disasterology

эпилог Мидория бросает окурок в урну и поправляет рюкзак на плече. Он на месте. И он не очень уверен в этом, но дом, который он видит перед собой, полностью совпадает с тем, что он заскринил, когда Тодороки прислал ему видео пару недель назад. Такой же цветочный магазинчик на первом этаже с яркой вывеской окончательно развеивает его сомнения: он провёл слишком много часов, выискивая на картах со снимками улиц ту самую кирпичную пятиэтажку, чтобы прямо сейчас повернуть обратно. В горле бешено стучит пульс, а руки немного трясутся, когда Изуку дёргает ручку единственного подъезда и без препятствий проходит внутрь. Он поднимается наверх по лестнице, оглядываясь вокруг и рассматривая изнанку старого, но довольно чистого дома: узкие окна в каждом пролёте между этажами пропускают первые солнечные лучи, которые оставляют причудливые блики на светлых стенах. Вокруг так тихо, что он слышит звук своих шагов, эхом отражающихся от бетонных ступеней. «У соседей с пятого, кажется, снова сломалась посудомойка. Опять капает сверху», — совсем не удивившись такому происшествию, сказал Тодороки ещё в декабре, и Изуку хорошо запомнил это и даже записал, но сейчас понятия не имеет, какая из квартир на четвёртом принадлежит Шото. Было слишком самонадеянно ехать раньше положенного, по навигатору пробираясь через незнакомый город, но Мидория уверен, что и так всё поймёт. Сейчас у него совсем немного вариантов: направо или налево. Он на негнущихся ногах шагает к двери слева. Не знает почему, но рука уже сама поднимается, чтобы аккуратно постучать в крепкую деревянную дверь. Спустя пару секунд замок начинает со скрипом проворачиваться, а у Изуку перехватывает дыхание от волнения, которое сковывает, оцепеняет, парализует. Он не может объяснить себе, почему так боится. Может, потому, что его мечта жить и учиться здесь, его проводник к этой мечте может находиться прямо за этой дверью. Скулы начинает сводить от страха перед неизбежной встречей, но дверь открывается, и за ней… Никого. — Молодой человек, вы к кому? — взгляд Мидории падает вниз и утыкается в невысокую старушку с седыми волосами. — Я… Извините, здравствуйте, а вы не знаете где живёт Шото Тодороки? — он выпаливает это так быстро, что не успевает даже подумать, и мысленно ругает себя за невнимательность после. Женщина немного щурится, явно погружаясь в размышления. Изуку в ожидании смотрит на неё, считая секунды рваным биением сердца, а под грудной клеткой горит то, что вот-вот должно взорваться, и дрожь расходится вибрирующими волнами по всему телу от предвкушения. — Я знаю всех жителей этого дома, и такого что-то не припомню, — произносит старушка своим скрипучим голосом, а сердце Мидории пропускает один удар. — Может быть, ты заблудился? — Нет-нет, это точно тут, — его глаза в панике начинают рыскать по подъезду в попытках найти хоть что-то, за что можно зацепиться. — А кто живёт во второй квартире? Мидория оборачивается, указывая пальцем на дверь, и растерянно приоткрывает рот, когда женщина отвечает: — Ах, там давно никто не живёт. Постучи, конечно, если хочешь проверить. Изуку следует её совету и подходит, на пробу прикладывая костяшки пальцев к твердой поверхности пару раз. Тихо. Он хочет услышать неторопливые шаги сонного Тодороки, или недовольное «кто ломится в мою квартиру в грёбанных шесть утра», или хотя бы раздражающие крики его безумного соседа, но слышит лишь своё сбитое дыхание и шум просыпающегося города за окном подъезда. Он стучит снова, снова и снова, уже занося кулаки для очередного удара, и оставляет мелкие вмятины на потрескавшейся от старости тёмной краске, пока старушка не окликает его. — Милый, ты так дверь можешь сломать, — обеспокоено говорит она, наблюдая за его странной выходкой, — заходи ко мне лучше. Налью тебе кофе или чай, заодно ещё попробуешь позвонить своему другу. У тебя ведь есть его номер? — Есть, — Изуку выдыхает, обессиленно опуская руки, — но я, пожалуй, откажусь. Спасибо. Мидория не должен ему звонить. Тогда это уже не будет сюрпризом, тогда это всё испортит, тогда вся задумка поломается так же, как он начал ломаться, медленно скатываясь вниз, шаркая спиной по злосчастной двери. Мидория должен найти его сам. Он не позволит этой маленькой неприятности разрушить свой план, он уже мысленно перебирает все места, где может быть Тодороки, а тело мелко потряхивает от тревоги, сжимающей в судороге его внутренности. Мидория должен всё держать под контролем. — Ох, тогда всего доброго! Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь. Старушка захлопывает за собой дверь, пыль устремляется вверх, кружа в пятнах солнечного света, и Мидория остаётся один на один со своими мыслями. Он невидяще пялится на свои кеды, в заходящейся вспышками истерике пытается вспомнить, в чём и когда мог ошибиться. Всё ведь было идеально. Он до красных полос царапет свою шею, заламывает пальцы, встряхивает головой, стараясь отделаться от густой духоты, которая придавила его легкие, заполнила пылью, сделала непригодными для дыхания. В какой момент всё пошло не так? Он проклинает себя за сомнения, проклинает за глупые вопросы тогда на крыше, проклинает за трусость, которая не позволила ему возразить, проклинает себя за то, что принял этот сложный вызов, даже не узнав его условия. Больше попыток не будет. Он так наивно надеялся на то, что в итоге всё сложится само собой, хоть и готовился к худшему исходу, запоминая каждый возможный сценарий, но все они сейчас кажутся лишь маленькими каплями в сравнении с необъятным холодным морем, которое беспощадно затапливает, погребая его под толщей воды. Ты безнадёжен. В глазах начинает темнеть, пространство вокруг плывёт и растекается, теряя былую форму, и ни один звук не просачивается сквозь него, кроме тихих шагов снизу. Изуку в испуге поднимает свою голову, и, наверное, время прекращает свой ход в этот самый момент. — Мидория? Это он. Тодороки стоит прямо там, в этом узком пролёте, а солнце позади него так отчаянно пробивается через вытянутое окно, что Мидория почти слепнет. Их разделяет всего одна лестница, и это так мало и так много одновременно. — Шото! Мидория спешно поднимается, срывается вниз, цепляясь за перила, и каждая секунда кажется ему такой долгой, что он готов продать свою душу, лишь бы они шли быстрее. И чем дальше он спускается, тем больше отдаляется Тодороки, будто становясь совсем недосягаемым, но Изуку продолжает торопливо перескакивать через ступени и видит, как Шото улыбается. Улыбается ему. Мидория не сомневается в этом. Шото так близко, так чертовски близко, и Мидория буквально может различить счастье на вкус на кончике языка, но нога предательски соскальзывает с края ступеньки в самый последний момент. Он предвидит, как вот-вот влетит в Тодороки, закрывает глаза, ожидая долгожданное, позволяет своим рукам повиснуть в воздухе, зная, что его обязательно поймают… И чувствует боль. Сильную боль, которая расходится пульсацией по всему телу и от которой мерзко звенит в ушах, а голова начинает кружиться. Он отшатывается на подкосившихся коленях, упирается одной рукой в оконную раму перед собой и наблюдает за тем, как капли крови устремляются на бетонный серый пол, врезаясь в него с еле различимым звуком. Он поднимает вторую руку, ощупывает свой саднящий нос, только больше измазываясь в красной вязкой жидкости, и солнце светит прямо ему в лицо, нагревая липкие щёки. Где? Мидория загнанно осматривается, но подъезд теперь такой же пустой, как и минуту назад. Воздух сгущается так сильно, что вдохнуть совсем не получается, и стук чужих подошв доносится этажом ниже, вновь затихая. Шото решил его разыграть? Изуку несётся вслед за звуком, теряя по пути остатки своего больного разума, и не видит перед собой ничего, кроме ускользающей тени, которая рассыпается в воздухе, стоит ему оказаться на третьем этаже. В голове воет скулящей сигнализацией так громко, будто в здании начался пожар, который скоро начнет сжирать всё на своем пути, проглатывая и Мидорию тоже. Огонь облизывает своими языками его дрожащие руки, палит спутанные волосы гарью, мажет по сжатому в судороге уголку губ, но Изуку снова и снова задушенно открывает рот, неверяще оглядывая помещение, пока его взгляд не останавливается на знакомой фигуре человека в окне, который приветливо машет ему с улицы. Куда он его ведёт? Мидория устремляется вниз по лестнице, молясь, чтобы друг никуда не успел уйти. Легкие горят, но он бежит так быстро, словно от этого зависит его жизнь, и всё кроме этого теряет своё значение. Последний пролет, ступень, дверь, и он выбегает наружу. Шум оживлённого города обрушивается на него сверху, и он теряется в попытках различить нужный силуэт среди сотен людей, сбивается из-за бесконечного потока машин, пролетающих мимо. Он там. Стоит прямо там, на противоположной стороне дороги, и Изуку уверен, что он ждет его. Нужно лишь сделать несколько шагов навстречу, а ноги