Пофиг. Это она пыталась поцеловать меня, ясно? Я уже догадывался… был почти уверен в том, что мне нравятся парни. В смысле, только парни. Но в тот момент я не думал об этом. – И что же ее остановило? Ричи молчит – достаточно долго, так что Эдди теряет терпение и легонько пинает его по голени. Он опять вздыхает – а затем: – Я блеванул. – Ты что?.. – Эй, я не виноват! Просто прямо перед «Колесом» мой приятель предложил курнуть травки, и я подумал, что идея отличная. Сам представь: отлететь на высоте… – Только не говори, что согласился на это дерьмо из-за тупого каламбура. – Он не тупой, и – нет, не только. В смысле – мы разбились по кабинкам заранее, по жребию, и мне досталась эта Эшли – зуб даю, она как-то все подстроила, вселенная ведь не может настолько меня ненавидеть… Короче, я понял, что не доживу до конца сраной поездки без подготовки, потому что – чувак, видит бог, я блеванул бы в любом случае, ведь эта девчонка думала, что четвертым битлом был Джим блядский Моррисон… Ричи шумно и возмущенно фыркает, выпуская оставшийся в легких воздух, и Эдди не выдерживает, запрокидывая голову и громко смеясь. Конечно, Балабол не стал бы целоваться с кем-то настолько невежественным, думает он, утирая слезящиеся глаза. Чертов задрот. Наконец, он приходит в себя достаточно для того, чтобы разлепить ресницы и вновь взглянуть на Ричи. Тот смотрит на него в ответ – так, что у Эдди на секунду перехватывает дыхание. – Что? – улыбается он, все еще беззвучно посмеиваясь в кулак. Тозиер моргает, и выражение его лица становится чуть более осмысленным. В следующее мгновение, когда кабина достигает верхней точки, а из росчерков птиц на синеватой канве неба складываются редкие строки морзянки, Ричи мягко опускает ладонь на его шею и целует так, что с губ Эдди срывается тихий звук удивления и удовольствия. – А это за что? – интересуется он, едва ворочая языком, когда Тозиер отстраняется, демонстрируя ярко сверкающие глаза, от вида которых глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце Каспбрака восторженно замирает. – Закрываешь гештальт? – Так точно, Эдс, – усмехается Ричи, звонко чмокая его в лоб. – Всегда знал, что ты сообразительный. – Так уж и всегда, – бубнит Эдди, недовольно морщась и проводя пальцами по чуть влажной коже. – А если бы я тоже не смог назвать имя четвертого битла? – Ну, ты хотя бы горячий, – Тозиер пожимает плечами, и Эдди мычит, опуская голову и пряча румянец. – Но ты же не всерьез, да? Беспокойство Ричи вызывает в нем новую волну смеха, и он прыскает, пытаясь сделать это раздраженно и благополучно проваливаясь. – Шутишь? Кажется, в моей спальне в Дерри до сих пор висит плакат с Харрисоном. Такой, где он кудрявый и с шикарными усами. – Так значит, ты у нас по усам… – Ричи задумчиво щурится, и Эдди обхватывает его скулы, привставая на цыпочки. – Даже, блять, не думай. Смех Тозиера тает на губах Эдди вместе с послевкусием пломбира и краткого, но оттого особо сладкого мгновения свободы. Они проводят последние пятнадцать минут на пляже – как можно дальше от людей и воды, потому что там, ну, чайки. Эдди подставляет лицо солнечным лучам, чувствуя мнимое покалывание на коже, и шевелит босыми ступнями, зарываясь пятками в прогретый песок. Если подумать, у него за всю жизнь было не так много свиданий – он честно пытается вспомнить, когда ходил на последнее, и в памяти всплывает ланч с Дэйвом, оператором с его прошлой работы, случившийся года три назад и закончившийся тем, что этот самый Дэйв попробовал занять у него приличную сумму при условии «альтернативной отработки». Эдди не уверен, что это считается. Эдди, в общем-то, ни в чем не уверен – кроме, разве что, того, что он окончательно превращается в сентиментальную размазню, потому что, как бы клишировано это не звучало, сейчас ему больше всего на свете хочется просто замереть в мгновении. В мгновении, где Ричи, задрав голову, жмурится на солнце и дышит глубоко и ровно, неуловимо улыбаясь и мурлыча себе под нос. В мгновении, где ветер треплет его волосы и полы рубашки, а сам он кажется таким умиротворенным и завершенным, живым, настоящим. Эдди тянется к нему, осторожно снимая очки. Тозиер фыркает, приоткрывая один глаз. – Эй! Я ведь ими даже не пользовался! – Рад знать, что голову тебе еще не напекло, – бубнит Каспбрак, опускаясь на место. – Хотя сидеть с лупой на лице – сомнительное удовольствие. Ричи щурится в ответ, кривовато ухмыляясь, и, пока Эдди протирает стекла носовым платком, наклоняется ближе, оставляя поцелуй на его макушке. Каспбрак улыбается – и в следующий момент слышит чужой гогот. – Педики! Один из проходящих мимо парней поддевает носком кроссовка песок, и тот летит во все стороны, оседая на одежде и коже. Эдди теряется, моргая от неожиданности; под улюлюканье компании он видит, как руки Ричи сжимаются в кулаки, но в итоге тот лишь цокает и оборачивается им вслед. – И этим ртом ты целуешь мать! Он качает головой, но его плечи напряжены и опущены. Эдди приходится взять его за запястье, чтобы заземлить – и заземлиться. На языке горчит от песка и обиды, но он все еще ощущает дрожь в теле Тозиера, поэтому заставляет себя беззаботно хмыкнуть, привлекая его внимание. – Я думал, штуки про мамок остались в прошлом. Ричи долго смотрит на него, будто принимая какое-то решение, после чего криво скалится, вскидывая бровь. – Шутки про мамок – величайшее достояние человечества. Просто оно еще не готово это признать. В стареньком форде Эдди на обратном пути в студию царит тишина. Никто из них не решается включить радио; Каспбрак думает, что это разрушит момент – их момент, в котором они лишены необходимости прятаться и врать. Еще он думает о том, что эта необходимость – естественный защитный механизм в мире, где одним людям не нравятся другие, просто потому что они не похожи на них. Он думает о том, сколько еще раз они встретят подобную реакцию – каждый по отдельности и вместе, – и сколько раз это должно произойти для того, чтобы сами эти слова перестали иметь хоть какой-то смысл и вес. Он думает, что справляется отлично – с багажом в виде отточенной до совершенства рефлексии и полутора лет психотерапии иного ожидать глупо. Но Ричи – Ричи всю дорогу молча пялится в окно, изредка бросая редкие нечитаемые взгляды на Эдди. Эдди понятия не имеет, что у него на уме. И это, если честно, пугает до усрачки. – Дерьмо, – вздыхает Ричи, когда Каспбрак останавливает машину и глушит мотор. – Не хочу выходить отсюда. Это первое, что Тозиер говорит с тех пор, как они покидают пляж, и Эдди думает, что это просто несправедливо – то, как он тоже отчаянно желает остаться с ним здесь, вдвоем, одновременно, друг с другом, вместе, наедине, тет-а-тет. И это пугает его еще больше. – Не боишься опоздать к началу лучшего блока на Радио Неудачников? Ричи смотрит на него с неверием и чем-то, от чего по позвоночнику бегут мурашки. Он усмехается, опуская лицо и качая головой. – До эфира Стэнли еще десять часов. У входной двери, когда ключ в руке Эдди преодолевает половину пути до замка, он вдруг обхватывает его запястье и заставляет развернуться к себе. На губах Ричи – улыбка; кривая и ломаная, она будто осыпается по краям, и Каспбрак решительно ничего не понимает. Ричи говорит: – Эй. Могу я претендовать на последний поцелуй перед тем, как мы снова начнем делать вид, будто терпеть друг друга не можем? На улице безлюдно и томительно тихо. Эдди слышит, как гулко бьется о верхние ребра его глупое сердце. – Рич… ты же знаешь… Ричи закатывает глаза, беспечно проводя рукой по волосам, и дергает плечом. – Да, знаю, Эдс. На твоем месте я бы тоже скрывал, что встречаюсь с кем-то вроде меня. – Что-… Тозиер прерывает его на полуслове, и Эдди не находит в себе сил для сопротивления, даже если все в происходящем кажется ему неправильным. Ричи целует его так же, как на «Колесе Чудес», как в подвале прошлой ночью и в спальне Каспбрака этим утром, как на корабле, как на этом самом блядском крыльце в Рождество; он целует его так, будто не уверен, что поцелует снова, и у Эдди внутри – ставший привычным коктейль из сумасшедшего восторга и едкой вины, но каким-то образом на этот раз все еще хуже, потому что Эдди не справляется. Он почти готов закричать или затащить его обратно в тачку – и именно тогда Ричи наконец отстраняется, подмигивает ему и открывает дверь. – Шоу должно продолжаться. Ключ остается в замке. Связка качается из стороны в сторону, тихо позвякивая – мерный ритмичный звук, крошащийся под напором музыки из усилителей над окном радиорубки. Ричи скрывается в доме. Эдди таращится на чертову связку, как на маятник, загипнотизированный, порабощенный и выпотрошенный, пока амплитуда колебаний не падает до нуля. Ветер вскользь касается его горящего лица. Он шагает внутрь. – Надеюсь, вы не померли от скуки, слушая щебетание наших влюбленных пташек – не в обиду всем остальным птицам, Стэнли, если ты это слышишь – только не бей!.. Эдди минует собравшихся за столом Неудачников, игнорируя их испытующие взгляды и бросая что-то невнятное на ненавязчивое «как прошло?» из уст Бев. Он чувствует себя уставшим, таким резко неимоверно, смертельно уставшим, что все, на что его хватает – рухнуть на кровать и дотянуться до приемника, впуская в комнату голос занявшего место у микрофона Ричи. – … но поскольку с вами снова я, несравненный и всеми любимый Балабол, вы можете быть спокойны: ближайшие три часа сделают ваш день. Эдди думает о том, как много всего он еще не знает о нем. Как много он узнает каждый день. Как яркий и грубо исполненный образ расслаивается, являя куда более сложного и неоднозначного настоящего Ричи. Потому что настоящий Ричи – импульсивный и пугливый, саркастичный и наивный, тщеславный и неуверенный в себе. Настоящий Ричи – бескорыстный эгоист и храбрый трус, он раздражает и выводит из себя – а еще завораживает и покоряет самим фактом своего существования. И Эдди еще только предстоит увидеть и постичь все его грани – или те, что сам Ричи позволит ему увидеть и постичь, – но, черт возьми, никогда в жизни он не желал ничего сильнее, чем этого. Oh my! Feels just like I don't try Looks so good I might die All I know is everybody loves me… Он выключает радио, потому что этот Ричи знаком ему слишком хорошо. Он подходит к проигрывателю и ставит пластинку, которую другой Ричи оставил на его этажерке прошлой ночью. She looks like the real thing, she tastes like the real thing My fake plastic love But I can't help the feeling I could blow through the ceiling If I just turn and run And it wears me out, it wears me out… Глупое сердце Эдди рвется наружу, и он выходит на балкон, цепляясь пальцами за ворот футболки и блуждая невидящим взглядом по задним фасадам соседних домов. Возможно, он и правда не очень хорош во всем, что касается чуткости и эмпатии. Возможно, ему предстоит еще много встреч с мистером Данном перед тем, как он сможет посчитать себя достаточно подкованным в вопросах взаимоотношений с людьми. Но сейчас – сейчас ему кажется, что он понимает Ричи. Что он слышит его через голос Тома Йорка, что он чувствует его внутри себя, что он… с ним. And if I could be who you wanted If I could be who you wanted All the time, all the time… Эдди не нуждался в любви, и она к нему не приходила. А потом пришел Ричи – странный, контрастный, ни на кого не похожий Ричи. Вернее, это Эдди к нему пришел, но какая, к черту, разница? Каспбрак смеется, облокачиваясь о перила и обессиленно жмурясь. Медленно опускающееся солнце кусает его лицо теплом. Он чувствует себя разбитым. Он чувствует себя завершенным.

