Среди звёзд и сновидений

      Час перед рассветом самый непроглядный, самый жуткий. Звёзды медленно гаснут, готовясь уступить место солнцу, а птицы разом замолкают, чтобы вскоре встретить новый день. В этот час даже самые отважные оглядываются с опаской, а малодушные и вовсе боятся выйти за порог — ведь это время нечисти, и самые тёмные, самые злые силы выходят на охоту. Ночь скрывает лица варваров и разбойников, плотным плащом окутывая весь лес, не позволяя ни заглянуть в глаза, полные жажды крови и наживы, ни даже просто различить их фигуры во мраке. Бесшумные и ловкие, они подбирались к стоянке торговцев, где робко мелькали лишь два огонька — костры, разведённые дозорными. Это не те костры, что полыхали здесь всего пару часов назад, а скромные и кроткие, нужные лишь для поддержания тепла в ветреную ночь. Кони испуганно фыркнули и заозирались по сторонам, и кто-то попытался вглядеться в лесной сумрак. Ничего. Должно быть, где-то белка перескочила на соседнее дерево. Беспечность погубила торговцев. Первый дозорный даже понять ничего не успел — так быстро настигла его смерть — но отчаянный крик разнёсся по поляне, и рог тревожно запел. Опасность! Враг! Разбой! Лагерь проснулся мгновенно и закопошился, будто встревоженный муравейник. Все, кто был способен защищаться, схватились за мечи и кинжалы, мужчины были готовы стоять насмерть за женщин и товар. Клинки окропила первая кровь. Но не так прост был противник. То тут, то там мелькали когтистые лапы и уродливые рожи. Гоблины. На место каждого падшего тут же вставал новый, и надежда стремительно покидала сердца обороняющихся. Не мастерством одержит победу тьма, а количеством, хитростью да подлостью. Ночь смерти, ночь страха.       Сигрид плакала. Солёные слёзы бежали по её щекам, падая на льняную сорочку, а пальцы судорожно перебирали тонкую цепочку на шее. — Беги, девочка моя, — глаза, полные боли, смотрели на неё, нежные и такие знакомые руки гладили девочку по волосам. — А ты?.. А ты, мама? Но та, приподняв заднюю стенку шатра, лишь аккуратно выглянула наружу и тут же отпрянула. Она молила всех известных и неизвестных богов, чтобы дочь уцелела, а уж она, Мариза, постарается отвести от неё беду, потянуть такое нужное время, выиграть хоть миг. — Скорее… Полыхнули первые ряды палаток, озаряя место кровопролития, и девочка скользнула из шатра, надеясь скрыться в темноте, ожидая, что матушка отправится следом за ней. Но спустя мгновенье за её спиной раздался женский вопль, и Сигрид в страхе замерла. Лишь мгновенье, а ведь она могла оказаться там. Внезапно правда обрушилась на неё — мама и не думала бежать, она жертвует собой ради неё. Ноги сами собой подкосились, и девочка рухнула наземь. Ужас, слепой и беспощадный, душил её, запах гари не давал вздохнуть, и она судорожно хватала ртом воздух, будто рыба, брошенная на берег. Волосы совсем спутались и испачкались в пыли, но она лежала и глотала слёзы, не в силах даже продвинуться под тень деревьев. Уже сквозь туман девочка различила мерзкую рожу, возникшую рядом с ней, когтистая лапа больно схватила её за шею, и из горла невольно вырвались эльфийские слова. Будто свет звёзд или дуновение свежего воздуха прозвучали они. Страх отразился в налитых кровью глазах гоблина, но Сигрид уже не видела этого — последние силы покинули её, и девочка провалилась в темноту. Не знала она, что лишь эти два слова дали такую необходимую ей отсрочку. Не знала, что спустя мгновенье небо озарил солнечный свет. Не знала, что с первым его лучом спину чудовища, всё ещё державшего её, пронзило лезвие. Не знала, что она — единственная, кому удалось спастись.

