Новопольская правда

Чуть меньше, чем бабушку и стихи Бродского, любил Азирафаил Викторович кушать. К хорошей пище его приучила бабушка, которая жила в доме на соседней улице и с большим удовольствием нагружала внука банками, склянками и контейнерами. Взрощенный на домашней еде Азенька втайне от бабушки любил ресторанную пищу, вот только в их ПГТ, названном Новопольем, из ресторанов было кафе «Дружба», доставшееся им в наследство от славного социализма. Азенька от этого грустил и чах, и потому Антон Антонович старался его вывозить в расположенный в тридцати километрах райцентр. Ездили они по бетонной дороге, сотрясаясь на кочках под лучшие песни Цоя и Гроба. Азирафаил Викторович трясся в большей степени от кочек и манеры вождения своего друга, к которой так до конца и не привык даже за те тридцать с хвостиком лет, что Антон Антонович был активным участником движения. Антон же Антонович был ценителем музыки (до того момента, пока в школу не устроилась Роза Дмитриевна, он также вёл уроки музыкального образования), так что умудрялся трястись даже в такт. В райцентре они всегда ходили в местный ресторан японской кухни, бывали там примерно раз в месяц по получению зарплаты, и Антон Антонович очень нежно смотрел на то, как Азирафаил Викторович смакует свой любимый сет. Любой на месте Азирафаила Викторовича бы напрягся от столь пристального внимания, но он был привычен к такому, в конце концов, его бабушка за обедом смотрела на него с таким же удовольствием. Вся школа знала, что Антон Антонович очень крепко дружит с Азирафаилом Викторовичем. Об этом также знало всё Новополье, Шедвеченко презрительно топырил губы, стоило ему пересечься с малочисленными коллегами, обзывал их последними словами, но в школе была острая нехватка кадров, да и Митрофан Игнатьевич, Шедвеченко это понимал, скорее бы пожертвовал пьянчугой-биологом, чем очень исполнительным литератором и крайне многофункциональным историком. В стране, да и сам Митрофан Игнатьевич, могли как угодно относиться к нетрадиционным ценностям, но Татонов был честен с собой, и честно же признавал, что с появлением в штате школы этих двоих уровень образования их сельской школы подрос до вполне приемлемых показателей, и он наконец смог сосредоточиться на том, что у него получалось — на бумажной волоките. Все знали, что Антон и Азирафаил были очень хорошими друзьями, девочки с пятого и до одиннадцатого класса (в котором всегда был большой недобор) мечтательно вздыхали о большой любви, особо прочувствовашиеся даже писали в тетрадочку или в телефон фанфики. Особенной популярностью пользовалась тетрадка Анечки из 8Б. Анечка внезапно увлеклась своей историей настолько, что к тонкой двенадцатилистовой тетрадке добавилась ещё одна, и ещё, а потом она поднакопила и приобрела толстую тетрадь в сорок восемь листов. Разросшаяся с маленького очерка до почти полноценного бульварного романа история набирала обороты, Анечка трудилась в поте лица, изредка доверяя тетрадь своим близким подружкам, а те рекомендовали Анечку своим подружкам, и в конечном итоге в узких кругах она обрела славу начинающей писательницы. Такой статус предполагал свои бонусы, особо верные читательницы уступали булочки с обеда или даже специально покупали что-то, чтоб умаслить вдохновение и едва выпирающие бочка Ани. Аня, чувствуя ответственность за качество, даже умыкнула с маминой полки завёрнутую в плотную бумагу книжицу, из которой, краснея и обливаясь потом, подчерпнула украдкой опыт для написания одной особенно удачной главы пока ещё безымянной книжки про обольстительного демона-суккуба и его несчастного любовника, простого учителя русского языка и литературы… Анечка писала в свободное время, на любой поверхности, где можно было с относительным комфортом расположить Тетрадку (ибо этот монстр Франкенштейна, держащийся друг за друга скрепками, клеем и скотчем, уже заслуживал статуса артефакта). И в конечном итоге писательница в порыве вдохновения решилась творить прямо на уроке у Азирафаила Викторовича. Азирафаил Викторович с пониманием относился к своим ученикам, однако, когда он по журналу поднял Анечку рассказывать стихотворение, которого она не повторила, увлёкшись «трипещущими над небесно-голубыми