***

– Какую легенду ты выдумал? На случай, если Бев все же докопается, где мы были. Эдди пожимает плечами, помешивая чай и с любопытством наблюдая за уминающим крекеры Ричи. Тот вопросительно вскидывает брови, поправляя очки. – Не смотри на меня так. Долгие прогулки стимулируют аппетит. – Но не в три часа ночи. – Время – это социальный конструкт, Эдс. И ты не ответил, кстати. – Да ничего я не выдумывал, – вздыхает Каспбрак, потирая веки. – Кажется, сказал что-то про то, что повез тебя на пристань, чтоб связать и скинуть в гребаный океан, но по дороге ты меня отговорил. – Хорошенькое ничего, – Ричи криво ухмыляется и тянется за новым печеньем. Он поворачивается к двойному стеклу, за которым Билл и Стэн завершают ночной эфир. – С другой стороны, звучит все еще правдоподобнее, чем вылазка с целью полюбоваться на птичек. – Да у нас даже биноклей нет. – О том и речь. Капиш? От его фырканья крошки летят во все стороны, и Эдди бы стукнул его чем-нибудь, но вместо этого он почему-то лишь опускает голову и смеется – устало и сломлено. Лицо Ричи вытягивается от удивления; он вытирает рот и подается чуть ближе, но не произносит ни слова, потому что Денбро и Урис выходят из студии, приглушая за собой свет и нарушая идиллическое безмолвие гостиной скрипом ступеней и мягким рокотом удаляющегося разговора. – Это не так. Ричи вздрагивает, когда Эдди выпрямляется, и недоуменно хмурится, снова поддевая очки пальцем. – Что не так?.. – Да все. Все, блять не так, – Каспбрак тихо стонет, накрывая глаза ладонями, потому что все это так глупо, так чертовски глупо. – Мы могли бы соврать про птиц. Потому что мы и правда смотрели на них с колеса – так что это даже не ложь. И в жопу правдоподобность, серьезно – какого черта? – Воу, – Ричи неловко усмехается, выставляя руки в защитном жесте, и как будто сжимается, съеживается на месте. – Нехило тебя задело… – Да, Рич, нехило! Потому что – я не знаю – ты – мы… дерьмо, – Эдди заламывает пальцы и весь подергивается от назревающей где-то внутри тревоги. Тозиер смотрит на него так, будто он вот-вот взорвется, и – черт возьми, может, так и есть. – Ты иногда говоришь такие вещи… в которые не веришь сам. Не хочешь верить – или, по крайней мере, мне так кажется. Будто мы должны соответствовать какому-то сраному шаблону, или чьим-то ожиданиям, или черт знает чему еще, но это… это не так. Это мы – просто мы, без всяких условностей и правил, и только от нас зависит, что мы можем делать, а что нет. Если захотим – пойдем смотреть на ебучих птиц, и, возможно, нам даже понравится, и, возможно, мы даже купим дебильные бинокли и превратимся в бюджетную версию Билла и Стэна. А если не понравится – займемся чем-то еще, ведь… черт возьми, у нас есть столько времени и вариантов, и… И мне кажется, что с тобой я готов перепробовать все, думает Эдди, но не говорит этого вслух, потому что у него заканчивается воздух, и он снова концентрируется на дыхании, пытаясь считать до десяти и неизменно сбиваясь примерно после четырех. «Комнатный диджей» проигрывает что-то тихое и сокровенное, что-то, от чего внутренности Каспбрака связываются тугим узлом. Ричи не отрывает от него взгляда, в котором за растерянностью и беспокойством прячется нечто, что Эдди безумно хочет и вместе с тем боится вытащить наружу. We're not friends, we could be anything If we try to keep those secrets safe No one will find out if it all went wrong; They'll never know what we've been through… – … и я не знаю, прикалывался ты или нет, когда сказал то, что сказал, перед тем, как мы вернулись сюда днем, но – в любом случае, ты не прав. Потому что я хочу встречаться именно с тобой, со всем, что в тебе есть, и это делает меня пиздецки счастливым и пиздецки… гордым, а ты… ты просто конченый идиот, если думаешь иначе. So I could take the back road, But your eyes will lead me straight back home. And if you know me like I know you, You should love me, you should know… И почему это всегда пластинки Бена, думает Эдди – а затем перегибается через стол и целует Ричи прямо в удивленно приоткрытые губы. Он приподнимает очки на лоб, опускает ладони на его скулы и движется медленно, обстоятельно, пока внутренний взор не заволакивает полупрозрачная белая дымка; и именно тогда, когда пальцы Тозиера скользят по его загривку, когда его собственные колени начинают подрагивать, когда Ширан поет что-то о том, что друзьям следует спать в разных кроватях, а не целоваться вот так – именно тогда Ричи вдруг отстраняется, улыбаясь однобоко и слегка пьяно. – Я прикалывался, – говорит он, и взгляд его шальных глаз с расширившимися зрачками блуждает по лицу Эдди, который задыхается от возмущения и отодвигается, почти садясь на стул. – Вот же сраный… Тозиер смеется, удерживая его на полпути и преодолевая образовавшееся расстояние для того, чтобы поцеловать снова – лаконично и почти целомудренно, но так крепко и искренне, что Каспбрак теряется, перемещая руку на широкую грудь напротив и ощущая суматошное биение не своего сердца. И это… Кто-то тихо кашляет со стороны лестницы. Они осоловело моргают перед тем, как посмотреть на нарушителя их спокойствия. – Я… забыл очки в студии, – Стэн неловко потирает шею и перекатывается с пятки на носок, нарочно таращась куда-то в пол и не сдвигаясь с места. – Наверное… заберу завтра. Они молчат – кажется, целую вечность. Губы Эдди почти остывают, когда он проводит по ним языком, сглатывая. – Наверное, – бормочет он. Ричи согласно кивает, отчего его очки соскальзывают обратно на нос. – Да. Завтра. – Ну… спокойной ночи тогда, – хмыкает Урис, хватаясь за перила и переставая гипнотизировать ковер. – И… поздравляю. Он уходит наверх, и Тозиер выпрямляется, подныривая пальцами под линзы и потирая глаза. – Дерьмо, – шепчет он, потерянно глядя на Эдди и кусая нижнюю губу. – Он никому не скажет. Я уверен. Это же Стэнли. Каспбрак, отрешенно уставившись на него в ответ, понимает, что Ричи соврал. Ни черта он не прикалывался, потому что паника на его лице почти осязаема, и Эдди ненавидит это так сильно… И внезапно, со щелчком переключения пластинок, он понимает еще кое-что. – Да… плевать. Пошли спать. Ричи сконфуженно хмурится, но утвердительно мычит, относя кружки в мойку. Эдди остается на месте, пялясь в пустое пространство, и прислушивается к себе. Стэн знает. Теперь Стэн знает – и это не вызывает у него никаких эмоций. Разве что дышать становится чуть легче. Он обязательно подумает об этом. Завтра. Когда Урис заберет свои очки, а Ричи перестанет выглядеть как приговоренный к смертной казни с петлей на шее и шаткой табуреткой под ногами. Завтра.

***

Стэн молчит. На следующий день, в день после, и в тот, что за ним – Стэн молчит, всем своим видом демонстрируя полнейшую незаинтересованность в происходящем. Остальные, кажется, по-прежнему пребывают в неведении: Майк традиционно прерывает их ленивую перепалку за ужином предложением «снять уже, наконец, комнату», Бен и Бев следят, чтобы они не поубивали друг друга до конца вечернего блока, Билл с отеческой снисходительностью качает головой и напоминает об отбое, заставая их за сборкой Лего во время ночного эфира. В остальное время – время, проведенное порознь – Эдди не замечает никакой подозрительной активности, нацеленной на нарушение его душевного равновесия, и – ладно. Кажется, Стэн и правда никому ничего не сказал. Но все же кое-что меняется. Потому что несмотря на то, что Урис молчит, он смотрит. Впервые это происходит в один из завтраков – точнее, в момент его завершения; Ричи убирает пустую тарелку со стола и подходит к окну, зевая и потягиваясь, отчего его футболка слегка задирается, и Эдди залипает на выглядывающие из-за пояса джинсов ямки на его пояснице ровно до того момента, пока не слышит тихий ненавязчивый кашель. Он вздрагивает и оборачивается на Стэна, который смотрит на него, а затем косится на сидящего рядом и увлеченно рассказывающего о последней прочитанной книге Майка. Эдди бросает в жар, и он опускает лицо, с преувеличенным энтузиазмом копошась в остывшем омлете. Боже, неужели так теперь будет всегда, думает он, стискивая вилку в подрагивающих пальцах. Стэн кашляет снова – несколько минут спустя, – когда Ричи треплет волосы Каспбрака, увлекаясь и почти обнимая его на глазах у присоединившегося к ним Билла. Еще раз это случается позже, в студии, когда Эдди слишком долго смеется над особенно нелепой шуткой Тозиера, и тот улыбается в ответ; Эдди даже не уверен, кому из них адресован этот сигнал, но они оба как-то резко сдуваются, и хвала небесам за то, что Бев и Бен в этот момент обсуждают, заслуживает ли последний панчлайн Ричи нажатия красной кнопки, потому что внезапная тишина вызывает куда больше подозрений, чем прерванное веселье. И, честное слово, Каспбрак благодарен Стэну за его заботу и за то, что он негласно взваливает на свои плечи миссию по соблюдению сохранности их маленького секрета, но из-за этого звука – из-за этого приглушенного ненавязчивого кашля – у него вырабатывается что-то вроде нервного тика. Ему кажется, что их маленький секрет становится грязным – теперь, когда он понимает, как часто они с Ричи опасно близко подходят к черте, когда они не могут быть искренними друг с другом при всех в той мере, в которой уже привыкли быть, когда Стэн молчит, но смотрит и кашляет. Эдди ненавидит это так сильно. – Отличный ответ, Бен, – Билл улыбается, придвигаясь к микрофону Уриса и листая ленту твиттера в поисках подходящего вопроса. – Вот этот очень… интерес-сный. Пользователь «Дрянь» – очень самокритич-но – интересуется: «что случилось с Предрассветным путником? Два месяца без его голоса – и я не могу уложить себя спать»… – Скажи, что это не то, о чем я подумал, – стонет Эдди, пряча лицо в сложенных руках, и Бев весело хмыкает, ерзая в кресле. – Боюсь, что именно то, милый. – Пусть читатели сами домыслят… то есть, с-слушатели, – Денбро усмехается, потирая бровь, и задумчиво поджимает губы. – Я и не догадывался, что наш не-совсем-регулярный диджей куда-то… пропал. – И я. Не то чтобы я вообще хоть раз попадал на его эфир – так что надеюсь, что это не какой-нибудь дурацкий розыгрыш, – Бен хмыкает и чуть сдвигает наушники. – Может, он поправил свой режим… – Если чей-то режим не совпадает с твоим – это не значит, что он неправильный, – Ричи морщится и отбивает пять Стэну. – Тут я с Балаболом. – Давайте обойдемся без спора на тему «сна красоты», серьезно, – Майк затыкает уши и горестно возводит глаза к потолку, вздыхая, – у нас уговор на один раз в месяц, и я все еще не отошел от прошлого… – Только ради тебя, Майки, – Беверли обнадеживающе улыбается, легонько хлопая его по спине, и оглядывает остальных. – Но вопрос остается открытым. Куда подевался Путник? Эдди понятия не имеет – и не имел до этого самого момента, – почему Ричи перестал выходить в свои тайные эфиры. Ладно – окей, допустим, последние несколько недель он прекрасно осведомлен о том, где и как именно тот проводит свои ночи; однако внутри него сидит железная уверенность в том, что, если бы Тозиер хотел, он попал бы в студию, даже будучи привязанным к кровати. В любом случае, он знает, кто такой Путник, а еще знает, что из него паршивый лжец, поэтому все, что ему остается – молча и настырно пялиться на микрофон, заламывая пальцы. Его собственная реакция – тот еще кот в мешке; страшно даже мельком посмотреть в сторону Тозиера, и он ненавидит это так сильно, и пауза затягивается, и… Ричи говорит: – Может, он просто нашел то, что искал. Ну, знаете. Дом. У Эдди – оглушительный звон в ушах; его сердце замирает, сокращаясь в болезненных судорогах; он не в силах бороться с собой, и его взгляд, как намагниченный, мечется к Ричи, у которого – желваки на скулах, и раздувающиеся ноздри, и напряженная спина, и подпрыгивающее под столом колено. Стэн пялится на него тоже – на него и на Эдди попеременно – и, кажется, забывает даже покашлять. На его лице медленно вырисовывается осознание, – и именно тогда Тозиер коротко фыркает и взмахивает рукой. – … сказал бы я, будь я Беном. Но я не Бен – я все еще думаю, что тут замешаны шпионы, так что… – Если он вообще существовал – этот Путник, – Хэнском щипает себя за подбородок, и Бев обреченно вздыхает. – Ну, раз нас о нем спрашивают… – Да, но Эффект Манделы никто не отменял! Тем более – ты хоть раз слышала его своими ушами? Марш замолкает, и Бен оборачивается к остальным, вопросительно вскидывая брови. Майк и Билл мотают головами, Ричи дергает плечом, и только Стэн с Эдди таращатся друг на друга – долго и испытующе – после чего Урис улыбается, наклоняясь к микрофону. – Я не видел, чтобы кто-то занимал студию после меня. – А я о чем! – Бен заговорщицки выпучивает глаза, выставляя