Семь

— Юнги?..       Сквозь голос проходит легкая дрожь. Больные пальцы со всей яростью сжимают мобильный, хотя внешне Чимин выглядел спокойным, если не считать красный нос и глаза. — Да, Чимин? Я работаю. Что-то случилось? — раздался задумчивый и уставший голос.       На том конце провода слышатся шелест бумаги, скрежет шариковой ручки, Мин явно что-то писал одновременно с телефонным разговором. Звук выдвигающегося ящика. Хлопок его закрытия. Шаги коллег зарывшегося в делах архитектора. Многоголосые разговоры, в которых старший блондин волей-неволей должен участвовать. — Подожди секундочку, — Юнги прикрывает динамик мобильника рукой, но Чимин слышит его раздражение, — Ну, что опять? Какого черта, я же перепроверил все миллион раз, не может длина съезжать. Ну, рассказывай мне, ага, — слышится приглушенный голос собеседника, слов не разобрать, — Бля, Тэхен, заебешь даже мертвого, значит, перепроверю в миллион первый. Отнеси, кстати, эти бумаги замдиру, тебе все равно по пути.       Все это время Чимин сидит неподвижно, уставившись на свободную руку, что тряпкой валялась на коленях, не было сил, чтобы поднести поближе к глазам и рассмотреть шрамы. Поэтому он наслаждался, если можно так сказать, панорамой издалека.       «Я урод», — пронеслось в голове. — Юнги?.. — Да, Чимин, извини, у нас тут дурка, проект нужно сдать уже, сроки поджимают, необходимо начать строительство как можно быстрее. Я рассказывал. Все с чертежами да с документами сижу, вылезти не могу. Ты в порядке? — Нет, — коротко выдыхает Чимин, смотря в стену напротив.       На этой стене одиноко висела совместная фотография Чимина и Намджуна, которую Юнги заметил еще в самый первый раз, но не стал подавать виду, он не мог требовать что-то от бедного Чима. Сам же младший слушал напряженное молчание в трубке вперемешку с шумами офиса, и рассматривал людей на фотобумаге в рамке, когда-то счастливых. Рассматривал Намджуна, улыбающегося в своей особой манере так, что глаза оказывались полностью закрыты. Он обнимал Чимина со спины, а Чимин смеялся открыто, чуть запрокидывая голову на крепкое плечо. Прекрасный момент, фотографировал Хосок еще почти в начале отношений. — Я люблю твои волосы, — шепчет Ким, целуя в макушку.       Лежащий под ним Пак растягивает губы в легкой улыбке, закрывая глаза от приятных ощущений. — Я люблю твои щечки, — Намджун поочередно целует каждую, двигаясь к шее, — Люблю твою кожу.       Когда Ким доходит с поцелуями до чуть впалого живота, то Чимин смеется, кладя ладони на голову парню. — Дурак, щекотно же.       Намджун возвращает улыбку, запечатывая в себе этот радостный смех любимого человека, возвращаясь обратно к пухлым губам. — Я люблю тебя. Ты мне веришь?       Чимин молчит, долго смотрит в глаза, переполненные заботой и нежностью. И он верит. И говорит, что любит в ответ. И тогда они впервые сливаются друг с другом воедино. Впервые Чимин чувствует единение с другим человеком не только душой, но и телом. — Чимин? — неожиданно раздается над ухом в динамике голос Юнги, возвращая в реальность. — Да? — Я спросил, что случилось?       Пак совершенно точно не слышал таких вопросов, пребывая на эти секунды в прострации и коробке из воспоминаний об умерших отношениях. — Я хочу все прекратить, хен, — слова эти уже не кажутся такими уж и парализующими.       