Американские драбблы

— Пожалуйста, уходи, Летти, не надо тебе здесь быть, — делает Джонатан очередную попытку уговорить жену уйти. Тщетную попытку. Летиция отвезла детей к своим родителям и вернулась в дом, который, возможно, станет этой ночью её могилой, когда горящие балки рухнут на головы ей и ему, Джонатану Стивенсу. Он всю жизнь прожил в этом доме, в родительском доме. Его отец умер, так и не признавшись ему, что окторон. Они переехали сюда из Нью-Йорка ещё во времена Великой депрессии, но тайна раскрылась, когда какие-то нью-йоркские адвокаты написали сюда, в банк Джонатана. Одна шестнадцатая часть чёрной крови, грязной негритянской крови, и вся его жизнь рухнула в одночасье. Господь всеблагой, Джонатан всегда сторонился негров с их детскими преувеличенными эмоциями, тёмной кожей, гримасничаньем. Он выставлял их из банка, где работал клерком, выставлял под любым предлогом, а теперь выяснилось, что он — один из них, и добросердечные белые соседи собираются выгнать его из его дома, а если не получится, поджечь этот самый дом. Как может ниггер жить в белом квартале? Всеблагой Господь всё видит. Джонатан криво усмехается этой мысли и тут же закрывает глаза. Почему, ну почему Летти не осталась у своих родителей?! Её тоже не пощадят. Он крепко обнимает жену, и оба вздрагивают, услышав негромкий стук в оконную раму. Джонатан отодвигает занавеску, чтобы осторожно выглянуть наружу. Они стоят там, их тёмная кожа сливается с темнотой ночи, видны только белки глаз. Он знает кого-то из них по именам, но он редко и неохотно здоровался с ними, даже не приподнимая шляпы. Подённые рабочие, уборщики. Плотник, техник на заправке. Кассир в маркете. Владелец маленькой фруктовой лавки. Водитель автобуса. Этот водитель, Сэм Фриман, здоровенный, как гора, опускает наземь мешок с песком. В другой руке у него дробовик. Джонатан оцепенело переводит взгляд с одного на другого. Сэм вытирает пот со лба и говорит гулким басом: — Вечер добрый, мистер Джонатан. — Зачем вы пришли? — выдыхает тот. Он и вправду не понимает. — Знаете, мы не для того в Европе с нацистами дрались, чтобы клановцы жгли здесь дома. Пусть приходят, попробуют, — гудит Сэм, и остальные согласно кивают, подтверждая его слова. Да, они воевали. Джонатан чувствует, что у него подкашиваются ноги. — Это не ради тебя, банковский ты крысак, — вперёд выходит Фил Кларк, он тоже почти белокож, как и Джонатан, в городе про него ходят слухи, что он торгует палёным оружием и все чёрные проститутки платят ему дань. Его Джонатан однажды тоже выставил из своего — бывшего своего — банка без зазрения совести. — И даже не ради твоей хорошенькой жёнушки, — Кларк нагло ухмыляется, и Джонатану хочется врезать ему по физиономии, но тот заканчивает совершенно серьёзно: — Ради твоей крови, нашей крови, вот так-то. Мы, ниггеры, должны держаться друг за друга. Он хохочет, блестят белые зубы. — Я больше не банковский крысак, — говорит вдруг Джонатан, ощущая какую-то необыкновенную свободу. — Меня уволили. Сэм хлопает его по плечу своей лапищей, и Джонатан поочерёдно пожимает с десяток рук. — Пусть они приходят, — повторяет Сэм. А Летти высовывается из кухни и несмело предлагает: — Холодного чаю, джентльмены? — Очень кстати, мэм, — весело говорит Кларк. — Скоро здесь будет жарко.