Мятежный

В этом году в Лайнкайленде наступила самая теплая весна. Снег успел растаять за четырнадцать лун и разлиться по все еще холодной земле. Чудо для населения и скучающий взгляд для Короля. Тут же вспыхнули почки на деревьях и птицы взлетели в синеву неба, украшая горизонт. Дети начали все чаще выходить из домов, подставляя улыбки безоблачному небу и такому заботливо-теплому солнцу. И Юнги увидел бы всю эту красоту, если бы не сидел сейчас в таверне через два дома от его оружейной. Здесь тепло и много наливают, так что жалеть не о чем. Разве что шумно и прилететь по голове может, но за такое тут же последует наказание. Стража в таверне, хоть и следит за всем сквозь то и дело поднимающиеся к лицам чарки с пенным, но все же следит. Поэтому Мин расслабляется и понемногу хмелеет от темного пива и усталости. Он с восхода солнца работал, создавая оружие для Короля и его будущих действий, которые он втайне не одобряет, но никогда не возникает в открытую. Он ведь ничего не сможет изменить, правильно? Зачем тогда лишний раз стараться? — Отца на кобеля променяли! Блоху на цепь посадили, а беса в солдаты отдали! Эта таверна славится громкими словами. В буквальном и переносном смысле. Каждый Божий день здесь рождаются споры и несогласия, обязательно заканчивающиеся драками, а иногда — и смертью. Многие из плетеных стульев уже сломаны, на столах отпечатки обуви. А сколько посуды разбито, и подумать страшно. Юнги ухмыляется — нынешний день закончится ярким выступлением. — Его Величество разорил свои же земли, надругался над всеми женами и девами в своих же владениях, и в то же время гордится тем, что радушен и гостеприимен, — молодой голос наполнен злобой и хмельной дерзостью. Шум стихает, напуганный его речью, а городская стража заранее знает, что сейчас произойдет, — творил Король ужасные вещи и приговаривал: «Да будет мне стыдно, дети мои», а сам шепотом прибавлял: «Стыд-то глаза не выест». Юнги оборачивается, в удивлении наблюдая за волчьей смелостью глупца. Тот на стол хозяина таверны забирается, два раза чуть не падает и ногой топает, призывая внимание, которое итак полностью принадлежит ему. Он размахивает руками как-то слишком плавно для пьяной координации и продолжает улыбаться. Талия мальца опоясана ремнями для разного вида оружия, что выдает его принадлежность королю. На ногах затянуты гартеры, создавая рельеф на ватных бедрах. Ткань капюшона прячет темные волосы, а еще более темные глаза видны лишь наполовину, но Мин уверен, что они горят рычащим бунтом. — А когда дойдет до того, что с сосен снимут последнюю кору на лепешки, когда не станет ни жен, ни дев, я посмотрю, как нашему Премудрейшему Королю стыд выест слепые глаза. Этот мальчик нагло улыбается, скаля зубы и разводя руки в стороны. Его ботинок стучит о дерево стола, выдавая несдержанность и раздраженность. Люди вокруг боятся вздохнуть, широко раскрывая глаза и рты. Все стулья и лавки повернуты в сторону псевдо-сцены, а те зрители, что сидели на полу, тут же повставали и оперлись на столешницы, видимо, чтобы снова не упасть. Но уже не от пьянства, а от правды. Юнги забывает о своем бокале. Он наблюдает за движением чужих губ, удивляясь, как в таком состоянии можно говорить такие чертовски режущие слова. Все в страхе наблюдают за тем, как истина, пустившая корни в этого мальчика, прорастает и раздирает ему горло. Он больше не может молчать. — Если вам страшно быть против, давайте хотя бы не будем «за». Его прерывает грубый голос: из угла кто-то басит медвежьей угрозой, скучающе подпирая голову рукой. — Ты только языком чесать горазд! Ан сделать что-нибудь? Оратор спрыгивает со стола, при этом чуть не падая, и шагает к голосу. Делает быстрые, широкие, но такие бесшумные шаги. Он буквально крадется к противнику, готовый в любую секунду напасть и разорвать, пусть не руками, но хотя бы словами. Провожаемый заинтересованными взглядами, он опирается руками о стол, заглядывая в лицо говорящего, и хмурит брови. — Погляди в весеннюю лужу, мужик, и быть может углядишь там гада, что разумней и смышленей других — али он что сделает, — мальчик замолкает, ожидая, пока до слушателей дойдет значение его слов. Как только его собеседник хмурится и уже собирается встать и замахнуться, он продолжает, — посмотри на дерево и углядишь самый большой и крепкий сук, ан