Кажется, что-то упало со стола мужчины, из рук он выронил ручку к тому же от полного непонимания сложившейся ситуации, он был ошарашен. — Что ты такое говоришь, кроха? Все же было хорошо сегодня. Я беспокоюсь за тебя, — тараторит от волнения Мин, потирая лоб. — Я просто не хочу все продолжать. Пожалуйста, оставь меня. Такой, как я, тебе не нужен, Юнги-хен. Мне страшно, но… я считаю, что это правильно. — Да что с тобой?! — восклицает явно вышедший из себя Юнги, привставая со стула, — Почему ты это говоришь? — Потому что я урод, и ни на что не способное существо. Я никогда не смогу прервать мытье рук, и все остальное рассыпется в пепел. Полнейшее ничтожество, живущее в иллюзиях того, что что-то смогу. Хен, прошу тебя, просто брось меня, как сделал это он. У людей, которым я на самом деле нужен, жизнь идет под откос. Пожалуйста, пока не поздно… — последнее Чимин уже еле шепчет, но взгляд с фотографии не сводит.       Юнги его тут же прерывает, на заднем фоне слышится возня. — Значит так, слушай сюда, гребаный Пак Чимин! Я тебя не оставлю, потому что я этого не хочу. — Он тоже не хотел оставлять поначалу… — Да пошел он нахуй! — орет Юнги, привлекая к себе недовольные взгляды других сотрудников, находящихся поблизости, — Мне абсолютно поебать на этого полудурка, который сбежал, как последний трус, не удосужившись даже помочь нормально! Неужели он думал, что будет так просто? Я сейчас же еду к тебе, — на этих словах Мин хватает байкерскую куртку с вешалки, стараясь быстрее надеть, — хватит голову забивать себе всякой херней, у тебя же только что все начало налаживаться, почему ты отталкиваешь меня? — Почему это он трус?! — тут уже не выдерживает Чимин, игнорируя последние слова Юнги и крича до раздирающего чувства в горле. — Он сделал все абсолютно правильно! Нечего калечить себе жизнь таким ущербным, как я! — Я знаю, о чем говорю, Чимин! — злобно выплевывает слова Мин, расталкивая пару сонных сотрудников в коридоре, а удивленному Тэхену, своему личному помощнику, он кидает «я сваливаю, почти все доделал, перепроверить надо, сделаешь?» и, не дожидаясь ответа, несется стремглав к лифтовому холлу, а затем к лестнице, перепрыгивая через ступеньку с третьего до первого этажа. Тэ лишь вслед взбешенному мужчине кивает головой, не удосуживаясь чуть уменьшить глаза, того глядишь, из орбит выскочат. — Да что ты вообще можешь знать?! Почему ты считаешь его поступок неправильным? Почему, мать твою?! — Да потому что я сам был таким мудаком! — в тон отвечает Мин, стукая кулаком бетонную стену, зашипев от боли.       Повисла тишина, прерываемая одышкой двоих разозленных людей. — Что значит «сам был таким»? — осипшим голосом все же решается спросить Пак. — Я бросил любимого человека, Чимин. Я оставил ее точно так же, как твой бывший. Она раздражала меня своими перепадами настроения, она была больна. И знаешь что? Мне не было дела до этого. И я уехал, просто сбежал от ответственности и проблем на свою голову. А потом мне сообщили, что она выбросилась из окна, — Мин в это время так и замер у бетонной стены прямо перед выходом из здания.       Он бесцельно смотрел на кровавые костяшки правой кисти и содранную с них кожу, затем перевел взгляд на алый отпечаток на стене. Боль пронизывала от болевых рецепторов, кажется, все тело, пробираясь ноющими импульсами в головной мозг. Это немного отрезвило. Чимина в это время начало мелко трясти. В голове абсолютно не укладывалась та информация, что была вывалена сплошным потоком на неподготовленный орган по обработке информации. — Я говорил тебе когда-то, что сам не лучше этого Намджуна. Даже хуже. Но я стараюсь измениться. Ты совершенно не понимаешь, о чем просишь. Внутри тебя кричит обида на внешний мир, который никогда тебя не понимал, а после того, как тебя бросил чуть ли ни самый важный человек в жизни, и вовсе начинаешь отталкивать людей. Ты боишься, что так будет с каждым и тебе больно. С этой болезнью, которая управляет тобой, можно и нужно бороться. И если куча людей до этого момента отвернулись от тебя, то это не значит, что и я так сделаю, Чимин. — Юнги… — Нет, ты послушай, — прерывает его старший, — Я действительно знаю, о чем говорю. Это было его право — уйти. Выбрал