перед собой ладони – такая вот, мол, мистика. Очевидное, мол, невероятное. – Поверить не могу, что вы умудрились организовать антимасонский клуб на ровном месте, – смеется Майк, – против наших же слушателей!.. Поверить не могу, что вы так легко купились, думает Эдди, все еще глядя на Стэна, который вновь воплощает собой невозмутимость и вежливую отстраненность. Слова Ричи – те самые слова – все еще звучат на периферии его сознания. Он разрывается между неверием, любопытством и страхом. Он так и не сказал ему о том, что знает; он боится говорить теперь, когда между ними установилась связь – невероятная, безумная, странноватая, но такая правильная и жизненно необходимая, – и эта тайна гнетет его, тянет вниз, напоминая о том, что он не до конца честен ни с одним из них. Эдди убеждает себя в неизбежности и неотвратимости признания, принимает решение сделать это – и трусит каждый раз, когда Ричи улыбается, закидывая руку на его плечо, когда целует, наклоняя голову, чтобы не вжиматься оправой очков в скулу, когда нависает над ним, такой открытый, тяжело дышащий, ошеломленный, настоящий. Эдди ненавидит это так сильно. Ему кажется, что выхода нет – но правда в том, что выход был всегда. Даже если сквозь горящий дверной проем. Даже если снаружи – необъятная пустота, и вакуум, и невесомость. – Что ты делаешь сегодня в два часа ночи, Спагетти? До эфира Эдди – три минуты. Ричи заглядывает в студию из гостиной и щурится, закусывая губу. Снова пытаюсь собраться с силами для того, чтобы перестать врать тебе, думает Эдди, вздыхая. – Не знаю… торчу с тобой в гостиной или на кухне? Тозиер усмехается, щелкает пальцами и указывает на него, подмигивая. – Не совсем, но почти. Увидимся в подвале. Ну, перед этим на вечернем эфире, а потом уже там. Да. Подвал. И исчезает. Эдди смотрит на дверной проем, из которого мгновение назад торчала вихрастая макушка. Ему кажется, что он в огне. В час тридцать он заваривает чай и после долгих раздумий наполняет две кружки, хотя Ричи уносится в подвал сразу после окончания вечернего блока, и – ладно, это совсем не вызывает подозрений. На самом деле, Эдди успевает прибраться в и без того чистой комнате и осилить пару глав «High Fidelity» Хорнби, что уже бьет рекорды его продуктивности для данного времени суток, которое он обычно проводит в компании Балабола. Но правда, раздражающая и неотвратимая правда заключается в том, что это не приносит ему никакого удовольствия. Он обнаруживает себя на синем пропахшем едой диване пялящимся на плотно закрытую крайнюю белую дверь, и, честное слово, это просто невыносимо. В час сорок пять Ричи по-прежнему не появляется. Эдди дочитывает до предпоследней главы и с пустой яростью захлопывает книгу, потому что понимает, что начинает видеть Ричи во всех персонажах. В Лоре, в Барри, в Робе – особенно в Робе, черт бы побрал этого эгоцентричного циничного ублюдка с его непобедимой извращенной харизмой. Ричи – в подвале; Ричи – в романе; Ричи – в голове Эдди. Невыносимо. В час пятьдесят он выливает остывший чай из второй кружки в раковину. В час пятьдесят пять он возвращается на кухню, чтобы вымыть кружку. Все же, наверное, заставлять Ричи делать это будет не очень справедливо – и тем не менее, Эдди упрямо хмурится, с излишней тщательностью выдраивая внутренности керамической жертвы его нервного возбуждения. В час пятьдесят восемь он выходит из дома. Без какой-либо причины. Просто это кажется правильным – ну, точно более правильным, чем вторжение в гребаный подвал и демонстрация своей нетерпеливости. Эдди вдыхает ночную прохладу и смотрит на розовые кусты у дома через дорогу. Они вновь цветут. Они пережили зиму. В два ноль две Эдди переминается с ноги на ногу у крайней белой двери. Он хочет выждать еще три минуты – исключительно для ровности опоздания – и мысленно бьет себя по лицу, потому что в этом его проблема. В том, что он стоит и занимается черти чем вместо того, чтобы сделать то, чего ему действительно хочется. Он бросает взгляд на Стэна, склонившегося над новым романом, – и Стэн смотрит в ответ, улыбаясь краешком губ. К черту. Эдди замирает на лестнице, закрывая дверь и давая глазам привыкнуть к темноте. Где-то внизу, у первой ступени, дрожит и колышется рваная клякса света. Он слышит голос Ричи: – Ты не перестаешь меня удивлять, Спагетти, – и смешок – нервный такой, скрипящий, – я ждал тебя через три минуты. – Я могу уйти, – отвечает он, тут же прикусывая язык. Идиот. Ни черта ты не можешь. – Можешь. Всегда можешь. Но я был бы рад, если бы ты спустился. И Эдди спускается. Тумба, стремянка, свободные места на полках стеллажей и книжного шкафа, часть пола, даже крохотные подоконники под потолком – все уставлено зажженными свечами разных цветов и калибров. В руках Ричи – радиоприемник из комнаты Эдди. – Я тут… позаимствовал на денек. Если ты не против, – Тозиер дергает плечом, перебивая вещающего Стэна и, будто в качестве извинений, слегка прибавляя звук. – Ну… он, вроде как, твой, – Эдди неопределенно машет рукой в сторону фотографий – конкретно той, что с Урисом. Ричи тихо усмехается, ласково оглаживая шершавый бурый корпус, испещренный мелкими трещинками. – Неправда, – говорит он, поднимая взгляд и задумчиво хмыкая. – Он твой. Ричи ставит приемник на одну из железных ступенек, потеснив часть свечей. Их пламя обиженно колышется, заставляя тени вздрогнуть. Эдди ежится. – Так у нас типа… сеанс жертвоприношения? – Нет, но станет им, если ты не перестанешь тупить, – Тозиер фыркает, сжимая челюсти, и сдавливает переносицу перед тем, как решительно выпрямиться. – Это свидание. В смысле – мы, вроде как, решили не испытывать судьбу и не повторять прошлый перформанс перед остальными, отказавшись от идеи выбираться куда-то вместе. И – не знаю – может, тебя все устраивает и так, но я вдруг вспомнил, как ты сказал, что для свиданий совсем не обязательно выходить из дома, и подумал… короче, вот. Он разводит руками – полюбуйся, мол, до чего ты меня довел. Вот такая я, мол, сентиментальная размазня. Глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце Эдди не справляется. Он не знает, что отображается на его лице – Ричи смотрит на него со страхом и беспокойством, так что ему приходится прикрыть рот ладонью и изобразить кашель, чтобы тот не увидел, как подергиваются уголки его губ. Ему хочется смеяться и плакать одновременно, потому что Ричи додумался сделать для него что-то подобное – и потому что Ричи додумался сделать для него что-то подобное. – Я не… если это перебор – можем быстро все потушить, – Тозиер хватается за ближайшую свечу, и Эдди видит, как трясутся его руки. Он останавливает его, не позволяя задуть фитиль, и их пальцы невольно переплетаются на скользком ненадежном восковом бруске. – Не надо. Это… это полный кошмар. Я в восторге. Эдди кивает головой как китайский болванчик, не находя в себе сил на то, чтобы прекратить. Он все же смеется – растерянно и неверяще, – и Ричи с облегчением улыбается в ответ, возвращая свечу на место. – Хорошо. Потому что – ну, мы бы заебались. – О, мы все равно заебемся. Когда все это… закончится. – Дерьмо. Об этом я не подумал, – Тозиер сконфуженно чешет в затылке, вопросительно вскидывая брови, – а может… – Нет, даже не пытайся. Мы не оставим их гореть до утра, – Эдди закатывает глаза, и его взгляд невольно падает на приемник. – Кстати, почему… Зачем это? У тебя ведь есть проигрыватель. Ричи ухмыляется – лукаво так, самодовольно – и поправляя очки. – Есть. А еще у меня есть Стэн. И я подумал, что он тоже мог бы быть полезен… не только своим кашлем. Каспбрак невольно усмехается, по-прежнему ничего не понимая. Они замолкают – буквально на секунду – и слышат голос Уриса. – … глава, к которой мы вернемся после небольшой музыкальной паузы. Которая, к слову не совсем обычная… возможно, потому что эту композицию мне порекомендовал один друг. Она о близости, искренности и любви. Надеюсь, ее услышат те, кому это нужно… сейчас. Передаю микрофон маэстро… Эдди узнает ее сразу. Его глупое сердце бьется так неистово и сладко-тревожно, что ему становится страшно. Он рассеянно следит за рукой Тозиера, которая тянется к радио, прибавляя звук, а затем – к нему, раскрытой и чуть подрагивающей ладонью вверх. – Ну что, Эдс, – Ричи коротко смеется – немного нервно и шатко, – не откажешь мне в удовольствии? Он уже видел все это – видел Ричи в такой же позе, только обращался тот к Стэну и выглядел куда увереннее. Возможно, потому что это было не по-настоящему. Глаза Ричи сверкают. В них – все незаданные вопросы. В них – все необходимые ему ответы. В них – отражение завороженного и покоренного Эдди. Он моргает и соединяет их ладони, подходя вплотную и стараясь выровнять ставшее поверхностным дыхание. Боже, неужели так теперь будет всегда, думает он, стискивая пальцы Тозиера – должно быть, слишком сильно, но тот не жалуется, устраивая свободную руку на его талии и преодолевая последние дюймы между их телами. От него пахнет пылью, воском и Домом. Эдди опускает веки, наслаждаясь этим ароматом, запоминая его, позволяя ему наполнить свои легкие полностью, – а затем опускает голову на широкое плечо, подчиняясь проникновенному голосу Пола Анки. Put your head on my shoulder, Hold me in your arms, baby, Squeeze me oh-so-tight, show me That you love me too… Ричи расслабляется только ко второму куплету. Эдди чувствует это своей ладонью, покоящейся на его спине, и улыбается в узорчатую фланель очередной рубашки с дурацким рисунком из нецензурных выражений. Тишину между ними нарушает тихий смешок, от которого грудь Тозиера дергается, – и сердце Эдди, как безумное, суматошно отбивает ответную дробь о его ребра. – Подумать только… наш первый танец. Звучит и правда нелепо. Забавно даже. Но Каспбрак думает не об этом. Сейчас, когда лицо Ричи озарено теплым светом пары сотен свечей, когда они медленно качаются посреди всего этого христианского хаоса, совсем не по-христиански сжимая друг друга в объятиях, он думает о том, что этот момент идеален. Он думает о том, что идеальнее момента не представится никогда. Он открывает рот, заранее зная, что голос подведет его, но не разрешая себе отступить. Не в этот раз. – Точнее, первый, который считается.** Шея Ричи покрывается мурашками. Возможно, от его рваного выдоха. Возможно, потому что он понимает. People say that love's a game A game you just can't win… – Значит, ты слышал тот эфир, – после долгой паузы хрипит Тозиер, неосознанно усиливая хватку на талии Эдди. – Значит, ты знаешь, что Путник – это я. Каспбрак льнет ближе. Он хочет врасти в Ричи, чтобы тот не смог оттолкнуть его, когда окончательно все осмыслит и примет единственно верное решение. – Знаю, – шепчет Эдди в его плечо, жмурясь и сглатывая вязкую горькую слюну. – С тех пор? Или раньше? – Наверняка – с тех пор. Но мне кажется… кажется, я всегда знал. Ричи негромко хмыкает, прислоняясь подбородком к виску Каспбрака. Он думает – он явно о чем-то думает, но его пальцы выписывают спирали на пояснице Эдди, и тот морщится от болезненной судорогой прошибающей внутренности надежды. Тозиер не спрашивает ни о чем. Возможно, потому что спрашивать, в общем-то, не о чем. Возможно, потому что догадывается обо всем сам. Он говорит: – Спасибо, что сказал. И Эдди вжимается носом в ямку над его ключицей, задавливая там всхлип облегчения и сдавливая Ричи так сильно, что тот сипло смеется, накрывая ладонями его лопатки. – Прости, что не сделал этого раньше. – Спасибо, что не сделал этого раньше. Я, знаешь ли, пожилой человек. А еще не такой восприимчивый в стрессовых ситуациях. И, хотя он не произносит этого вслух, Эдди его понимает. Потому что здесь, сейчас, в этот самый идеальный момент, он забывает о том, что это всего лишь момент. Он расслабляется, растворяется и теряет ощущение времени; это – апогей спокойствия и гармонии всей его гребаной жизни – или, по крайней мере, того ее отрезка, что он может охватить собственной памятью. Это то, что он испытывает только с Ричи. Это то, что делает их ими. И это то, почему он должен перестать думать. Это то, почему он должен перестать сомневаться – в себе, в реакции Ричи, в них и в том, как долго они будут этими ими. В том, насколько это слишком хорошо и в том, насколько это статистически невозможно. Как нечто столь прекрасное вообще может быть статистически невозможным? – То, что ты сказал там, в студии… про возможную причину пропажи Путника, – Эдди сглатывает и отстраняется – ровно настолько, чтобы заглянуть Тозиеру в лицо, – это правда? Ричи улыбается, чуть щуря глаза – один больше другого, – и склоняет голову к плечу, фыркая. – Не. Просто мой войс-чейнджер пал жертвой мартовского потопа. Эдди опускает веки, потому что – честное слово, он просто невыносим. – Ага. А ты почему-то решил забить и не покупать новый, – он кивает и хмыкает, щипая Ричи за бицепс через ткань рубашки. – Я понял. И притворимся, что поверил. Тозиер хмурится, после чего гортанно стонет, горестно возводя очи к небу и как будто сдуваясь. – Ладно, ладно, Иисусе… иногда мне кажется, что ты знаешь меня лучше, чем… – он не заканчивает, вздыхая и оборачиваясь к стремянке, потому что песня заканчивается, и в эфир вновь выходит Стэн – но они по-прежнему качаются посреди комнаты, и, кажется, никого из них это не заботит. – Маскиратор и правда утонул. Просто… все это… Он замолкает и жмурится. В линзах его очков пляшут блики огоньков свеч. – Эти эфиры. Путник. Это… это было что-то вроде дневника для нытья. Или даже нет – скорее, это был способ выпустить пар. Извращенный такой, жалкий, но все-таки. Ну, знаешь, нормальные люди ходят, там, в зал, грушу поколотить, или едут в лес поорать… – Но ты не выходишь из дома. – Но я не выхожу из дома. Не выходил. Не хотел выходить… до тебя, – он дергает плечом – ничего мол, такого – и Эдди сглатывает. – Ну а потом… потом потребность пропала. – То есть как? Ты не… тебе больше не нужно выпускать пар? – Ну, да, ведь теперь, с регулярным сексом… ауч! – Тозиер смеется, потирая плечо и обхватывая кулак Эдди, чтобы звонко поцеловать его костяшки. – Ладно-ладно, не заводись. Это… не то чтобы мне больше не хотелось кричать. Но теперь кричать хочется… о другом. И это – это был бы уже не тот Путник. И я… сомневаюсь, что новый Путник понравился бы людям так же, как старый. Он улыбается, но его лоб разрезает складка – беспокойная такая, почти горестная. Словно он и правда готов похоронить часть себя только из-за того, что какая-то обезличенная толпа может ее не принять. Эдди ненавидит это так сильно. – Послушай меня… пожалуйста, – он обхватывает лицо Ричи ладонями, устанавливая зрительный контакт. Глаза Тозиера поблескивают, и он порывается отвернуться, но Эдди не позволяет, проводя большими пальцами по темным кругам под нижними веками. – Послушай. То, что подумают люди, не имеет никакого значения. То, как они отнесутся к вернувшемуся Путнику – тоже. Единственное, что по-настоящему важно – это то, что ты гребаный Ричи Балабол, редкостный мудила, которому на всех насрать, и ты же – его полная противоположность. И это правильно, здорово, замечательно. Ты замечательный, то есть – весь ты. Каждая твоя сторона. И я… я правда имею это в виду. Тозиер хмурится, смаргивая влажную пелену, и сердито шмыгает носом. – Поосторожнее с такими заявлениями. А то еще решу, будто ты на меня запал. Эдди пялится на него, размышляя, послышалось ему или нет, а затем прыскает, качая головой и прикрывая глаза руками. – Ты… такой долбоеб. – Зато замечательный! – скалится Ричи, довольно выпячивая грудь. Действительно, думает Эдди, после чего привстает на носки и целует его улыбку. Их второе свидание так не похоже на первое, но каким-то образом и оно оказывается идеальным – во всей своей неловкости, нелепости, сумасбродности и искренности. В том, как Тозиер после двух бокалов вина дважды чуть не опрокидывает алтарь в виде стремянки, почти устраивая пожар, и в том, как они в конце концов тратят больше часа на то, чтобы затушить все свечи, потому что в какой-то момент Ричи становится скучно, и он, возомнив себя Дикаприо, начинает сбивчиво и неточно цитировать монолог Ромео, развалившись посреди огарков – а Эдди смеется, глядя на него сверху вниз и перебирая разметавшиеся по ковру темные пряди волос. Это свидание оказывается идеальным, и, возможно, дело именно в Ричи – в Ричи и в его гранях, каждая из которых завораживает и покоряет Эдди. И Эдди перестает бороться; он принимает собственную сентиментальность с распростертыми объятиями и просто позволяет себе. Быть, любить, наслаждаться и узнавать. Все эти мелочи – неочевидные, но такие яркие, если о них задуматься. Например, то, что у Ричи нет любимой позы для сна, и даже если обычно он засыпает, прижавшись к Эдди со спины, то под утро зачастую сам становится маленькой ложкой, или растекается по кровати, погребая под своим весом тяжело пыхтящего Каспбрака, или – не слишком часто, но все же – съеживается и цепляется за простыни, и тогда Эдди льнет к нему, укутывая обоих в их одеяло, и невесомо целует куда-то в шею, пока тот не начинает дышать ровнее и глубже. Другая мелочь – его тактильность и то, как Эдди подозрительно быстро привыкает к тому, что, несмотря на постоянное присутствие кого-то из Неудачников, несмотря на Стэна и его кашель, Ричи находит время и возможность для того, чтобы коснуться его. Будь то тычок в плечо, или короткое объятие за шею, или хлопок по спине, или нарушение целостности его прически – Тозиер делает это, и Эдди отвечает тем же, потому что ему тоже это нравится, и потому что это – его неловкая и неумелая попытка заявить о своей привязанности. Может, ему все же тринадцать – где-то глубоко в душе, – хотя еще пару лет назад он чувствовал себя на все сорок. Ну и плевать. Потому что это Ричи, и если с Ричи он превращается в подростка – значит, так тому и быть. Но, пожалуй, любимая из всех мелочей – то, как Тозиер ведет себя наедине с ним и в компании друзей. Потому что это – краеугольный камень его сомнений и переживаний, оплот его «статистически невозможно» и «слишком хорошо». И правда в том, что ничего не меняется. Ричи все еще более открытый и уязвимый, когда их только двое – но так было всегда. До чертового катера, до потопа в подвале, до поездки в Дерри, кажется, даже до рождественской вечеринки. Так было всегда, потому что это всегда были они. И взгляды Ричи через стол за ужином, мимолетные внутренние шутки в вечерних эфирах, бесконечные разговоры обо всем на свете, бредовые идеи, на которые не соглашается никто кроме Эдди, но главное – полное отсутствие реакции на все это кого-то из Неудачников, заставляют Каспбрака прозреть. Они остаются собой. Он остается собой. И Ричи – о, Ричи никогда не был настолько Ричи. И в то же время… меняется все. Потому что теперь между ними не остается барьеров в виде неуверенности, страха или упрямства. Потому что теперь Эдди может делать то, о чем просит его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце. Он поддается ему и на этот раз, лениво касаясь губами ключицы Тозиера. Его тело ватное, расслабленное и удовлетворенное. Веки кажутся тяжелыми, почти неподъемными – но Каспбрак помнит, что им еще предстоит путь наверх, в его спальню, и смаргивает сонливость, очерчивая взглядом профиль уставившегося в потолок Ричи. – Хэй, Эдс, – хрипло начинает тот, поворачиваясь и кривовато улыбаясь после вопросительного мычания, – ты всегда хотел стать телеведущим? Эдди вздыхает. Очевидно, рано или поздно этот вопрос должен был прозвучать – но это не делает его менее неожиданным или… сложным. Не потому что у него нет ответа, но потому что это не тот ответ, которым можно было бы гордиться. – В детстве я хотел стать врачом. Хирургом, если быть точным. Мне казалось, что они реально помогают людям – плюс, им вряд ли приходится иметь дело с ипохондриками… – Каспбрак фыркает, когда Тозиер чуть сжимает его плечо. – В любом случае, не сложилось. В смысле, с химией и биологией у меня все было в порядке, но мама не поддерживала моего энтузиазма – мол, такой стресс, такая ответственность, такой риск… Как-то она подсунула мне программу вступительных испытаний одного из медицинских колледжей вкупе со статистикой поступлений, и… я сдрейфил. Решил, что не справлюсь. Что не стоит даже пытаться. – Дерьмово. Так значит, это она хотела сделать из тебя звезду? – Вот еще, – он цокает языком, чуть поворачивая лицо, чтобы взглянуть на Ричи. – Она хотела, чтобы я получил надежную специальность, которая смогла бы меня кормить. Типа бухгалтера или банкира… – Или аналитика рисков? – подмигивает Тозиер. – Или аналитика рисков. Но это… не знаю. Было тошно от одной мысли, – Каспбрак растерянно смеется, снова укладывая голову на грудь Ричи. Тот мягко ерошит его волосы, и Эдди жмурится, закусывая губу. – Кажется, в тот момент жизни я настолько сильно ненавидел нас обоих, что решил поступить назло всем. Так я и стал ведущим. Откуда-то сверху задумчиво хмыкают. Пальцы Тозиера массируют кожу его головы, и это… приятно. Замечательно, на самом деле. – Но это не сделало тебя… типа, счастливым. Ричи не спрашивает – но Эдди все равно отвечает. Просто чтобы тот понял. – Я и не ждал этого, но – эй, поначалу мне даже нравилось! И да, позже я умудрился вляпаться в некоторое дерьмо, но это… неважно. Сейчас это не имеет значения. То есть – сейчас я, типа, счастлив, потому что, пусть и через дерьмо, но эта дорога привела меня сюда. Сердце Ричи начинает биться чуть быстрее. А может, ему только кажется. – В мою кровать? Разумеется. Эдди усмехается и щипает его за бок. – Заткнись, Рич. Сердце Ричи пропускает удар. И на этот раз абсолютно точно взаправду. Улыбка Эдди становится шире, когда он придвигается ближе и рвано вздыхает, испытывая неожиданное волнение, отдающее дрожью в кончиках пальцев. Он пробует снова. – Слушай, Рич… И – да. Это оно. Каспбрак опять поворачивает голову, даже в относительной темноте подвала умудряясь разглядеть пунцовое лицо Тозиера, который таращится куда-то вверх, прерывисто дыша через нос. – Что? – сипло выдает он, и Эдди на физическом уровне ощущает желание как-то прокомментировать свое завораживающее и покоряющее открытие. Потому что это то, что сделал бы на его месте сам Ричи. Но он – не Ричи, и он не делает этого. Он лишь оставляет осторожный поцелуй там, где гулко стучит его сердце, приподнимаясь на локтях и возвращаясь на успевшую остыть подушку. – А ты никогда не хотел вернуться в стендап? Тозиер смотрит на него – с удивлением и благодарностью, – после чего растерянно хмурится, невесомо водя пальцами по плечу Эдди. – Не с концами. Я… правда иногда скучаю по этому. По возможности нести всякую чушь… – Будто это не то, чем ты занимаешься здесь. – Эдс, когда я говорю о всякой чуши – я имею в виду всякую чушь. Включая ту, за которую меня могли бы уволить отсюда нахрен, – он хмыкает, нажимая на кончик его носа, и вздыхает. – Да, это… действительно что-то особенное. И отдача – все же, там она другая. Моментальная и не… обезличенная, что ли. Но я люблю радио. Я люблю это ощущение господства и разумной вседозволенности, люблю свою коллекцию винила и стебаться над коллекцией винила Бена, люблю свой эфир – наши эфиры, все эфиры. Люблю Неудачников, черт бы их побрал. Ричи смеется, опуская веки, и тихо гудит, кивая самому себе. – Да. Это больше, чем просто работа. И я бы не смог от нее отказаться. К тому же, я все еще помню, над каким шлаком смеялась публика на одном из моих последних стендапов. Помню, как произносил этот шлак, мечтая убить его авторов и убиться следом. Помню сладкий вкус разочарования… – Но это было больше пяти лет назад. Публика, скорее всего, изменилась. Ты изменился. И ты… ты мог бы попробовать снова. Если правда этого хочешь. Он смотрит на Эдди долгим нечитаемым взглядом. Его челюсти сжимаются – а затем расслабляются, выпуская наружу робкое «ох». – Вообще я… писал кое-что. Ну так. Пописывал, – Ричи морщится, сдавливая переносицу пальцами, и оставляет ладонь на лице, прикрывая глаза. – Там все сыро и ужасно. Не знаю, зачем я тебе об этом сказал. Забудь. Глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце Эдди сжимается от нежности и вдохновленной гордости. Он даже не уверен, чем это вызвано – откровенностью Ричи, его смущением или тем, что это он. Просто он. Эдди, кажется, пропал так давно, что сама мысль о попытке спастись сейчас кажется чем-то невозможным. Не то чтобы он на самом деле этого хотел. – Я могу забыть, – негромко бормочет он, а затем наклоняется и прижимается губами к подрагивающим бледным пальцам, – или могу послушать. Когда-нибудь. Когда ты… когда текст будет готов. И если ты будешь этого хотеть. Тозиер шумно выдыхает, убирая руку и разлепляя ресницы. У него зрачки размером с пенни, и он таращится на Эдди, как на диковинную галлюцинацию. Эдди хочется смеяться, и он закусывает щеку, чтобы сдержаться. – Хорошо, – говорит Ричи, усмехаясь и дергая плечом. – То есть, может быть. Посмотрим. – Посмотрим… – соглашается Каспбрак, скользя ладонью по его груди, – Рич. Его сердце спотыкается вслед за сердцем Ричи. Тот скептически поджимает губы, но молчит, явно борясь с улыбкой. У Эдди внутри – тепло и замечательно. Снаружи, в объятиях Ричи, так же. Слишком правильно для того, чтобы быть статистически невозможным. В конце концов, он ведь так и не стал аналитиком рисков. А значит, имеет право игнорировать существование одной бесполезной науки… верно?

