Американские драбблы

Задыхаясь, двенадцатилетний Чарльз Роджерс продирался сквозь чащобу. Ему уже было всё равно, что колючие ветки рвут на нём одежду, хотя совсем недавно его прошиб бы холодный пот при мысли, что мачеха заметит эти прорехи и пожалуется отцу. Чарльзу уже нечего было терять — он убежал и не вернётся никогда. Пусть его теперь съедят дикие звери или растерзают краснокожие дикари-язычники. Он длинно шмыгнул носом. Челюсти его всё ещё были стиснуты так, словно их свело судорогой — он изо всех сил старался не проронить ни звука, пока отец его порол. Рука у кузнеца Адама Роджерса была тяжёлой. Очень тяжёлой. Чарльз с трудом переставлял ноги — ему казалось, что его злосчастная задница ободрана до самых костей, каждый шаг давался с трудом. Он провинился как никогда раньше — он смастерил и запустил в небо воздушного змея. В воскресный день! Змей парил, подхваченный ветром, кружил, как птица, нырял вверх и вниз, снова подымался выше, а Чарльз стоял, запрокинув голову, крепко сжимая бечеву, и сердце его пело, будто бы он сам парил там, в голубом сияющем просторе… пока стальные пальцы отца не стиснули его плечо до хруста. А потом под башмаками кузнеца захрустел остов змея, сдёрнутого с небес. Вечером отец выпорол Чарльза безо всякой пощады, пока мачеха смотрела и одобрительно кивала головой. Когда же все заснули — отец, мачеха, сводные брат и сестра, — Чарльз выбрался через чердачное окно на крышу, а оттуда — в лес, бесшумно миновав частокол изгороди, окружавшей поселение. В лесу жили звери и краснокожие дикари-язычники, но Чарльзу уже было всё равно, что с ним станется. Пускай его съедят — те или другие. Он судорожно вздохнул и наконец остановился, выскочив из чащи на прогалину. Луна заливала всё вокруг своим сиянием, видна была каждая веточка, и так же отчётливо в этом мерцающем свете был заметен силуэт человека, напряжённо застывшего на противоположном краю поляны. Человек этот был почти нагим — его смуглое худое тело было обёрнуто лишь куском звериной шкуры. Он казался таким же высоким и стройным, как ствол клёна, возле которого стоял. В его длинные чёрные волосы были вплетены перья и иглы дикобраза, крепкую шею обвивал ремешок с медвежьим когтем на нём. Индеец! Краснокожий дикарь-язычник! Могавк или гурон! Один из тех, на кого Чарльз и другие мальчишки их поселения украдкой бегали смотреть, когда вожди приходили на переговоры — грозные, могучие, ощетинившиеся перьями, с боевыми топорами и луками. Но этот казался немногим старше Чарльза, и никакого топора при нём не было. Индеец пошевелился и что-то сказал — для перепуганного насмерть, измученного Чарльза его слова прозвучали как набор странных гортанных звуков. Как клёкот орла в синеве. Но, по крайней мере, сразу убивать Чарльза он не стал. И снимать с него скальп — тоже. Чарльз видел на поясах приходивших в поселение воинов эти скальпы — страшные свидетельства их побед. У этого же индейца на поясе скальпов не было. Возможно, он и вправду был ещё слишком молод. И не казался свирепым. На его круглом живом лице читалось неприкрытое любопытство. Медленно переставляя одеревеневшие ноги, Чарльз приблизился к нему и наконец сообразил, что именно тот у него спрашивает. На ломаном английском индеец повторил: — Ты заблудился? Ты голоден? Чарльз ещё раз длинно потянул воздух носом и дважды быстро кивнул. Молча. Он отчаянно боялся, что если разожмёт сомкнутые челюсти, то начнёт позорно всхлипывать. Позже, лёжа у костра и прижимаясь к худому горячему боку индейца, которого звали Медвежья Лапа (он несколько раз со смехом изобразил, как ревёт медведь, и показал растопыренную пятерню), Чарльз сонно сказал: — Я не заблудился. Я больше не вернусь туда. Никогда. В ответ Медвежья Лапа крепко сжал его запястье. * * * …Спустя десять лет оба они, стоя бок о бок, погибнут в бою, сражаясь в отряде Текумсе.