легкий путь решения. Как и я в свое время. Но к каким последствиям это могло привести и привело у меня лично, никто из нас не думал. И не было в нас сил помочь любимым людям. Страх был. Раздражение было. Ненависть даже была, понимаешь? Я только спустя какое-то время понял, что натворил. Я ведь единственный, кто был в состоянии оказать помощь, спасти ее. Если бы я не был эгоистичной свиньей, она была бы жива, Чимин. Так и он мог бы спасти тебя. Он поймет, что мог помочь и что-то изменить, но будет уже поздно. Пожалуйста, только не отталкивай меня, — Юнги устало опускается на пол, прислоняясь спиной к стене, — Я теперь тебя точно не оставлю. Я очень хочу помочь. — Я даже не знаю, что сказать, — сдавленно проговаривает Пак, преодолевая ком в горле.       Неужели Юнги действительно был таким же, как Намджун? Неужели он теперь изменился? Люди меняются? Столько вопросов начали атаковать без четкой границы силы мозг паренька. Единственное, что он мог сейчас ощущать ясно — усталость от всех этих воспоминаний и размышлений, что разом договорились нахлынуть без предупреждения. Воображаемого того самого зайца, которого мать выкинула на одиннадцатилетие Чимина, прижимает еще крепче. Он потерял отца, он потерял Намджуна, мама его в принципе никогда не любила, и тут возникает Юнги. Такой простой, в меру наглый, удивительно настойчивый и привлекающий мужчина своей легкостью и пониманием самой сущности Чимина. Сущности его болезни. Он читал, проникся, пытается помочь. Пак отчаянно ищет подвох, как со смертью отца, как с уходом Намджуна и вечными скандалами в последние полгода. Но его словно не было.       Мало того, выясняется, что Юнги был научен горьким, как земля на вкус, опытом. И теперь, когда блондин говорит, что Намджун трус, то в это хочется верить. Но сомнения никуда не уходят. А вдруг он все же врет?       «Это все ты виноват, ты довел его, из-за того, что ты такой урод, он бросил тебя!» — орет больное сознание.       Почему мама его называет тронутым и психопатом, а Юнги говорит, что парень прекрасен и справится с болезнью, что у Чима все получится? Кому из них верить? Он любит эту женщину, но какой-то односторонней нездоровой любовью, и даже считает в некотором роде, что она права, но вот Мин — другое дело. Чимину он действительно нравился, и он сам нравится в ответ, если верить чужим словам и особенно некоторым действиям. Уверенности словам Юнги добавляет эта история про умершую девушку, которую было действительно безумно жаль. Младший не обвиняет Юнги, ведь сам кричал не так давно, чтобы его бросили. Чтобы не испытывать эту боль потом, приумноженную во сто крат, как это было с бывшим парнем или с отцом. И чтобы еще один человек не испытывал боль от этой истерзанной и плачущей души.       Страх поглощает, берет в рот и тщательно пережевывает каждую твою косточку, каждое сухожилие, каждый нерв. А затем эту бесформенную массу выплевывает обратно за ненадобностью, свое Страх уже получил. Но может подобрать этот комок еще раз, и жевать долгое время, как корова траву. Это хуже всего. Это именно то, что уже долгое время испытывает Чимин. — Чимин-а, — хрипит Юнги.       Судя по звукам, он уже давно вышел на улицу, и нервно курил по дороге до метро. — Да? — Пускай ты не хочешь со мной встречаться, но позволь быть с тобой рядом хотя бы как друг. — Хен, я очень боюсь. — Я же говорил, что со мной можешь забыть об этом, — коротко усмехается Мин, выпуская сигаретный дым в небо. — Да, говорил, — эхом повторяет полностью вымотанный Пак, — я сожалею о том, что тебе пришлось пережить. — Жестокий урок на будущее. На самом деле я действительно изменился. Все, что я говорю о тебе — правда, — устало бормочет Мин, окончательно успокаиваясь.       