***

– … вопрос в том, что именно считать отправной точкой для Queen: момент начала их совместной деятельности под новым названием или присоединение Дикона как последнего постоянного участника… – Бла-бла-бла, а давай еще поспорим, что было раньше – курица или яйцо, – Ричи фыркает, когда Эдди пинает его под столом. – Сойдемся на том, что в этом году мы отмечаем пятидесятилетие – а это значит?.. Каспбрак вздыхает, обреченно качая головой. Не потому что он против, или что-то в этом духе. Скорее по привычке. – Каждый день может быть днем Queen? – И никто не имеет права нам возразить! Ричи вытягивает ладонь, подмигивая и усмехаясь. Эдди опускает веки и сдается, отбивая ему пять. Его глупое сердце трепещет от этого простого жеста, такого привычного и естественного, и одновременно с тем одного из немногих, что они могут позволить себе в дневное время без риска раскрытия их секрета. Эдди устал от этого. Эдди больше не видит в этом смысла. Эдди ненавидит это так сильно. Эдди косится в сторону гостиной, и у него вдруг пересыхает в горле. Видимо, он чем-то выдает себя, потому что Ричи выпрямляется и разворачивается, глядя на Майка, прижавшегося к двойному стеклу с обратной стороны. В глазах Хэнлона – растерянность и плохо скрытая паника. В его руке – черный блокнот Билла с торопливо нацарапанным крупным «МИСТЕР СКАЙЛАЙТ У ВОРОТ».*** – Какой, к черту, мистер Скайлайт? – бормочет Эдди, отключая микрофон и с беспокойством следя за тем, как на скулах Тозиера оживают желваки. Тот оглядывается, опасно щурясь, и выплевывает сквозь зубы: – Бауэрс. Они пялятся друг на друга всего пару секунд, но даже это – слишком много для Радио, которое никогда не замолкает. Ричи приходит в себя первым. Он придвигается к столу и хватает кассету, растягивая губы в дежурной ухмылке. – Думаю, вместо того, чтобы рассуждать обо всякой формальной фигне, мы можем позволить нашим слушателям насладиться лучшим из творчества виновников торжества. Что скажешь, Спагетти? Эдди подбирается и включает микрофон, зажимая подрагивающие ладони между коленями. – Я скажу не называть меня так. – Прости, Эдс, какие-то помехи в эфире – но ты, вроде, кивнул, так что сочту это за согласие. Прошу любить и жаловать первый сборник авторства вашего покорного слуги. Наслаждайтесь! Is this the real life? Is this just fantasy?.. – Какого черта здесь происходит? – почти рычит Тозиер, широкими шагами пересекая комнату по направлению к кухонном окну, у которого теснятся остальные Неудачники. О нет, думает Эдди, глядя на побледневшего Билла и хватаясь за спинку стула. Дело дрянь. – Дело дрянь, – Денбро закрывает лицо, шумно выдыхая в плотно сомкнутые ладони. – Пока не знаю, поч-чему, но уверен… – Как насчет узнать? – Ричи скалится и дергается ко входной двери, но Майк успевает схватить его за локоть, разворачивая к себе. – Бро, не кипятись. Нам лучше составить… какой-нибудь план, или типа того. Мы же не можем просто взять и выйти… – Почему нет? – Бев подходит ближе, останавливаясь за спиной Тозиера и вопросительно взирая то на Бена, то на Стэна, то на Эдди. – Только не говорите, что меня одну подмывает наконец познакомиться с главным персонажем местных легенд… – Ты не понимаешь, о чем говоришь, – шипит Хэнлон. Его ноздри раздуваются от напряжения, и он явно переживает сильнее, чем хочет показать. – Это не человек – чистое зло. Пронырливый, непредсказуемый, себе на уме… – Я думал, мы говорим о Бауэрсе, а не об Эдсе. – Ну спасибо, придурок. Эдди отвешивает Ричи подзатыльник, чуть привстав на мыски ботинок. Ричи видит это – и вдруг мягко улыбается, поправляя очки. На мгновение – на одно бесконечно долгое мгновение – из головы Каспбрака вылетает абсолютно все, кроме желания поцеловать его поганый рот, и страх, вызванный интенсивностью этого порыва, отрезвляет его, заставляя отвернуться и взглянуть на Бена. – Не то чтобы Ричи был прав… но это действительно звучит не так уж пугающе, – Хэнском пожимает плечами, облокачиваясь на дверной косяк. Майк потерянно и разочарованно взмахивает руками, начиная наматывать круги по кухне. – Ты не осознаешь последствий. Вы все не осознаете. Билл, Ричи – вы же помните его! Помните, насколько он… отвратителен. Насколько он мелочен и мстителен, на что он вообще способен. Я не – я не могу поверить, что это вас не останавливает!.. – На что он способен? На жалкие угрозы в твиттере? Хотя – знаешь, ты прав, – Ричи задумчиво чешет подбородок и, когда Хэнлон оборачивается к нему с надеждой во взгляде, ухмыляется. – Пусть Билли решает. В конце концов, он тут главный. Словно по сигналу, все смотрят на Денбро, который все это время смотрит в окно. Возможно, на Бауэрса. Возможно, на розовые кусты у дома напротив. Эдди напуган – но в этом он, разумеется, ни за что не признается. Как и в том, что еще сильнее он заинтригован. Он чувствует необоснованный всплеск адреналина, начиная рвано притоптывать ногой – двести-слеш-двести сорок ударов в минуту. Билл по-прежнему глядит на улицу, но его плечи расправляются и напрягаются, когда он говорит: – К черту, Майки. Пора прогнать нез-званных гостей. – Это мой парень! – Ричи довольно щерится, вскидывая кулак под одобрительные выкрики Бена и Бев. – Стэнли, ты с нами? Урис, до этого следящий за разговором со стороны, тяжело вздыхает, будто расстроенный самим фактом своего обнаружения. Он закусывает губу, хмурится и ерошит волосы. – Мне не нравится эта идея. Очень сильно не нравится. Но… да. Я в деле. Он неловко улыбается, когда Тозиер обхватывает его за шею, увлекая к двери. – Отлично. Пора уделать этого ёбаного клоуна. После короткого щелчка прихожая наполняется светом клонящегося к горизонту солнца. В гуле сливающихся голосов выделяется один – чистый, вкрадчивый, подстрекающий: I see a little silhouetto of a man… Эдди переступает порог, становясь бок о бок с остальными Неудачниками на крыльце – и тогда видит их. Бауэрс – Эдди предполагает, что это именно он, по тому, как тот скалится, переводя взгляд с одного на другого – стоит у подножья лестницы, притоптывая от нетерпения. На нем дорогие лакированные туфли, а еще темно-синий костюм со стрелками на брюках. Он похож на какого-нибудь банковского клерка, если не брать во внимание ярко оранжевую каску на голове. За ним, на тротуаре, высится две фигуры, напоминающие на разнокалиберных клонов самого Бауэрса. Правда, в отличие от него они не улыбаются. Скорее, выглядят так, будто не знают, что от них требуется, но пытаются всячески это скрыть. – Сколько лет, сколько зим, – тянет Генри, и его фальшивая улыбка становится еще шире и еще фальшивее. – Не знаю, как вы, а я соскучился! Возможно, дело в первом впечатлении, возможно, в заочно сложившемся мнении, а может и вовсе в том, насколько он научился чувствовать своих друзей – так или иначе, Каспбрак начинает понимать, о чем говорил Майк: он видит эту легендарную личность впервые в жизни, но уже хочет врезать по его сраной каске. – Нахуя ты вырядился как ебучий прораб? – Ричи скрещивает руки на груди, невольно подаваясь вперед. – Боишься, что голову напечет? Генри теряется, зачем-то хватаясь за каску и придерживая ее на затылке. – Твои шутки все такие же несмешные, а рот все такой же помойный. – А ты все такой же скучный урод, – Тозиер зевает в кулак, и Эдди видит, как Бауэрс скрипит зубами, порываясь шагнуть ближе. Именно в этот момент Билл встает перед ними, спускаясь сразу на две ступени. – Не з-знаю, за чем ты пришел, но луч-чше бы тебе п-проваливать. – О, – Генри щерится, оглядываясь на своих хихикающих прихвостней, и умиленно складывает ладони на сердце. – Вы только п-п-посмотрите н-н-на н-н-него. Доблестный Уильям Денбро, защитник об-б-биженных и ущ-щ-щемленных. Много книжек написал за четыре года, м? – Не т-твое… – Впрочем, какая разница. Их бы все равно никто не стал покупать, узнав о к-к-к-красноречии автора. – Ублюдок, – шипит Стэн, вздрагивая всем телом. Эдди касается его плеча, удерживая на месте. Его кишки будто связываются в узел – неприятный, тяжелый, холодный. Ему кажется, что вскоре кому-то придется удерживать его самого. – Ты слишком много болтаешь, – Майк спускается к Биллу, становясь рядом с ним и невольно сжимая пальцы в кулаки за спиной. – Переходи к делу – если оно у тебя, конечно, есть. – О! Майки! – Бауэрс вновь улыбается – почти искренне, но не менее мерзко. – Милый, милый Майки. Не устал быть на вторых ролях? Или – постой – только не говори, что тебя все еще держат за чернорабочего… – Ну все. Ты допизделся. Ричи срывается вниз, и Бен со Стэном успевают нагнать его лишь на тротуаре. Они цепляются за его предплечья, и Тозиер почти рычит – но это явно пугает Бауэрса, который вместе со своими дружками отступает к середине проезжей части. – Полегче, Балабол, – смеется он, выставляя руки в примирительном жесте. – До тебя я тоже доберусь. Ты ведь мой любимчик – не забыл? – Твоя мамаша с утра напомнила, – выплевывает Ричи, выпрямляясь и стряхивая с себя руки друзей. Эдди подходит ближе, но не вмешивается. Только надеется, что тот почувствует. Что это поможет ему справиться… с чем-нибудь. С чем угодно. – Ты и правда не изменился. Наверное, все так же несешь полнейшую чушь до посинения, – Бауэрс подпрыгивает и морщится, отступая к дому с розовыми кустами и пропуская просигналившую машину. – Ну ничего. Недолго осталось. – Какого хуя это значит? Майк шагает к кромке тротуара. Ему приходится повысить голос для того, чтобы быть услышанным. Эдди задается вопросом, как скоро соседи попросят их заткнуться. – О… я не сказал? – Генри вскидывает брови в притворном удивлении, а затем подносит к плечу раскрытую ладонь. Ничего не происходит. Он оборачивается на непонимающе моргающего верзилу слева и с раздраженным выдохом вырывает у него из-под мышки папку с бумагами, победно поднимая ее над головой. – Мы в «Мудром Пенни» надумали расширяться… – Что, трех часов полумертвого эфира стало недостаточно? – Заткни свой паршивый рот! – срывается, наконец, Бауэрс. Он шумно дышит, яростно сверкая глазами в сторону Ричи, после чего жмурится и с явными усилиями пытается взять себя в руки. – В любом случае… здесь – нечто, дающее нам право претендовать на этот дом. В недалекой перспективе. – Что ты несешь? – Билл спрыгивает с бордюра, останавливаясь лишь благодаря очередному пронесшемуся мимо автомобилю. – Я несу свет и справедливость. А в моих руках – петиция, доказывающая, что вы в своем клоповнике нарушаете права собственных сотрудников… – А ну отдай сюда… – шипит Майк, бросаясь через дорогу. Клон-верзила выходит вперед и грабастает его за грудки. Хэнлон вцепляется в отвороты его пиджака, упираясь лбом в козырек каски, но перевес сил явно не на его стороне. Генри смеется, прикрывая глаза папкой и растроганно щурясь. – Майки-Майки-Майки… это всего лишь копия. Оригинал давно направлен в профсоюз радиоведущих Нью-Йорка. Ты правда думал, что я бы притащил его в стан врага? Я, по-твоему, настолько тупой? – Тупее, – кричит Ричи, и Эдди рефлекторно обхватывает его напряженное запястье, – мудила обдолбанный! – Полегче, – Бауэрс прикладывает указательный палец к губам, слащаво улыбаясь, – у меня заложник. И вообще – мы пришли с миром. Осмотреть помещение, ознакомиться с планом сооружения… Он приближается к Майку, все еще пыхтящему напротив здоровяка, и заглядывает в его лицо, изображая сочувствие. – Ну же! Скажи своим друзьям. Пусть проявят… гостеприимство. Он дергается от неожиданности, когда от его каски с звонким щелчком отскакивает мелкий камень. Эдди вздрагивает тоже, запоздало замечая Бев, вновь нагибающуюся к клумбе, усыпанной крупной галькой. – Отличный бросок, – бормочет Стэн, и Марш бросает на него быстрый взгляд, благодарно кивая. – Спасибо. – Ну и ну! Кто тут у нас!.. – Генри оценивающе рассматривает Беверли, скалясь и шагая к ней. – Миссис Маршмэллоу. Или еще Мисс? Поздравляю, кстати… Он указывает на свой безымянный палец без кольца и проводит языком по губам, ухмыляясь. – Ты действительно выглядишь… сладкой. Интересно, а твой женишок не против того, что кроме него ты обслуживаешь еще пятерых мужиков?.. Упс! Прости, Балабол. Кажется, я успел забыть, что ты предпочитаешь чле-… Остаток его фразы перекрывается яростным рыком Бена, который находит булыжник покрупнее и швыряет его в каску верзилы, удерживающего