***

      Даже во сне Сигрид было страшно. Кажется, каждый кусочек тела сковал немыслимый ужас от пережитого. Пусть она практически ничего не поняла, но сердце сжималось от каждой невольной мысли о кровавой ночи. Но ещё страшнее было открыть глаза. Открыть и увидеть на месте их уютного лагеря пепелище. Открыть и понять, что попала в плен к гоблинам. Открыть и осознать, что смерти не избежать. Пусть она будет быстрой, пусть будет безболезненной. Сигрид ждала, но вопреки опасениям, никто не пытался разбудить девочку, и она лишь чувствовала сквозь морок лёгкое покачивание да шелест листьев. Тихо двигалась она вперёд, будто плыла, и не вязалось это ни с грубыми когтистыми лапами, ни с уродливыми мордами нападавших. Долго Сигрид уговаривала себя хоть мельком взглянуть, что происходит на самом деле, и наконец приподняла веки.       Мимо проплывали деревья, золотые от солнечного света, в небе летали ласточки, и ничего не напоминало о побоище в роще. Девочка перевела взгляд и обомлела: восемь всадников следовали по обе стороны от неё, девятый же аккуратно придерживал её, чтобы она не вывалилась из седла. То были вовсе не гоблины. Утончённые, высокие и плавные, эльфы медленно следовали по лесной дороге. Настоящие, взаправдашние эльфы. Голубые глаза широко распахнулись от изумления, и девочка даже забыла на мгновенье о её несчастье. Так она хотела хоть раз увидеть эльфа, а теперь вот он, совсем рядом идёт, даже пощупать можно — стоит лишь руку протянуть. Красивый, темноволосый, две прядки изысканно сплетены и закреплены на затылке. А уши! Уши-то и вправду острые да в стороны торчат! И понятно теперь, почему смертный ту эльфу без памяти полюбил — такой красоты Сигрид нигде не видела. Видимо, почувствовав её взгляд, эльф повернулся к ней, и мудрые раскосые глаза встретились с испуганными детскими. — Госпожа наконец очнулась? — промолвил он, и девочка замерла. Так этот голос не был похож на все мужские голоса, что она слышала ранее. Плавный, спокойный, но в то же время сильный и властный, будто бурный поток реки. До неё даже не сразу дошёл смысл его слов — так она поражена была. Но потом… Да какая же она госпожа? Так, пигалица, выпорхнувшая из гнезда. — Кто-нибудь ещё смог пережить эту ночь? — вопрос сорвался с обветренных губ девочки прежде, чем она успела подумать. Тоска мелькнула в синих глазах эльфа, и Сигрид всё без слов поняла. Теперь ни Алана, ни весёлых торговцев нет на белом свете. Ни её матушки, которую она любила всем своим сердечком. — Я сожалею, — молвил эльф, но ей было уже не до того. Зачем ей эльфы, если она осталась одна? Зачем ей жалость, если утром её никогда больше не разбудит ласковый голос, а нежные руки больше не заплетут ей косы? Девочке отчаянно захотелось заплакать, и даже губы задрожали, но слёз почему-то не было. Голубые глаза упорно смотрели на мужчину, не моргали, и отчего-то эльфу стало не по себе, будто это он допустил смерть ни в чём не виновных торговцев. А ведь отряд сделал всё, что мог. Ни единого гоблина не осталось в живых после подлого набега, и каждый был по заслугам наказан. — И что теперь со мной будет? — поняв, что поплакать не получится, она снова подала голос, и теперь он звучал совсем иначе. Что-то скользнуло в нём — немой упрёк или обвинение. Не будь ситуация такой страшной, эльф наверняка бы улыбнулся. Девочка и по человечьим меркам ещё ребёнок, а уж по эльфийским — и подавно, но в вопросе прозвучало столько рассудительности, что любой взрослый позавидует. Сидит в седле ровно, теребит цепочку и даже не плачет, хотя по глазам видно, что хочется. Мужчина незаметно выдохнул — не думал он, что кто-то уцелеет после этого набега, и дитя было приятной неожиданностью. Видно, сам Эру сберег её, оставил сиротой, зато живой и почти невредимой. Но что с ней делать — никто не знал, а потому и решили везти её в эльфийскую обитель. Раз судьба свела их, то нельзя просто так оставить, да и неправильно это — одна точно погибнет, видно же, что совсем не привыкшая к походам. — Владыка решит, — коротко бросил эльф и снова перевёл взгляд на дорогу, бегущую вперёд и вперёд. Сигрид проследила за его взглядом, удобнее устроившись в седле. Должно быть, уже день прошёл, раз солнце так к горизонту клонится. Вон как золотит всё вокруг. Такой красивый вечер для её печали, уж это она теперь навсегда запомнит: и небо розовое-розовое, и ветер тёплый, ласковый, и даже дорожку песчаную, виляющую между скал да деревьев. А как вильнёт она опять резко в сторону, так и откроется ей вид настолько невозможный, что даже дыхание перехватит. И вся печаль почему-то исчезнет в этот момент. Вернётся, конечно, позже, сильнее и острее, но не сейчас. А пока сердце сжалось от восторга. Даже во сне она не могла увидеть, не могла представить, что когда-то доведётся ей очутиться в эльфийском городе, но глаза её не обманывали — в свете закатного солнца то тут, то там выплывали из зелени да тумана аккуратные домики, хрупкие, изящные, всё больше из террас и балкончиков состоящие. Эльфы выглядывали из своих жилищ, приветствуя отряд, с улыбкой встречая гостью, неизвестную им пока, а она всё ещё прийти в себя не могла, не верила. Долго отряд поднимался в город, и чем выше, тем менее туманным и более волшебным он становился, и магию эту словно пощупать можно было. Всё явственнее слышались водопады, и то и дело среди деревьев мелькали ручьи и реки, бегущие вниз, в долину, а высоко-высоко стоял почти невесомый эльфийский дворец. Тонкие мостики вели к нему, сходясь на круглой площадке, выложенной разноцветными камушками, и Сигрид никак не могла глаз отвести — так они переливались. — Добро пожаловать в Имладрис, дитя, — голос заставил её поднять взгляд, и девочка даже дыхание затаила. Высокий, властный эльф стоял прямо перед ней и протягивал тонкие руки. Невесомое прикосновение, и вот она уже не в седле, а смотрит на Владыку снизу вверх, робеет, но почему-то знает, что он не причинит ей зла. Босые ножки стоят на этих чудных камушках, а они гладкие, даже тёплые немного, оттого и коже приятно. — Милорд, — Сигрид присела в неуклюжем реверансе, и увидела весёлую искорку в глазах эльфа. — Не стоит, не стоит, — ладонь мягко легла ей на плечо, и эльф увлёк девочку за собой под сень деревьев, — лучше поведай мне свою историю. Неосознанно она взглянула на мужчину, что сопровождал её, и тот едва заметно кивнул, сам не понимая, почему вдруг девочка у него помощи искала. А она, кажется, на всю жизнь свою запомнила его глаза раскосые, ярко-синие, цвета надежды. Её надежды.