толку-то? Высохнет и опадет. Волосы говорящего растрепаны, как трава под ночным ветром, а пальцы в гневе чуть ли не ломают край стола. — Нам все одно нечем дышать в оной луже. В ту же секунду Юнги слышит удар о мягкую щеку и понимает, что в этой Вселенной за правду наказывают; что в этом чертовом мире никакая реформа и переворот не помогут, пока прохожий шакалом держится от прохожего, пока слушатель бьет по лицу говорящего за его слова и мысли, которые были даны лишь для того, чтобы их говорить, пока стража, заранее знающая, что должно было произойти, удерживает не нападающего, а жертву. А этот мальчик руку к щеке прикладывает, пытаясь снизить жар кожи, но его тут же заламывают, уводя руки и возможность выбраться за спину. Он злится пуще прежнего, почти рычит и безуспешно продолжает вырываться. Птичка в клетке, а ее талант к полету остался без признания. — Смешно и нелепо даже помыслить таковую нескладицу, — басит Юнги на всю комнату, вставая со своего места, — а не то чтобы оную вслух произнести, яко мы только что слыхали. Он подходит к двум стражникам, скрутившим мальчишку. Его шаги тяжелые и угрожающие, он медленно ступает по скрипучим доскам. Взгляд его пробегается по всем находящимся в таверне и останавливается на слишком громком источнике правды. А этот малец, скованный сильными руками и законом, волком из-под бровей смотрит и, кажется, ухмыляется. В его глазах столько пьяной уверенности, что предложи ему, он и мир захватит. Скажи ему слово, он тебе — все оставшиеся в словаре вперемешку с гадкой усмешкой и угрозой. Но пока что он просто стоит и смотрит, а Юнги не может разорвать этот зрительный контакт, удерживаемый то ли нитями, то ли цепями. — Но некоторые вольнодумцы и не таковое умудряются сотворить, — Мин все же опускает глаза, задевая взглядом плюшевые губы, и натыкается на эмблему Короля, пришитую к плечам, — они ведь потому свои мысли вольными полагают, что они у них в голове, словно мухи без пристанища — там и сям летают. Он ненавязчивым движением касается такой же эмблемы, пришитой к ткани рубашки на своей груди, показывая этим, что выше стражников по званию. Таким же простодушным движением он берет мальчишку под локоть, за что получает десятки удивленных взглядов. И глянь Мин на себя со стороны, сам бы подавился пивом. С чего бы ему заступаться за нарушителя порядка? С чего бы Юнги касаться его? — Простите мне за моего друга, — улыбается он, увидав перед собой хозяина заведения, а мальчишка, удерживаемый теперь руками Юнги, сказанул бы еще что-нибудь грубое и правдивое, если бы его рот в удивлении не захлопнулся от этих слов, — Я — Мин Юнги, главный оружейник при нынешнем Короле Лайнкайленда. Мы сейчас же покинем вашу радушную таверну. Последние слова ненароком пропитались сарказмом настолько тонким, что кто-то, кажется, порезался. Но хозяин продолжает грозно смотреть, поставив руки в боки и, очевидно, все понимая. Их гляделки затягиваются, потому что рука Юнги, позабывшая чужое тепло, покрывается мурашками и немеет на плече мальца. А тот все также удивленно смотрит: то ли от того, что его называют другом и помогают, то ли от того, что чужая рука даже сквозь ткань рубахи холодная и, кажется, покрыта корочкой льда. Все вокруг постепенно возвращаются к распитию пива и ссорам. Шум нарастает с каждой секундой, позволяя времени вернуться в свою колею. — Слыхали?! — выкрикивает в лицо хозяина мальчик из-под плеча Юнги, оперевшись на того всем телом. Он пытается вырваться, снова заговорить, кинуть вызов, но его крепко держат, поэтому все, что ему остается — грозно тявкать в порыве снять ошейник, — он со мной! Хозяин таверны, толстый мужик в грязной рубахе, но кожаных сапогах, хмурит брови и, очевидно, собирается забурлить, как вода в котле. Абсолютно всем жителям королевства известно, что о Короле нужно говорить, как о покойнике — либо хорошо, либо ничего. Также народ прекрасно знает, что за нарушением следует наказание, поэтому Король у них самый лучший. А этот праведный нарушитель посмел выразить свои мысли громко и общественно, что порицалось законами. Этот мальчик нарушал гармонию Короля и выстраивал ровную дорогу свободы для народа, которому просто дико страшно. И от этого страха они затыкают рты и себе, и окружающим, позволяя королевской гармонии процветать, распускать цветы и давать