Он выкидывает докуренный до фильтра окурок в мусорку. Выкидывает туда камень с грудной клетки, мешавший взаимодействовать свободно с Чимином. И наконец-то вздыхает без стеснения легких. — Юнги, прости меня. — За что? — За то, что доставляю только проблемы. Нервы тебе треплю, с работы сорвал, — блеет Чимин, уверенность в голосе с каждым словом тает быстрее, чем снег на раскаленной сковородке. — Ты так ничего и не понял, — грустно усмехается Мин, — Отрицать вообще глупо, что от болезни нет проблем, но они решаемы, это самое главное, что ты должен вынести из диалога. И вопрос в том, как именно окружающие люди к этому относятся. Ты не должен себя винить, ты ни в чем не виноват, кроха. Просто не отталкивай помощь, и ты справишься с трудностями. Веришь мне?       И Чимин верит. Кроме Юнги у него никого нет, кто бы так сильно верил в то, что Чим справится со всеми неурядицами в жизни, загонит болезнь в сырую темницу без единого окна. В это даже сам Пак так сильно не верит. И это придавало сил и поражало. — Спасибо.

***

      Когда звонок обрывает Юнги, кидая напоследок, что заходит в метро, то Чимин еще несколько минут неподвижно сидит на кровати, рассматривая забинтованную руку. Взгляд мечется от нее до той самой фотографии на стене. Неожиданно Пак подрывается, несясь с огромной скоростью к ней, и сбрасывая несчастную и хрупкую фотографию в стекле и рамке на пол. Стекло ожидаемо трескается и несколько осколков летят в стороны. Но Чимину легко, он нисколько не переживает порчу этого запечатленного момента прошлого. Фотографию он вытаскивает, не сильно заботясь о том, чтобы пальцами не задеть края разбитого стекла рамки. Цветная бумага в руках с порезами и шрамами тут же рвется на четыре части. Клочки летят вниз, падая как листва по осени. Безжизненно и довольно завораживающе.       «Надо проверить дверь, вдруг она откроется сама по себе?». — Да пошло оно все, блять. Нахуй эту дверь. Только попробуй пойти и проверить, — грубо, сквозь зубы Чимин говорит самому себе, с обозленным лицом глядя в зеркальный шкаф рядом, — Я этого не хочу, понятно?       Отражение лишь повторяет слова, никак не может ответить. А если бы ответило, то это смело можно было бы записать в истинные галлюцинации, до псевдогаллюцинаций тут было бы довольно далеко. Чимин смотрит на себя оценивающе — уставшее и осунувшееся лицо с оттенками бледности и красноты одновременно, подрагивающие плечи, взгляд, полный ненависти к себе, но при этом твердой уверенности, что болезнь отступит. Что не будет сейчас никакой обсессии с последующей компульсией, чтобы обезопасить себя от тревоги.       «Ты дефектный идиот, она же сейчас упадет! Надо проверить!».       Паника с тревогой начинают нарастать. Мысли о том, что из-за него может случиться нечто ужасное, здорово шатают уверенность Пака в своей маленькой победе из стороны в сторону. В карих радужках плещется сомнение. Но лишь несколько секунд, которые кажутся вечностью. Парень расправляет плечи, осматривая осанку в зеркале, двойник повторяет за ним абсолютно все, ровно как и следующие слова: — Я этого не хочу.       Чимин начинает глубоко дышать — вдох через нос, выдох через рот. — Ничего не случится, если я не проверю дверь впервые за день. Я уверен в этом.       Сердце сначала бьется в тахикардии, но с каждым медленным выдохом оно замедляло темп. С каждым медленным выдохом. — Я этого не хочу. Этого хочет болезнь, ясно? — Пак медленно разлепил веки, словно выныривая из длительного гипноза.       Он смотрит в такие же измотанные красные глаза напротив. Легко кивнув самому себе для храбрости, он опускается обратно на кровать, принимая решение именно так и дождаться прихода Юнги — руки по швам, глаза закрыты, максимальная концентрация на себе и своих ощущениях, максимальный контроль болезни — насколько хватит сил.