Майка. Тот пошатывается, и этого оказывается достаточно для того, чтобы Хэнлон вырвался и начал пятиться к противоположному тротуару. – То есть по-хорошему вы не хотите?.. Бауэрса вновь перебивают – на этот раз булыжник, брошенный Эдди. Тот смотрит на собственную ладонь, словно не понимая, что только что произошло, и замечает восхищенный взгляд Ричи, который вдруг улыбается – гордо и совершенно безумно, – а затем складывает руки рупором и вдыхает полной грудью. – Мочи козлов! Он замолкает, когда в его лицо попадает камень, и удивленно охает, приземляясь на асфальт. У Эдди внутри что-то обрывается от испуга. – Я в норме… в норме! – Ричи вновь вскакивает на ноги, уворачиваясь от очередного камня и наклоняясь к клумбе. Одна линза его очков разбита и слегка забрызгана кровью. Вокруг Эдди летает галька. Откуда-то из недр дома доносятся голоса – голоса, выводящие его из ступора: What the hell we fighting for? Just surrender and it won't hurt at all… И это – всё. – Эдди… эй, осто-… – Молоток, Эдс!.. У Эдди – звон в ушах и мутная пелена перед глазами. У Эдди – ноющее плечо и заканчивающиеся снаряды. Но это неважно, все неважно; он видит, как противники оступаются, спотыкаются и поднимаются снова, а значит, битва еще не окончена. Верзила вдруг теряет свою каску и валится навзничь, со стоном откидывая голову на землю. Каспбрак оборачивается, глядя на оторопевшего бледного Билла, который выглядит так, будто борется с желанием извиниться. – Хороший выстрел, – Эдди хлопает его по груди, запасается галькой и вновь выходит на линию огня, показывая средний палец сигналящему водителю проезжающего мимо ауди. Единственная драка в его жизни закончилась обвинением в нанесении легких телесных повреждений и требованием компенсации за моральный ущерб. Это, в общем-то, даже дракой назвать сложно. В юности он и вовсе предпочитал проглатывать оскорбления, потому что так было проще. Потому что так было безопаснее. Потому что он был один. Сейчас откуда-то из-за его спины летят камни, и Эдди чувствует себя подростком – совершенно отбитым, несносным, отвратительным подростком. И, боже, как же это здорово. Дружки Бауэрса сдаются и сбегают, оставляя его один на один с обезумевшими Неудачниками. Метко брошенный Бев булыжник срывает с него каску – и под ней обнаруживается короткая стрижка с чуть удлиненными прядями над шеей. Эдди хочется смеяться. Он смеется, запуская очередной камень и попадая в бок Генри, который оседает на асфальт и стонет, беспомощно заслоняясь локтями от града из гальки. Папка с документами валяется у него в ногах. Он почти повержен. Каспбрак роняет оставшиеся орудия и несется к Ричи, который сидит на ступенях и подбадривает друзей воодушевленными выкриками. Его левая щека покрыта редкими мазками крови. Глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце Эдди замирает от страха. – Что… эй, – он опускается на корточки перед оголтело улыбающимся Тозиером, пытаясь оценить, насколько серьезны его повреждения. – Глаз цел? – Цел, – выдыхает Ричи, дрожащими пальцами касаясь его подбородка. – Сам-то как? Сердце Эдди вновь бьется – колотится – заходится от нежности. Потому что – ну, это Ричи, наполовину ослепший из-за заляпанной линзы, с рассеченной бровью и фингалом на скуле. Ричи, при всем при этом интересующийся у него, как он себя чувствует. Ричи. Эдди хочет поцеловать его так сильно. Должно быть, виноват чертов кортизол. Возможно, наверняка, скорее всего, кортизол. – Порядок. Пойдем-ка… Надо тебя подлатать. Он помогает Тозиеру встать, но тот упрямо отказывается оставлять друзей и рвется вниз, так что у Каспбрака не остается выбора. – Вернуться в эфир тоже было бы неплохо, знаешь ли. Он ненавидит то, как меркнет улыбка Ричи, когда тот тяжело вздыхает и поднимается на ступень выше, напоследок выкрикивая: – Отсоси у своего папаши, козлина! И прическа твоя отстой! Эдди трогает Билла за плечо, привлекая его внимание. – Мы в дом. У нас раненый – но, вроде, ничего серьезного, так что… – Каспбрак окидывает поле боя последним взглядом, отмечая, что сражение явно подходит к концу. Денбро кивает, хлопая его по спине и с беспокойством наблюдая за плетущимся по лестнице Тозиером. – Ладно. Мы тут задержимся. Надо все-таки… у-уладить вопрос. Пока не дошло до п-полиции. – И успокоить зевак, – хмыкает Эдди, указывая на жильцов, высунувшихся из окон дома напротив. Билл стонет, обреченно роняя голову. – И это тоже. Но – эй… Он вдруг щурится и усмехается, протягивая руку для пожатия. – Отличная в-вышла битва. Его глаза лихорадочно сверкают, и он кажется таким молодым, что у Эдди теплеет в груди. Даже несмотря на то, что они только что отпиздили кого-то настолько же не молодого, как и они сами. Даже несмотря на то, что это, вероятно, неправильно. Возможно, наверняка, скорее всего, неправильно. Ну и к черту. – Лучшая из битв. В свое время Каспбраку хватило ума снабдить аптечками все ванные в этом доме, поэтому он сразу направляется к ближайшей, находя необходимое за зеркальной дверью шкафчика. Кейс выглядит нетронутым, и Эдди не знает, что он должен испытывать по этому поводу. Он возвращается в студию – туда, где Ричи вовсю атакует зрителей силой своего специфического остроумия. Капля крови срывается с его подбородка, приземляясь на столешницу. Эдди вздыхает, распечатывая пузырек с перекисью водорода. – … и да, да, я знаю, за сентиментальность в нашей компании отвечает Простой парень, но – хэй, раз в год и палка стреляет, верно? – Тозиер смеется, утирая лицо тыльной стороной ладони и с удивлением рассматривая оставшиеся на ней красные разводы. – В общем… было бы действительно глупо не включить в сборник лучших песен величайшей группы всех времен ту, которой удается растрогать даже такого бессердечного чурбана, как я… Каспбрак цокает и склоняется над своим микрофоном, зажимая кнопку включения локтем, чтобы не испачкать тщательно вымытые руки. – Тебе когда-нибудь говорили о том, что ты слишком много болтаешь? – Мне буквально платят за это, Эдс. Не занудствуй, – подмигивает ему Ричи, прибавляя громкость на занявшем место одного из проигрывателей бумбоксе. – Но, пожалуй, на этот раз я и правда уйду по-английски. Can anybody find me?.. Эдди закатывает глаза, но не находит в себе сил на то, чтобы сдержать улыбку. Он подходит к креслу Ричи и разворачивает его лицом к себе, стягивая с вихрастой головы наушники и очки. – Дерьмо, – бормочет Тозиер, разглядывая трещину в левой линзе и тяжело вздыхая. – Вторая пара в этом году… Майк будет в восторге, думает Эдди, закусывая щеку, чтобы не рассмеяться. Он разминает пальцы и жестом просит пострадавшего откинуть голову назад, смачивая ватный тампон чистой водой. – Как все серьезно… – Ричи заторможенно хмыкает и касается залегшей между его бровей складки. – Расслабьтесь, доктор Каспбрак. Его руки аккуратно ложатся на бедра Эдди – скорее, жест поддержки, чем нечто большее. Эдди невольно подается навстречу, ощущая бегущие по спине мурашки. – Я расслаблюсь, когда сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти твою задницу от столбняка. Ричи под ним – открытый, уязвимый, улыбающийся, смотрящий на него так, что становится больно дышать. Он будто бы осознанно упускает возможность выдать очевидно напрашивающуюся шутку. И это… странно. Каспбрак прокашливается и на секунду жмурится, вспоминая о том, что должен сделать. Кровь. Вода. Вата. Точно. – Значит, я, по-твоему, пронырливый? – Так и знал, что ты мне это припомнишь. Эдди очищает его лицо, концентрируя внимание на ране. Ричи дергает носом, будто сдерживая чих, но продолжает ухмыляться и наблюдать за ним из-под полуопущенных век. – Ты не ответил. – Иисусе, да! Я считаю тебя пронырливым! Ты прямо сейчас играешь тут со мной в сраную «Операцию» – это, по-твоему, проявление простого любопытства?.. – Это забота, придурок, – бубнит Эдди, слишком сильно надавливая на ссадину, отчего Ричи коротко шипит и стискивает зубы. – А еще я, оказывается, непредсказуемый. Но при этом зануда. Как это вообще возможно? В глазах Ричи – чистое и неприкрытое оно. То, от чего колени Эдди предательски дрожат, и Тозиер явно чувствует это, улыбаясь шире. – А как ты вообще возможен? – он рефлекторно вскидывает бровь и тут же тихо скулит, раздосадовано поджимая губы. – Да, ты непредсказуемый пронырливый зануда. А еще сам себе на уме – не забыл?.. – Забудешь такое… – … но мне нравится это. Я прямо-таки без ума. Полный отвал башки… – Заткнись, ради бога, – умоляет Эдди, отчаянно краснея и шумно вздыхая. – Ты ударился, что ли? Надо бы проверить, нет ли с твоей башкой беды… – Да все со мной в порядке. Нет у меня сотрясения. Зато ты есть. Ричи замолкает – и Эдди тоже не издает ни звука. Они вообще редко говорят о том, что чувствуют друг к другу; Каспбрак считает слова недостаточно яркими, недостаточно подходящими… недостаточными. И ему не нужны никакие признания – он же не слепой, в конце концов. Но каким-то образом то, что происходит сейчас, опасно близко подводит их к той черте, за которой все как у нормальных взрослых людей, состоящих в нормальных взрослых отношениях. Отвратительно, думает он, ощущая, как бешено бьется его глупое, отчаянное сердце. Everyday I try and I try and I try – But everybody wants to put me down; They say I'm going crazy… – … they say I got a lot of water in my brain, – тихо гудит Ричи, прикрывая глаза и хмыкая. Эдди все еще не уверен в том, что тот не собирается терять сознание, поэтому щелкает его по носу, заставляя вздрогнуть. – После того заплыва – не исключено, – он убеждается, что кровотечение окончательно остановлено, и наклоняется ближе, капая на рану перекисью, которая начинает пениться и едва различимо шипеть. – Ты же не злишься на самом деле. Все ведь закончилось… ну, хорошо. Ладони, поддерживающие Эдди над коленями, рефлекторно сжимаются. Каспбрак замирает, награждая Ричи самым скептическим взглядом из своей коллекции. – Ты чуть не умер тогда, Ричи, – шепчет он – и, кажется, это первый раз, когда кто-то из них упоминает об этом вслух. Кажется, это первый раз, когда Эдди осознает не-случившееся во всей его сокрушительной мощи. Дерьмо, думает он, считая до десяти, выдыхая на счете восемь и протягивая дрожащие руки к аптечке. Остановись. Он жив. Это в прошлом. Займись чертовой бровью. Для такой раны шов был бы весьма кстати, но Ричи не поедет в больницу – и не нужно быть гением, чтобы понять, что из студии его не выгонит даже трюк, который он провернул со Стэнли, когда того сразил аппендицит. Поэтому Эдди достает со дна бокса прозрачный блистер с пластырными стяжками, забавляясь тому, как вытягивается лицо Тозиера. – Ого! У тебя и такое есть… – Оправдываю звание непредсказуемого зануды, – бормочет Эдди, сосредоточенно закрепляя края липкой ленты по обеим сторонам ссадины. – Не дергайся. Ричи не дергается. Только таращится на него своими огромными глазами в расфокусе – и Каспбрака вдруг прошибает дежавю, потому что все это уже происходило с ними. И не единожды. – Знаешь, тебе пора завязывать с привычкой вынуждать меня подрабатывать твоим личным врачом, – он невольно улыбается, разглаживая пластырь, и удовлетворенно вздыхает. – Слишком уж часто мы оказываемся в подобном положении. – Что поделать… – Тозиер усмехается, усиливая хватку на его бедрах – на этот раз вполне умышленно. – Мне нравится, когда ты наверху. Они пялятся друг на друга до тех пор, пока Эдди не сдается, роняя голову на плечо Ричи и беззвучно смеясь во влажную ткань его футболки. – Ты невероятно мерзкий, – бубнит он, с обреченным стоном выпрямляясь и зачесывая волосы назад. – Но я не удивлен. – Ты любишь это, – самоуверенно заявляет Тозиер, игриво вскидывая обработанную бровь и почти не морщась от боли. Эдди смотрит на него – просто смотрит, без каких-либо тайных смыслов и двойных значений. Так, как ему хочется. Так, как велит его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце. – Да, – он обхватывает скулы Ричи, стараясь не задеть свежий синяк, заправляет вьющийся локон за ухо и ухмыляется. – Да, люблю. Он целует его – с облегчением и желанием, с чувством выполненного долга и восхищением; и все ощущается так ярко, остро, свежо – губы Ричи, его ресницы, касающиеся кожи Эдди, большие ладони, скользящие от коленей вверх, их сбитое дыхание. Возможно, дело в