Американские драбблы

Хелен, немолодая, некрасивая толстушка-кассирша из кинотеатра «Гранд-хаус» так изголодалась по мужчине, что дала прямо в подсобке кинотеатра негру-уборщику. Вот что о ней скажут. Нет-нет-нет, только не это! Негр насиловал её, конечно же, насиловал, когда мистер Шеридан, киномеханик, внезапно открыл дверь в свою подсобку, пропахшую мышами. И он, и его подвыпившие дружки, равно как и выходящая из зала нарядная публика, — все, все увидели, что там происходит. Уборщику Дику Уоррену девятнадцать, он на десять лет моложе Хелен, он смазлив и беспечен, как щегол: вечно насвистывает какой-нибудь весёлый мотивчик, когда работает. Вот так он свистел и орудовал щёткой, а Хелен подозвала его и втолкнула в подсобку под лестницей. Просто втолкнула и захлопнула за собой дверь, пока он стоял, тараща круглые глаза, будто пупс-куклёнок в витрине игрушечного магазина. Негритянский пупс-куклёнок, каких здесь сроду не продавали. Только не здесь. Разве что на севере, где-нибудь в Нью-Йорке. Хелен иногда урывками смотрела какой-нибудь новый фильм, стоя за пыльным плюшем портьеры у входа в кинозал. И мечтала о поцелуях и объятиях — не Кларка Гейбла, но хоть чьих-нибудь. Возможно, думала она в отчаянии, ей суждено состариться и умереть, так не узнав, как же это всё бывает. Но ей совсем не хочется это узнавать ни с мистером Шериданом, от которого вечно разит сивухой и плесенью, ни с владельцем кинотеатра мистером Роджерсом, чьи заплывшие жиром глазки делают его похожим на борова. А у Дика Уоррена смуглая кожа, золотисто-карие смеющиеся глаза в мохнатых ресницах и улыбка, на которую невозможно не ответить. Хелен против воли загляделась на него, едва только он переступил порог кинотеатра, тряхнул курчавой головой и выпалил: — Мэм, не найдётся ли тут для меня работёнки? Работа нашлась, несмотря на общий спад, который потом назовут Великой Депрессией. Просто предыдущий уборщик, старый Джо Гарднер, как раз накануне уволился. Хелен кивком указала парнишке на дверь кабинета Роджерса и долгим взглядом проводила его гибкую фигуру в затрёпанных обносках. Если бы он просто был моложе неё на десять лет! Но Дик Уоррен был негром. Пожалуй, всего на четверть — квартероном или даже на одну восьмую — октароном. Но это ничего не меняло — здесь, на Юге, и десятая часть чёрной крови по закону делала любого чернокожим. Хелен не спала ночами, ворочалась, тоскливо слушая, как за тонкой стенкой надсадно кашляет и храпит её бабушка. Она не могла никуда уехать и бросить эту старуху. В конце концов, крохотный домик на окраине и кусок земли были её собственностью, чтоб ей пропасть, мятежно думала Хелен, сбрасывая мятую простыню. Душно, душно, душно. Будь оно всё проклято! И вот однажды она подозвала Дика к той каморке под лестницей, где валялись мётлы и свернутые в рулоны старые плакаты с изображениями Дугласа Фербенкса и Бастера Китона. Никто не видел, как она втолкнула туда Дика, а потом вошла сама и прислонилась спиной к двери, поспешно расстёгивая свою белую блузку. Она тихо засмеялась, увидев, как вспыхнули его глаза, поначалу вытаращенные с перепугу. — Никто не узнает, — хрипло вымолвила она. — Иди сюда. Слушайся меня. И он послушался. Его тело совсем не походило на её собственное, мягкое и рыхлое, как хлеб. Оно было угловатым, жёстким, костлявым, но мощным, несмотря на худобу. Каменно-крепким. Хелен схватила Дика за ширинку штанов и снова ликующе засмеялась — там всё было таким же твёрдым. Она вела себя, как шлюха — ну и наплевать. Она столько лет была праведницей, прилежно молившейся Иисусу, столько унылых лет! С пухлых губ Дика срывается стон, когда Хелен сперва смыкает пальцы поверх грубой ткани его ширинки, а потом начинает лихорадочно расстёгивать там пуговицы. Она завладела им! Его пот пахнет незнакомо и остро. Его кожа — гладкая и влажная. Его естество — такое увесистое в её ладони. Соски Хелен болезненно заныли, а трусики вдруг намокли, словно настали её лунные дни. Между расставленными ногами, куда запускает пальцы осмелевший Дик, всё зудит, саднит и как будто распухло. Боже правый! Но она протестующе отворачивается, едва Дик робко попытался коснуться губами её губ. Это кажется ей слишком… слишком интимным. Он, в конце концов, негр. Но, отвернувшись, она ещё шире расставляет ноги и трётся бедром о его бедро. Сейчас, вот сейчас… Но вдруг кто-то толкает дверь снаружи, сильно толкает, и Хелен, не удержав равновесия, падает прямо на Дика. Тот неловко подхватывает её, и оба замирают, затаив дыхание. — Из-зви-ни-ите, — заплетающимся языком выговаривает полупьяный киномеханик, мистер Шеридан. За его спиной теснятся дружки, а по лестнице спускаются, стуча каблуками, зрители. Значит, сеанс закончился, машинально отмечает Хелен, всё ещё не дыша. Шеридан вглядывается в них пристальнее, будто сразу протрезвев, а потом начинает орать во всю глотку: — Это же ниггер! Эй, тут ниггер с белой бабой! Ах ты, паскуда! И тогда Хелен тоже начинает кричать — пронзительно и безнадёжно. Всё время, пока несколько пар рук оттаскивают от неё Дика и волокут наружу — к огромному вязу на задворках кинотеатра. Всё время, пока его сноровисто связывают и накидывают на шею ременную петлю. Хелен визжит и рыдает взахлёб, скорчившись в углу каморки, и её крики перекрывают даже вой подъехавшей полицейской машины. — Это ниггер изнасиловал меня! Это ниггер! Это ниггер…