***

      Юнги осторожно стучит в дверь — три сердечных цикла. Такой пароль был придуман невзначай самим Юнги еще неделю назад в гостях у Чимина. Когда они лежали вдвоем, перед тем, как заснуть, Пак положил ладонь на область грудной клетки Мина, где ощущались сердечные толчки и сказал, что это очень успокаивает. А утром старший выдает небольшую идею чего-то общего и милого. Чимин всегда будет знать, что это пришел именно Юнги.       Русоволосый приходит в себя. Мышцы затекли от нахождения в одном и том же положении продолжительное время. Покрутив пару раз шеей, он даже уже и не мог понять, сколько просидел, думая о себе и своем прошлом. Думая о Юнги. Медленно встав с кровати, он, потирая затылок, с такой же улиточной скоростью и радостью в душе поплелся в сторону входной двери в коридор.       «Я так и не проверил дверь», — уголки губ приподнимаются, вкус победы будто бы чувствуется на языке.       Когда он дошел до нее, то замер, смотря на ручку. Положив одну руку на нее, он еще минуту таращился на небольшую ручку замка снизу.       «А что если…». — Никаких «если», — резко мотает головой из стороны в сторону, отгоняя навязчивые мысли.       Снова стук трех сердечных циклов. Чимин быстро отворяет замок, удовлетворенно про себя отмечая, что дверь действительно была закрыта. Дергает ручку вниз. В дверном проеме показывается Юнги, чуть запыхавшийся, так как поднимался по лестнице. В руках держит огромную ромашку. — Привет, — шепчет Чимин, пропуская того в квартиру.       Входную дверь запирает, и борется с мыслью о перепроверке, чем выдает себя с ног до головы, особенно нахмуренными бровями и разворотом лицом к Юнги, а спиной к двери. Чтобы не видеть предмет мыслей, так чуть проще. — Я знаю, что ты любишь подсолнухи, но подумал, что они сейчас не к месту, — Юнги подходит ближе и берет Чимина за руку слишком бережно, будто бы до ветхого антиквариата дотрагивался.       Да, они были бы не к месту, боль о прошлых отношениях Чимина эхом раздавалась бы в сердце обоих, особенно последнего. — Хен, я… у меня получилось. Кажется… — Чимин ни в чем не уверен, он просто пребывает в некотором изумлении относительно себя и своей силы воли, которая мощным деревом выросла за такой короткий промежуток времени, что парни друг друга знают. — Что получилось? — вскидывает брови Юнги, перекладывая в одну ладонь Пака ромашку. — Я не проверял дверь. Я заставил себя поверить, что мне это не нужно. Хотя бы на сегодня. Хотя бы на один раз за сегодня. — Что ты чувствуешь, Чимин? — обеспокоенно, но с улыбкой спрашивает старший, приобнимая за плечи, и пытается заглянуть в бегающие по помещению глаза. — Что я чувствую?       Все это было странным для младшего парня. Никогда никто не интересовался, что чувствует именно он. Он сам всегда должен был бегать за всеми, интересоваться, либо считаться с мнением других людей. Никто зато с ним не считался. И теперь происходит то, к чему Чимин оказался совершенно неподготовленным. Когда всю жизнь тебя заставляли стыдиться своих же эмоций и чувств, и плевали на твое мнение, когда в отношениях партнер почти всегда был больше занят своими друзьями, предпочитая отдаляться, то волей-неволей думаешь, что рассказывать о себе — это неправильно, так нельзя. Если рассказываешь — ты плохой, жалуешься, никому это неинтересно. И как бы Пак ни хотел найти здесь еще один подводный камень, но его попросту не было, как ни посмотри. — Я чувствую… Я счастлив? — паренек