адреналине. Возможно, в том, что они целую вечность не делали этого при свете дня вне своих спален, и черт возьми, как же это здорово. Статистически невозможно здорово. Но возможно – наверняка – скорее всего – дело в Ричи. – Не знаю, за что это… но спасибо, наверное. Тозиер шатко улыбается, блуждая взглядом по его лицу, а затем вдруг косится левее – куда-то за его спину – и резко убирает руки, вцепляясь в подлокотники и подтягиваясь в кресле. – Лучше тебе… отойти. Они возвращаются. Эдди смотрит на Ричи – на статистически невозможного Ричи – и что-то внутри него щелкает. И в его голове воцаряется покой. Can anybody find me… Somebody to love? – В жопу статистику, – выплевывает он, упрямо закусывая щеку и усмехаясь при виде растерянности в глазах Тозиера. – Что?.. – Я говорю, отлично. И целует его снова. Find me Somebody to love… Оторопевший Ричи удивленно охает в его рот, и когда его отяжелевшие веки смыкаются, глупое сердце Эдди взрывается от восторга. Большая ладонь вновь ложится на его талию, и боже, это так правильно, так единственно верно, и к черту все сомнения, к черту страхи, к черту, к черту, к черту. – Какого... Эдди выпрямляется, когда резко распахнутая дверь студии ударяется о стену, являя столпившихся в проеме Неудачников. На пару мгновений все замирает, и Каспбрак запечатлевает эту сцену на мысленную фотопленку, помещая ее в папку «охуительные истории для гипотетических внуков >> нуждается в редактуре». Последнее «найдите…» Фредди тает в воздухе, после чего Ричи тянется к бумбоксу свободной рукой и ставит его на паузу, включая микрофон и неосознанно прижимая Каспбрака чуть ближе к себе. – Что ж… да. Надеюсь, вам повезет найти… кого-то. А наша следующая песня о… кхм, давлении. Эфир оживает с первой басовой квартой, и вместе с ним оживают их опешившие друзья. – … черта здесь происходит? – с опозданием заканчивает Бен, переводя взгляд с Эдди на Ричи и обратно. – Твою мать! – Бев вскидывает ладони, словно не зная, накрыть ими лицо или голову, и в конце концов оглядывается на Хэнскома и обхватывает его плечи. – Сработало! А я ведь говорила… – Слава богу, – шумно выдыхает Стэн, приваливаясь к деревянному косяку и даже не пытаясь скрыть облегчение в голосе. – Я дважды был вот настолько близок к тому, чтобы проболтаться… – Ты знал? Он сказал тебе?! – Марш яростно разворачивается на пятках и шипит на Ричи, выставляя палец в сторону Уриса. – Ты сказал ему?!. – Никто мне ничего не говорил, – Стэнли скрещивает руки на груди и ухмыляется, взирая на Беверли сверху вниз. – Просто я оказался в нужное время в нужном месте. – Мазл тов! – изрекает Тозиер, потряхивая кулаком в воздухе. – Дерьмо, – стонет Майк, доставая из кармана джинсов мобильный и неверяще качая головой, – я проспорил Аманде сотню… – Ты что, спорил без меня?.. – Господи, снимите комнату… Билл отрешенно следит за перепалкой, а затем усмехается, притоптывая ногой. – Любоп-пытно. Я был уверен, что вы, ребята, уже давно вмес-сте… – Как давно? – щурится Стэн, и Денбро возводит очи к потолку, начиная загибать пальцы на обеих руках. Затем – по второму кругу. И по третьему. – Ну… не настолько, – замечает Ричи, упираясь лбом в бедро Каспбрака. Остальные, словно по команде, вновь замолкают и смотрят на виновников всеобщего возбуждения. На их лицах – вся палитра эмоций, от досады до невпечатленности, но – как ни странно – ничего похожего на настоящий шок. Вау, думает Каспбрак, поджимая губы в попытке сдержать смех. Я и правда был идиотом. – Эдди! – Бев вздергивает подбородок и хмурится, но он видит ее улыбку – хорошо спрятанную, однако самую что ни на есть настоящую. – Тебе есть что сказать? Они все пялятся на него, словно действительно ждут чего-то, но в голове Эдди лишь звенящая пустота. Его глупое, отчаянное сердце бьется ровно и уверенно. Он растерянно усмехается, не глядя зарываясь пальцами в волосы Ричи и чувствуя его теплую ладонь на своей пояснице. – … так вот, сижу я, соус барбекю у меня на титьках… В повисшей тишине различим лишь один звук – призрачный, прозрачный, невесомый голос Дэвида Боуи, в котором все ответы и единственно возможная истина. 'Cause love's such an old fashioned word, And love dares you to care for the people on the Edge of the night, and love dares you to Change our way of caring about ourselves; This is our last dance… – Ты правда только что снова сделал это… или у меня слуховые галлюцинации? Плечи Ричи чуть подрагивают, когда он смотрит на него снизу-вверх. Он произносит это совсем тихо, но Эдди все равно слышит, невзирая на хохот друзей. Потому что – ну, это же Ричи. – Работает каждый раз, – довольно ухмыляется Эдди, переводя взгляд на Неудачников и отвешивая шутливый поклон. – А теперь, дама и господа, не соблаговолите ли освободить помещение и позволить нам продолжить наш гребаный эфир? – Так вот как это теперь называется, – мычит Майк, отбивая пять Биллу. – Ради Христа, отъеби-… – Ну-ну, Эдс, – Тозиер похлопывает его по спине, цокая языком. – Повежливее, не то они отравят нашу еду… – Иисусе, – шепчет Бен, глаза которого комично расширяются от восторга, – они ассимилируются… – С подключением, – фыркает Стэн, первым покидая студию и направляясь на кухню. – Надеюсь, вы понимаете, что это не конец, – щурится Бев, оттопыривая указательный и средний пальцы и переводя их с одного на другого, – мы продолжим… – Да, моя госпожа, – покорно кивает Ричи, и Марш прячет смешок в кулак, выходя из рубки и закрывая за собой дверь. В эфире тают последние басовые кварты, сопровождаемые фортепианным арпеджио. Эдди напоследок ерошит растрепанные вихры Тозиера, занимает соседнее кресло и надевает большие наушники. Ричи со своими статистически невозможными огромными темными глазами и бледными веснушками улыбается ему поверх микрофона. – Готов? Его рука ложится на стол ладонью вверх. В эфире тают последние ритмичные щелчки. Эдди переплетает их пальцы. И все наконец встает на свои места. – Всегда готов.

***

Электронные часы над студией показывают восемь сорок шесть. Электронные часы на руке Каспбрака – восемь сорок девять. Он думает о том, что это нужно это исправить. Он думает о том, что сделает это позже. Он все еще ощущает себя слегка пьяным – из-за свалившейся на него так и не осознанной до конца свободы, из-за облегчения и избавления от необходимости врать друзьям, из-за близости Ричи, которую больше не нужно отрицать. Боже, если бы он только знал, что это будет так замечательно… – На повестке нашего экстренного с-собрания – потенциальное закрытие Радио Неудачников. Эдди вздрагивает, выпрямляясь так резко, что у него хрустят позвонки. Слова Билла действуют как ушат холодной воды после – или в качестве – пробуждения; кажется, так считает не он один, потому что Стэн касается запястья Денбро и напряженно улыбается краешком губ. – Отличное начало, Билл. Позволишь… продолжить? Билл шумно выдыхает и никнет. Он кивает, устало зарываясь лицом в ладони, и Урис осторожно сжимает его плечо, прежде чем развернуться к остальным. – В общем, я имел смелость изучить… это, – он брезгливо морщится, глядя на сложенные перед ним документы, и берется за карандаш. – Бауэрс не соврал. Это и правда петиция, причем достаточно грамотно составленная. Грубо говоря, не придраться. Ни к оформлению, ни к сути. – Может, к ней и перейдешь уже? – фыркает Ричи, и Эдди рефлекторно опускает руку на его колено, унимая нервную дрожь – двести пятьдесят-слеш-двести восемьдесят пять ударов в минуту. Он знает – Ричи переживает гораздо больше, чем хочет показать. Они все переживают, но Ричи… по-другому. И от этого вдвойне страшно. – Согласен, – Бен тоскливо косится в сторону окна и поджимает губы. – Кстати, зачем мы собрались в студии? Я думал, для экстренных совещаний у нас есть кухня… – Никто не посягнет на твой недоеденный ужин, Бенджаминго. Мы буквально все заперты здесь. Уймись. – Эй… – Прекратите, – прикрикивает Стэн, исподлобья глядя на нарушителей дисциплины, – и, может, тогда мне удастся вставить хоть слово. Он деликатно прочищает горло в воцарившейся тишине и вновь возвращается к бумагам, качая головой. – Итак, по закону штата рабочий день ведущего дневного радиоэфира не может превышать суммарно двадцати восьми часов в неделю, или четырех часов в день при отсутствии выходных, если вам так угодно. В категорию дневных ведущих попадаем мы все. Я, благодаря своему участию в общих блоках, тоже. Основной посыл петиции заключается в просьбе лишения нас лицензии в связи с нарушением этой нормы. Наша задача – выяснить, каким образом это нарушение опровергнуть. – Так, минутку, – Бев сдувает с лица прядь волос, облокачиваясь о стол, и задумчиво хмурится. – Для начала – на кой черт нам вообще что-то оспаривать? Я имею в виду, профсоюз – это ведь нефинансовая структура? Разве у них есть какие-нибудь рычаги давления?.. – Разве мы вообще состоим в профсоюзе? – бормочет Бен, с досадой откидываясь на спинку кресла, когда Билл вновь кивает, не отнимая ладоней от лица. – У самого профсоюза нет вообще ничего, кроме стремления защищать права его членов. Иронично, правда? – Чертовы снобы, – Ричи усмехается и в неверии щипает себя за переносицу. – Кого вообще ебет, кто и сколько времени проводит в эфире? – Их, Ричи. Их ебет, – челюсти Стэна напрягаются, когда он сплетает пальцы на столе. – Еще год назад мы бы огребли по полной программе. Я о том времени, когда ты торчал у микрофона по десять часов. До прихода Эдди… – Спасибо, я помню. Давай хотя бы сегодня без лекций, мамочка. Тозиер скрещивает руки на груди и сползает ниже – так, что над столешницей остается торчать только его макушка. Стэн закатывает глаза и расправляет плечи. – В любом случае, вернемся к так называемым рычагам. Как я уже сказал, сам профсоюз не опасен. Однако в теории он может связаться с различного рода инстанциями – и вот от них можно ожидать чего угодно. Я говорю о санитарно-эпидемиологической службе, пожарном департаменте Нью-Йорка… – В теории? – Бен вскидывает брови, упираясь локтями в колени. – То есть вся паника из-за того, что в принципе может не произойти вовсе? И поэтому мы сидим здесь… – Да иди ты уже доедать свое рагу, сколько можно ныть… – Заткнись, Бала-… – Заткнитесь оба! То, что теоретически может произойти, все еще может произойти. И если это что-то плохое – стоит этого ожидать. Эдди хмурится, переводя взгляд с бумаг на Стэна. – Закон Мерфи? Урис улыбается, немного оттаивая, и довольно кивает. – В вольном пересказе. В общем, надеюсь, вы поняли, что я пытаюсь до вас донести. – Мы-то, допустим, поняли, – тянет Майк, – но разве за нами числятся какие-то нарушения? Ричи фыркает в кулак и выглядывает из-за стола. – Твоя комната – одно сплошное нарушение. – Ой, кто бы говорил, – вступается за Хэнлона Стэн, опасно щурясь и подаваясь вперед. – А ты обновил огнетушитель после того пожара в подвале полтора года назад?.. – Твой подвал еще и горел?! Эдди таращится на притихшего Тозиера как на инопланетянина, а затем вдруг вспоминает свидание со свечами, и – ладно, окей. – С кем не бывает… – Буквально ни с кем, – усмехается Урис, снова выпрямляясь и разминая шею. – Это лишь один пример. Хорошо, два – без обид, Майк, но твоя система безопасности с обесточиванием помещения не внушает доверия. – Предатель… ты живешь здесь почти два года!.. – И почти два года стараюсь не ходить по второму этажу. Так или иначе – мы не знаем и не можем знать, что еще упустили. Новый огнетушитель не исправит ситуацию. Если им захочется – они докопаются и до плесени в ванной… – В ванной есть плесень?!. – Да ради всего святого, Эдди! – Марш стонет и роняет голову на сложенные руки. Ее спина подрагивает от смеха, и Каспбрак цокает языком, потому что в этом нет совершенно ничего смешного. – Ладно, Стэн, – Бен примирительно выставляет ладони, возвращая внимание терпеливо поглядывающему на часы Урису. – Мы поняли. Лучше не доводить до всего этого. Тогда… в чем именно проблема? – И правда, – Эдди озадаченно хмурится, перебирая в уме цифры. – Нас – я имею в виду ведущих – пятеро. Плюс «комнатный диджей». Итого выходит по четыре часа на каждого в день – разве нет? – Все верно. Я провел некоторые расчеты… – Бухгалтер вошел в чат, – бормочет Ричи, сползая еще ниже и едва не падая на пол. – … и, если отнять от вечернего эфира по часу