соответственные плоды. Хозяин таверны, видимо, не хочет ни свободы, ни плодов, поэтому рукой указывает на деревянные ворота и, полностью игнорируя дебошира, обращается к Юнги: — Извольте, вот вам Бог, вот вам порог, — он взмахивает рукой, акцентируя внимание на направлении и своих следующих словах, — идите отселе и забудьте тропу обратно. Мальчик не успевает гордо усмехнуться этой фразе, как его хватают за воротник рубахи и ведут к выходу. Ворота громко скрипят, но никто не обращает на это внимания. Юнги шагает быстро и размашисто, таща за собой паренька, который, не успевая, семенит ножками. Они примерно одного роста, вот только Мин худощавее будет. Его так называемый друг крепко сложен и если ему вдруг придет идея ударить Юнги, тот больше не встанет. Ведь руки у этого мальца покрыты пухлыми мышцами, будто вата, но если коснуться, покажется, что сталь. В противовес этому — детское лицо: пухлые щеки, огромные глаза и, о боги, раскрасневшиеся обветренные губы. Юнги решает просто перевести взгляд. Лучше ведь посмотреть на расцветающие деревья, на играющих палками, как оружием, детей или на женщину, у которой стражники забирают последний хлеб, якобы в счет налогов. Юнги тащит за собой дебошира еще пару минут, но тот почему-то уже не вырывается. — Мы слишком долго молчали, — вновь выкрикивает малец, — скоро нам некогда будет говорить! Несколько женщин оборачиваются на громкие высказывания и хмурят брови. Одна из них невольно улыбается, потому что теперь у нее есть повод пойти к Королю, нажаловаться и получить за это награду. Король поощряет доносы. — Хватит галдеть, болван, — Юнги дарит мальчишке подзатыльник, из-за чего тот немного нагибается и ойкает, — ан смерти своей алчешь? — Я не болван. Меня Чимином зовут. Мину хочется подарить ему еще с десяток подзатыльников. От чего-то он сегодня больно щедрый на подарки: спас мальчишку от избиения и, возможно, казни. А у того вместо благодарности улыбка дьявольская и огоньки в глазах так сильно слепят, что и солнца не видно. Но при этом малец такой милый, что даже гробовщик огорчится, когда он умрет, а земля будет плакать от счастья, когда заграбастает себе такой самородок. — Юнги, — представляется старший во второй раз, закатывая глаза, но тут же возвращая взгляд на своего собеседника. Мин всегда был падок на милость. — Будь тише, ибо услышат нас и горя не оберешься. Здесь-то уши у всех громадные да языки длиннющие. Закат за спиной мальчишки наливается краснотой, а птицы опускаются все ниже. На лице Чимина такой же солнечный румянец от выпитого алкоголя, а веснушки, словно птенчики, расселись на его лице. Кажется, еще секунда и запоют. Люди вокруг копошатся как тараканы, провожая свой скот домой и собираясь на гулянки. Где-то вдалеке, наверное, возле главной площади, слышатся громкие пьяные крики и инструменты приезжих музыкантов. — Я хочу говорить! Мне нужно быть услышанным! — Сейчас придворные Короля почуют тебя и нам рты сеном задолбят. Вдруг Чимин вырывается, хватает Юнги теплыми ладошками за руки и смотрит точно в глаза. С такой надеждой и беспомощностью, будто молит о пощаде. Его ноги подгибаются то ли под тяжестью эмоций, то ли алкоголя, а на лице такое выражение, будто еще секунда — и он разрыдается. Такая исключительно детская эмоция, выражающая невинность, наивность и страх. — Видишь? — Чимин кладет руки на щеки Юнги и приближает его к собственному лицу, чтобы Мин мог прочувствовать слова мальчика, чтобы каждый звук прошелся лезвием по его коже. — Король делает все, дабы нам было боязно говорить, но мне так чертовски боязно молчать. Хоть сгинуть мне вели, я не замолкну. А по Юнги правда лезвием проходятся. Он уже чувствует на шее петлю из-за маленькой идеи, вспыхнувшей светлячком в голове. До боли крошечная мысль проносится, как молния и поражает все нервные окончания, особенно задевая руки, чувствующие тепло кожи Чимина. Мин невольно сжимает пальцы. Он смотрит в доверчивые глаза напротив, понимая, что в случае опасности эти глаза с таким же выражением будут наблюдать за собственными руками, расправляющимися с противником. Становится страшно, но интересно. — Но дай согласие, будет лучше, ежели сейчас ты заткнешься, абы после, когда не будет лишних ушей, все мне поведаешь. — И куда мы направимся? — Чимин почему-то все еще не отпускает руки Юнги. — В оружейную.