окончательно теряется в мыслях и ощущениях, и Юнги чувствует это, прижимая к себе теплое и податливое тело. — Я скучал по тебе, Чимин-а, — выдыхает ему в волосы за ухом Мин, — Если ты счастлив, то счастлив и я. Ты проделал огромную работу, ты большой молодец. — Я бы не смог всего этого без тебя. Наверняка я бы развидел смысл в жизни после ухода Намджуна и…       А дальше договаривать сбивчивыми фразами не было смысла — Юнги все понял. Он понял, что Чимин скорее всего закончил все как его бывшая девушка. Это пугало, но радости было больше — за то, что Юнги спас человека. — Прости, что хотел все прекратить. Я сильно испугался. Ненавижу себя за это, — шепчет Чимин, крепко хватая свободными пальцами напряженную спину Юнги.       Стебель цветка был безбожно раздавлен. — Я тебя понимаю. В этом нет ничего плохого, всем людям свойственно бояться, не нужно ненавидеть себя за такое. Я был очень удивлен и расстроен, прости, что накричал. Но я был готов бороться за нас с тобой, был готов объяснять еще и еще, пока бы ты не понял, что страх — это норма, но не повод отступать. Прости, что не рассказал о своем прошлом раньше. Как бы это забавно ни звучало, но я тоже боялся и все откладывал разговор. А надо было действовать.       Чимин промолчал, но буквально как губка впитал все сказанное внушающим доверие голосом. И не было в этом ничего странного, его он мог слушать часами и запоминать все, что говорит. И мотивация от него тоже была весьма сильной, только вот Чимину мало этого, раз периодами это все затухает. Вот знаете, идет корабль в бурю, а тут маяк горел-горел, да потух. И куда дальше идти — Пак не знал без Юнги и его поддержки. То, что происходит последнюю неделю — никак не укладывается в голове в цельную картинку и вообще кажется чем-то невозможным. Раньше оно и было невозможным, Чимин и подумать не мог, что за такой небольшой срок можно научиться бороться.       Но остался главный бич, из-за чего произошел срыв и без того ветхой крыши, парень уже устал ремонтировать, — мытье рук. Эта заноза села слишком глубоко и слишком сильно начала отравлять ему жизнь. Смотря на свои руки, он каждый раз ненавидит себя еще сильнее, но каждый раз Юнги говорит не сдаваться. Долбанные качели, как же с них спрыгнуть? — Чимин-а, что у тебя с рукой? — неожиданно спрашивает Мин, оторвавшись от него. — Я… — Чимин прикусил язык, глаза забегали в панике, ведь если хен узнает, что все из-за разбитого зеркала, то будет злиться.       Ведь Чимин плохой, да?       Испуганный не на шутку Пак отходит на два шага назад, упираясь спиной в стену. Он все еще держит ромашку в незабинтованной руке в том месте, где стебель не был раздавленным. — Чимин? — Юнги чуть щурит глаза, явно не понимая, что с молодым человеком происходит. — Я разбил зеркало, — скороговоркой выпаливает последний, уставившись в пол, словно провинившийся щенок.       Лица Мина он не видит, но слышит, что тот разулся, и в пару шагов преодолел расстояние до ванной комнаты. Войдя в нее, мужчина замер, не издавая ни звука. Чимин представил, как на глаза тому попадает белоснежная некогда раковина, в которой кучей валялись осколки такого же чистого некогда зеркала. С каплями чиминовской крови на поверхности. Звук приближающихся шагов заставляет в страхе ожидать продолжения, он рефлекторно зажимается, горбится, обнимая себя руками. В ожидании удара. — Чимин! Чертов Пак Чимин, живо иди сюда!       