на каждого из нас троих – тебя, Балабола и меня – выходит ровно и красиво. Суммируя оставшийся час и время утреннего и полуденного блоков, получаем восемь часов на Бена и Бев… – Ну четко же! – улыбается Майк, едва не подпрыгивая на месте. Стэн вздыхает, выныривая из черновиков и пригвождая стопку листов с текстом петиции тупой стороной карандаша к столешнице. – Четко, да не совсем. Проблема в формулировке. Вернее… черт… Он стягивает очки для чтения и сдавливает переносицу, после чего смотрит на Тозиера со странной смесью сожаления и смущения. – Эта… бумага носит личностный характер. Короче говоря… она против Ричи. Вернее, против ущемления именно его прав. – Пардо-о-он? – тянет тот, медленно вырастая в кресле. – Как это так? Меня ущемили, а я и не заметил? – Если быть точным – ты настоял на этом ущемлении. Когда предложил вести парный эфир с Эдди. И заработал три часа переработок в неделю. Он замолкает, и в гнетущей тишине студии Каспбрак слышит, как скрипят зубы Ричи. – Чертов ублюдок, – шипит он, ударяя кулаком по бедру. – Надо было выбить из него всю дурь… – И тогда к нам нагрянула бы еще и полиция. Ричи, насилие – не выход… – Он буквально пытается отыметь нас! Что ты несешь?! Вот же сучий потрох… Тозиер сутулится и накрывает голову руками; его спина вздымается резко и неровно, а стопы отбивают бешеный ритм. Эдди незаметно касается его поясницы, и Ричи вздрагивает, но начинает дышать чуть ровнее. – Мы не можем… – Каспбрак тихо кашляет, потому что у него внезапно пропадает голос. Он проводит подрагивающими пальцами по губам и моргает. – Мы не можем просто приписать эти часы мне? Выдать их за часть сольного блока, как в будние дни? Стэн сконфуженно трясет волосами, снова хватаясь за очки. – Не выйдет. Ричи фактически проводит это время в эфире. И это заявлено в нашем официальном расписании на странице в твиттере, так что… Он виновато сводит брови, и Эдди хочется заскулить от бессилия. Вместо этого он сжимает плечо Тозиера, и тот, не разгибаясь, дотрагивается до его запястья. – Ну так… как нам выбираться из этого дерьма? Голос Ричи – жеванный и глухой из-за позы, но Урис все понимает. Он возвращается к своим расчетам и закусывает кончик карандаша. – Бауэрс оставил нам лазейку, указав твои суммарные переработки за месяц… да, вот здесь. Двенадцать часов. Мы можем подать контр-заявление, в котором эти часы нужно каким-то образом распределить между остальными… – Подожди! – лицо Майка озаряется, и он нетерпеливо постукивает ногтями по столу. – Мы с Билли ведь тоже бываем в эфире! И пишем об этом в сети! Так что… – Мы уже рассмот-трели этот вариант. Все слегка удивленно косятся на Денбро, который, наконец, выпрямляется и напряженно таращится на собственные ладони. Он вздыхает и смотрит на Стэна. Тот едва заметно улыбается в ответ – и Билл оборачивается к остальным. – Мы оба прис-соединяемся к вещанию не чаще раза в неделю. Что дает по четыре часа в месяц на каждого. Восемь в с-сумме. Бев подпирает подбородок кулаком, и ее лоб разрезает озабоченная складка. – Но этого недостаточно. Нужно двенадцать. Денбро кивает, прикрывая глаза. – Четыре часа. Нам некуда сбагрить ч-четыре гребаных часа. Тишина вновь обрушивается на них, придавливает к земле, оглушает и опустошает. Эдди кажется, что он может различить звук, с которым вертятся шестеренки в черепных коробках его друзей. Майк скребет пальцами по короткой щетине. Бев подергивает себя за мочку уха. Билл катает по столу отложенный Стэном карандаш. Ричи сглатывает. Таймер над дверью студии предупреждает о пятиминутной готовности, заставляя каждого дернуться на месте. Из усилителей доносится пронесенный сквозь время во всей своей ясности и пронзительности голос: Somehow I have to make this final breakthrough… Это напоминает жужжание назойливой мухи где-то на периферии сознания; какая-то мысль, за которую он отчаянно пытается уцепиться, но соскальзывает в самый последний момент. Эдди жмурится, считая до десяти и выдыхая на счете восемь. Now!.. О. – А вы… – Хэнском неуверенно оглядывается на остальных, на всякий случай вжимая голову в плечи, – вы уверены, что кто-то вообще заметит?.. – Теоретически – это возможно, – настаивает Урис, соединяя ладони перед лицом и упираясь в них лбом. – Если мы ничего не предпримем. Если не сыграем на опережение и не… – Ты ошибся. Стэн замолкает, растерянно пялясь на Каспбрака, губы которого медленно растягиваются в улыбке. – Что, прости? – Ты ошибся. При расчете человекочасов. – Прости, Эдди, но – честно, не думаю, что это… – Нет, я не – я не сомневаюсь в твоих математических способностях… – Эдди неловко смеется, после чего выпрямляется и смотрит на всех сразу – и ни на кого одновременно. – Ты ошибся, посчитав, что ведущих всего пять. – Майк и Билл не считаются за постоянных диджеев – я уже говорил, они выходят в эфир нестабильно, в среднем около раза в неделю, и… – … это другое – да, я понял, но я не об этом. Ты… забыл кое-кого. Кое-кого, кто появляется с завидной стабильностью – хоть и всего раз в месяц. От того, как медленно, но неотвратимо расширяются глаза Стэна, Эдди становится смешно. Он закусывает ноготь на большом пальце, когда Билл вдруг охает, упираясь руками в край стола. – Предрассветный п-путник. – Святое дерьмо, – Бен тянет себя за волосы и тихо хмыкает, качая головой. – Это может сработать! Может ведь?.. – Забавно. Я думал, ты вообще не веришь в его существование. Ричи разглядывает развязанные шнурки на своем левом кеде. Он кажется спокойным – слишком, неправдоподобно спокойным. – Это… имеет смысл, – осторожно начинает Эдди, отмечая, как на мгновение оживают желваки на скулах Тозиера. – Путник никогда не заявляет о точном времени своего вещания заранее. Однако он выходит в эфир – и слушатели знают и пишут об этом, подтверждая сам факт его существования. По сути, длительность его блока, как и то, что он появляется во время работы «комнатного диджея», не имеет значения: раз уж мы распределяем часы Ричи, один из его эфиров отойдет «чудовищу» – прости, Майк – а его эфир, в свою очередь, Путнику. Не думаю, что кто-то станет проверять… – Для этого пришлось бы слушать радио месяц. Без перерывов, – Стэн усмехается, щипая себя за бровь и поправляя очки. – Они, конечно, дотошные, но не настолько. – Значит, это и п-правда может сработать? Билл смотрит на Уриса с такой надеждой во взгляде, что Эдди становится неловко. На месте Стэна он бы, наверное, сказал все что угодно, лишь бы не расстраивать Денбро с его огромными щенячьими глазами – даже если это что-то оказалось бы полной чушью. Однако Стэн улыбается. Его плечи высоко вздымаются от глубокого вздоха, а тонкие пальцы стягивают оправу и ерошат волосы. – Теоретически, – кивает он – и остальные, словно по команде, разражаются радостными возгласами и смехом облегчения. Кроме Ричи. Тот все еще таращится куда-то в пол, задумчиво хмурясь и колупая засохшую каплю крови на джинсах. Эдди знает – им всем страшно, но Ричи… по-другому. Особенно. По ряду причин. – Но Путник ведь пропал, – Бев озадаченно озирается, словно надеясь найти его в этой комнате. Что, в принципе, не лишено логики. – Как мы можем указать его в числе постоянных ведущих, если он буквально… растворился? Нужно, чтобы он вернулся и… Каспбрак прочищает горло, привлекая всеобщее внимание к себе, и опускает взгляд на собственные ладони. – Нужно, чтоб он захотел вернуться. Только тогда у нас действительно есть шанс. И внезапно, совершенно неожиданно для Эдди, Неудачники смотрят на Ричи. Смотрят с надеждой и пониманием. Выжидающе так. Всего пару секунд, которые длятся вечность, – а затем тот жмурится, обреченно вздыхая и ерзая в кресле, и тогда все синхронно возводят взгляды к потолку. – Тогда – кем бы ты ни был… – Бев мягко улыбается куда-то в пустоту и неосознанно касается предплечья Бена, – пожалуйста, возвращайся. Мы нуждаемся в тебе… – Мы скучаем по тебе, – шепчет Эдди так, чтобы его услышал только Ричи. И, возможно, тот действительно слышит, потому что его дыхание сбивается, а пальцы цепляются за подлокотники до побелевших костяшек. Эдди бувально разрывает от любви к этим людям. К людям, которые знают, но не подают вида, потому что это то, чего хочет их друг. Потому что это то, что ему дорого. Потому что он дорог им. – Да, Стэн… – голос Тозиера – сиплый и надтреснутый, а еще теплый, как прогретая солнцем земля. – Пора бы тебе вернуться к своим ночным похождениям. Он коротко смеется, и Эдди закрывает глаза. Всего этого вдруг становится слишком много. – Сколько раз тебе повторять, – раздраженно откликается Урис – так, как он делал это всегда, – я тут не при делах… Нога Ричи мелко подпрыгивает на носке – двести пятьдесят-слеш-двести восемьдесят пять ударов в минуту. Эдди на ощупь касается его колена под столом – и на этот раз Тозиер, не отрываясь от перебранки, к которой подключаются Билл и Бен, накрывает его ладонь своею, слегка сжимая. И это здорово. На самом деле, просто замечательно. – Не хочу портить всем настроение, – Майк откашливается и смотрит на часы, выразительно приподнимая бровь, – но вечерний блок сам себя не начнет. – Портить? Да ради бога, – Ричи фыркает и встряхивает головой, рассеянно касаясь свежего пластыря над бровью и ойкая, когда Эдди шлепает его по руке. – Мы, вообще-то, любим свою работу. Настолько, что готовы выдать вымышленного человека за настоящего. – Тогда по коням? – улыбается Бев. Она тянется к стопке пластинок, но Ричи опережает ее, лукаво подмигивая в ответ на удивленный взгляд. Он натягивает наушники и поддевает очки с треснутой линзой, включая микрофон. – Добрейший вечерочек, неудачники и неудачницы! С вами снова мы – самое нескучное радио Нью-Йорка! Сегодняшний день… просто что-то с чем-то. Мы бы рассказали, почему, да только вы не поверите. А может и поверите. В любом случае – придется вам обломиться… – Балабол как всегда безукоризненно вежлив, – Бев закатывает глаза и придвигается к стойке, с любопытством наблюдая за заряжающим проигрыватель Тозиером. – Маршмэллоу, детка, это часть моего шарма. Так или иначе – я рискну нарушить традицию нашей первой песни… – Никогда такого не было – и вот опять, – замечает Эдди, устраиваясь в кресле. – И то верно. Но все же, это нарушение вполне оправдано. Думаю, вы меня поддержите. – Не тяни резину, изверг! – Бен стонет, тоскливо взирая на оставленный на кухонном столе и наверняка окончательно остывший ужин. – Так точно, Биг Бен. Итак, мне бы хотелось передать привет старому доброму другу. Надеюсь, он нас слушает – или подслушивает, учитывая его нездоровый фанатизм… если, конечно, с ним все в порядке. Каспбрак хмурится, разглядывая желто-черный конверт в руках Ричи, и подается вперед. – Что ты задумал? – Правду, Эдс, и ничего кроме правды. Для главного борца за справедливость, чтоб его… – Тозиер шмыгает носом и присвистывает. – Генри, милый! Это для тебя! Эдди узнаёт мелодию синтезированных клавишных с первых тактов и вырубает микрофон, прежде чем рассмеяться. Ну конечно, думает он, завороженно глядя на Ричи. Идиот. I'm not that nice – I'm mean and I'm evil; Don't call me nice I'm gonna eat your heart out… – Весьма поэтично, – вставляет Каспбрак, и Ричи корчит лицо, шипя от неприятных ощущений в разбитой брови. – И когда тебя успел покусать Бен? – Эй! Никого я не кусал… Эдди позволяет себе отключиться, занять место молчаливого свидетеля и просто быть. Его переполняет это – сильное, всемогущее, непостижимое и безусловное – к происходящему, к окружающим людям, к маячащему на горизонте будущему. You die, and words won't do anything – It's permanently night And I won't feel anything; We'll all be laughing with you when you die… – Отличная песня, – Стэн пощипывает кончик носа и достает телефон. – Поставлю на звонок от тебя… – Оборжаться, Бёрд-мэн. Без шуток. Не хочешь примерить мою футболку «клоуна класса»?.. Оно, это будущее, по-прежнему полно неизвестности, которая по-прежнему до усрачки пугает и по-прежнему вызывает зуд в грудной клетке – зуд, побуждающий Эдди потянуться к ингалятору, припрятанному в кармане брюк. Но теперь все по-другому. Он знает: они справятся с чем угодно. С потопом, с пожаром, с гребаным мистером Скайлайтом, в болезни и в здравии, в горе и в радости, но главное – вместе. Остается только подружиться с этим страхом.