сами начинают идти, и тело сейчас ощущается как сплошной комок нервов, которыми он больше не в состоянии управлять. Всего пара метров. До Мидории доносится отчаянный гудок и резкий визг шин, но он не видит никакой опасности. Он смотрит только перед собой, вперёд, и видит будущее, конечную точку, завершение всего и начало всего. Осталось совсем немного. Пестрящая вывесками улица непомерно растягивается, катастрофически увеличиваясь в размерах, и двигаться становится так сложно, будто он бежит против шквального ветра в разгар страшной бури. Тодороки снова машет ему, и Изуку до скрипа зубов хочет запечатлеть этот момент в своей памяти, потому что он потрясающе идеален. «Теперь я вообще сомневаюсь, что ты живой человек…», — проносится в голове собственная фраза, сказанная когда-то давно, сеет догорающее сознание зерно сомнения в его воспалённых мыслях, и Мидория хочет с остервенением вырвать его из своей головы, потому что сейчас Шото выглядит таким до невозможности реальным. Каждый сантиметр на пути кажется бесконечностью, и он тянется рукой, лишь бы ухватиться за протянутую в ответ, и проваливается, проваливается, проваливается. Толпы случайных прохожих закрывают Тодороки, растворяют его, проходят сквозь, разбирая по частям, и всё это смешивается в безобразную кашу из лиц, конечностей и нескончаемого шума, а Изуку так далеко и так близко, чтобы успеть забрать его себе, только себе. «Ты разговариваешь с выключенным ноутбуком?», — почему-то вспоминается Очако, и чёрный экран на картинке перед глазами начинает рябить битыми пикселями так же, как фигура Шото, которая остаётся на своем месте, но не приближается ни на миллиметр, и верещание гудков дробит на острые осколки его прекрасное лицо, искажённое в отчаянии. Ещё один шаг, ещё один, ещё один. Он хочет бежать дальше, идти, ползти, вгрызаясь в зубами в твёрдую землю, он оступается на ровном месте, роняя все свои вещи, не оборачивается вслед, потому что всё это не важно, ничуть не важно, совсем не важно. Он чувствует резкий толчок своим бедром, тупую боль, глухой хруст, который точно не может быть собственной ломающейся костью — это неправда, это не с ним, это ненастоящее. «Что будет, когда мы встретимся?» Острый укол пронзает его предплечье, отдаёт в ключицы, стреляет в висок, но он не отводит взгляд от Шото, даже когда улица начинает шипеть помехами и целые её куски пропадают из вида, потому он что обязан добраться к нему. Сейчас или никогда. И только тогда, когда его голова с силой врезается во что-то твёрдое, он позволяет себе моргнуть. «Думаешь, он спасёт тебя?» — мерзко шепчут голодные тени на прощание, и Мидория давится, сипит, задыхается булькающей кровью, которая уже заливает гортань. Улица крошится, смешиваясь и распадаясь до мельчайших песчинок, капающий на мозги гул сменяется звенящей пустотой, и он ощущает, как резко влетает спиной в землю, как что-то со шлепком отрывается, отлетая в сторону, и как воздух заканчивается совсем. Он хочет кричать, рыдать до хрипоты и рвать на себе волосы, но скомканные лёгкие отказали совсем, беспощадно запуская механизм самоустранения. Он царапает ногтями асфальт, пытаясь подняться, но снова падает, впечатываясь затылком в твёрдую поверхность, тонет в отчаянии, когда понимает, что больше не чувствует своих ног, сдаётся, когда сладкий мираж в секунду рассеивается, оставляя после себя только обугленную пустошь в сознании. Так близко. Солнце по-прежнему слепит, согревая лицо, и небо над Изуку заходится персиковыми полосами, такое умиротворённое в своей утренней дымке. Он моргает ещё раз, отсутствующе смотрит наверх, и глаза начинает противно щипать то ли от уличной пыли, то ли от слёз. Почему сегодня? Ветер легко касается его немеющих пальцев, а птицы, поддавшись внезапному порыву, срываются с серых крыш зданий куда-то вверх, кружа в хаотичных узорах. Машины проезжают мимо с еле слышным жужжанием, где-то рядом цокают подошвы туфель, а светофор начинает пищать, разрешая людям двигаться, и жизнь продолжает течь своим чередом даже без него. Что из этого было на самом деле? Мидория с усилием делает вдох и закрывает глаза. Ничего не было. Мурашки ползут по его шее, заканчиваясь где-то под лопатками. И было всё. Хрипящий безумный смех рвётся из горла вместе с бордовыми сгустками крови и звенит, отскакивая от тоскливых стен домов. Он падал так долго, что уже забыл, как это — чувствовать себя в порядке. И сейчас наконец с силой врезался в самое дно.