Мальчик двенадцати лет медленно и с лицом, словно идет на плаху, выходит из своей комнаты в коридор, где его поджидает разгневанная женщина, дышащая огнем, как дракон. У детей хорошо развито воображение, иногда это играет на руку, но иногда может приумножить страх. — Мамочка?       Она тыкнула ему чуть ли не в лицо небольшой осколок белого стекла. Чимину даже можно было не смотреть, чтобы понять, что именно разозлило мать. Он даже подумать не мог, что все будет настолько серьезно. Это же всего лишь разбитая чашка. Он готов был извиниться, но как любой другой ребенок неосознанно боялся сказать родителю, что испортил вещь в доме. Случайно задел локтем чашку утром, пока мама была в душе. Мальчик быстро собрал осколки, и, не посмотрев из-за паники, куда выкидывать, кинул в мусорное ведро для бумаги, куда-то вниз под различные мелко разорванные бумажки, чтобы женщина точно не заметила.       Но она заметила. — Ты знаешь что это, черт возьми?!       Чимин испуганно кивает. — Ты разбил чашку и решил нелепо замести следы? Идиот! — мама резко бросает осколок на пол, больно хватает упирающегося сына за руку и тащит в кухню. — И какого черта я нахожу стекло там, где только бумага должна быть? Ты умственно отсталый, понять не могу?! Почему ты никогда меня не слушаешь?! — кричит она, толкая ребенка к мусорному ведру с бумагой, — находишь все стекло, выбираешь оттуда, и выкидываешь в специальное ведро. Это раз. Два — где ты мне возьмешь теперь эту чашку, у тебя, может быть, деньги есть лишние? Ты меня бесишь своей неуклюжестью, как можно быть таким придурком? — она дает подзатыльник, и мальчик болезненно морщится, — Ты будешь меня слушать или нет? Сколько раз я говорила про сортировку? — Буду… — Я не слышу. — Буду слушать. Прости, мама, я все сделаю. — Естественно. Я же была как обычно права, а кое-кто пошел весь в отца. — Да, мам, — чуть всхлипывает ребенок, начинает по одному осколку выуживать из мусорного ведра для бумаги. — Не реви. Тебе голову лечить надо, — хмыкает она, — не выйдешь отсюда, пока все не соберешь.       Тяжелыми шагами она выходит из помещения, оставив униженного маленького мальчика одного. Один на один со стеклом. — Ты чего, кроха? — слышится удивленный голос Юнги. — Пожалуйста, только не трогай меня, ладно? — шепчет Чимин, осторожно глядя исподлобья и выставляя руки вперед. — Я и не собирался, — хмурится Мин, медленно подходя ближе, — Что же с тобой случилось сегодня? — Сегодня, — усмехается Чимин, повторяя слово, — Если бы только сегодня, то я был бы неописуемо счастлив, хен, — вымученно улыбается паренек, опуская руки вдоль тела. — Дело не только в ОКР, — рассуждает старший, — Неужели тебя били в детстве? Хотя с такой матерью я не удивлюсь… — Да, скрывать тут нечего. Но я ее люблю, она же мама. Если бы не она, я бы остался на улице. — Что ты такое говоришь? — трясет головой Юнги, — Это ее никак не оправдывает. Неужели твоего такого поведения Намджун не замечал?       Пак молчит, сказать нечего потому что. Ну, вот что тут говорить? Что Намджун много работал, и ему иногда вообще было плевать на чувства, как оказалось, Чимина, стоило розовым очкам слететь из-за расставания. Пак пожимает плечами. — Прости меня. Я очень устал от всего этого. Слишком сильно начинает давить прошлое, я просто не могу справиться с этим. Прекрасно понимаю откуда куча страхов, фобий, тревожности и ОКР, но одному тяжело, Юнги-хен. Спасибо, что ты рядом, — неожиданно на такой вот небольшой монолог прорывает Чимина.       