глазами светлыми ресницами», он вынужден был поставить ей тройку за отвратительный ответ. Анечка, для которой это была первая тройка, сбилась с одухотворённой волны, досидела кое-как до конца урока и, конечно, не заметила, как прохвост-Витька, сидящий за ней, свистнул Тетрадку, пока она бледнела у доски, и закинул её в пышные фикусы у окна. Пропажа обнаружилась лишь дома, когда Анечка хотела продолжить, но не обнаружила артефакта в портфеле. Началась паника, она несколько раз проверила рюкзак, перетряхнула все учебники, заглянула во все дополнительные отделения — но Тетрадки не было. Анечка вспомнила, где в последний раз доставала её, и облилась холодным потом. Обзвон подружек дал понять, что её первая догадка была верна, и Тетрадка осталась где-то в классе Азирафаила Викторовича. Анечка ночь не сомкнула глаз, всё ворочалась, и в школу в понедельник ушла на полчаса раньше обычного. Шутка ли, бабушка Азирафаила Викторовича пекла просфоры вместе с её мамой! Азирафаил Викторович приходил раньше всех в школу, так что, когда Анечка робко постучалась в кабинет русского литературы, он уже был на месте. — Доброе утро, — улыбнулся ей литератор, держа во второй руке белую крылатую кружку с ароматным какао. Такая в сельпо была только одна, хозяйки, если и хотели бы себе взять, побоялись этой вычурной уникальности, так что кружка неприкаянно пылилась до прихода Ванды Егоровны, бабушки Азарафаила Викторовича. — Ты что-то хотела, Анечка? У вас же вроде не у меня сейчас урок будет… Или ты пришла пересдать мне Никитина? — Я… Не совсем, Азирафаил Викторович. Хотя и Никитина могу, — бодро согласилась девочка. — Пожалуйста, — широко указал рукой Азирафаил Викторович. Анечка с редкими запинками рассказала стихотворение. — Хорошо, — довольно покивал литератор, который всегда наслаждался хорошими ответами учеников. — Принесёшь потом журнал, я там закрою твою тройку. — Спасибо. А, Азирафаил Викторович… — начала Анечка. — Да-да? — А Вы тут случайно не находили тетрадку такую склеенную… — Ах, она твоя? Да, находил, одну минутку, — он, к ужасу Анечки, полез не в свой стол, а в свой портфель, в котором обычно носил термос с чаем, бутерброды, книжки и иногда тетрадки, которые редко, но забирал домой на проверку. — Завалилась в мои фикусы, вчера поливал перед уходом и вот, нашёл. Не теряй больше, ладно? Анечка дрожащими руками взяла Тетрадку, прижала к груди на миг, а потом испуганно уточнила: — Вы не открывали? — Боюсь, мне пришлось заглянуть, чтоб разыскать имя. Может, тебе бы стоило её подписать? — предложил Азирафаил Викторович. Анечка промямлила, что она подумает над этим, поблагодарила учителя и на ватных ногах вышла в коридор. Там она снова открыла Тетрадку, быстро пролистала её, и вдруг ей захотелось завыть и оказаться где-нибудь в Южной Америке, так далеко от Новополья, насколько это вообще возможно, и сменить имя, внешность и, возможно, даже пол, чтоб никто никогда не узнал в ней Анечку из 8Б. На последней исписанной странице в слове «трипещущими» была зачёркнута коварная «и» и исправлена на «е», а ниже было красной ручкой чуть кудрявящимся азирафаиловским почерком было написано:

«Анечка, очень интересно! Слог чуть-чуть хромает, но я вижу, что в тебе сокрыта великая писательница! Вот только впредь, пожалуйста, давай уважать чужие границы. Я настоятельно прошу не езть в наши с Антоном Антоновичем дружеские отношения. В качестве ответной услуги предлагаю не доносить этого досадного недоразумения ни до школьного руководства, ни до твоей мамы. Надеюсь, мы друг друга поняли :)»

Азирафаил Викторович, сокрытый от Анечки фанерной дверью, стоял у окна, с удовольствием потягивая из любимой кружки утренний какао. К школьному забору подъехала и виртуозно припарковалась, чудом избежав аварии, старая, как мир, чёрная, как ночь, «Победа». Из неё вышел взъерошенный, как чёрт из табакерки, Антон Антонович, достал свой чёрный кейс с заднего сиденья, захлопнул дверь, поднял голову и приветственно махнул рукой Азирафаилу Викторовичу. Литератор смущённо улыбнулся и салютовал ему кружкой какао. Тот удовлетворённо кивнул и своей расхлябанной походкой пошёл к крыльцу школы. Азирафаил Викторович пригубил кружку. Начинался новый день.