Он нервно вертит в руках зеленый стебель, отчего верхушка с лепестками крутится, создавая идеальный белый круг. — Прекрати извиняться уже, — устало выдыхает, — Почему ты разбил зеркало?       Он подходит еще ближе и берет забинтованную руку в свои, осматривая на наличие просачивающейся крови, что была на уровне костяшек. У самого костяшки правой были разодраны и с запекшейся кровью. — Я сорвался. Это чертово мытье рук, эта чертова фобия меня убивает. Я просто теряю контроль. Я совершенно никак не могу противостоять этим мыслям. Что мне делать? Мне страшно, — беспорядочно шепчет изнеможденный Чимин, - Мои руки, мне кажется, уже и крем не спасет, ты только посмотри на них, — нотки отчаяния проскальзывают в голосе.       Юнги все еще хмурится, снимает бинты с чужой правой кисти, осматривая. — Нужно нормально обработать, хорошо? Я считаю, что все приходит не сразу. У тебя получилось игнорировать мысли на какое-то время об антисептике много раз, ты успешно справлялся с мыслями о перепроверке дверного замка на несколько минут, ты стал держаться за поручни в метро. Сколько еще я должен перечислить, Чимин-и? — Мин улыбается из последних сил, но все ради этого не верящего в себя малыша. — У меня получилось сегодня прервать ритуал с дверью. — Что? — тут же изумляется Мин, вскидывая брови вверх. — Я внушил себе, что ничего не случится, если я хотя бы один раз не перепроверю. Я не знаю, сколько сидел и ждал тебя, все время борясь с навязчивостью. Это выматывает, но я победил сегодня. — Я так рад за тебя! — улыбается в десна старший, прижимая к себе хрупкое тельце, — А ты говоришь такие ужасные вещи о себе, они же не имеют почвы под собой, ты просто задумайся, что ты смог сделать. Я всегда знал, что ты справишься.       Чимин счастливо улыбается впервые за вечер. — Без тебя ничего не получилось бы. — Получилось бы, ты сильнее меня, ты просто сам не догадываешься даже насколько, — Юнги легонько прикасается губами к пульсирующей артерии на теплом виске.       Все, что говорил Юнги, являлось чистейшей правдой. Мужчина не стал этого говорить, но он не верил в то, что Чимин сможет прервать один из ритуалов хотя бы один раз, борясь с болезнью без психотерапевта, исключительно с поддержкой близкого человека, всего лишь неделю с небольшим. Результат превосходил все ожидания, ему хотелось Чимина на руках носить да и только. Он это заслужил.

***

      Юнги не разрешил Чимину прикасаться ни к разбитому зеркалу, ни к разбитому стеклу рамки для фотографии. Даже к самой разорванной в клочья фотографии не разрешил. «Хватит с него на сегодня», решает он. Байкер решил создать максимально успокаивающую атмосферу. Им просто необходимо с сегодняшнего дня переосмыслить свое отношение друг к другу, и Чимину — переосмыслить отношение к самому себе. Пока Юнги аккуратно собирал в ванной осколки в совок, Чимин сидел рядом на бортике ванной, слегка болтая ногами. — И охота тебе тут сидеть, а? Может, поспишь? — Нет, а вдруг я засну, а ты уйдешь? — Куда я от тебя денусь? — хрипло смеется Юнги, отправляя последний осколок в совок, — быстро подмету пол в комнате, и будем заниматься твоей рукой. — Твоей рукой тоже надо заняться, ты видел костяшки правой?       Мин кинул взгляд на все еще ноющую тупой болью кисть, затем поджимает губы, передергивая плечами. — Да не болит уже ничего, все нормально.       Чимин хотел было открыть рот, чтобы спорить, но тут же берет себя в руки. От дурацкого воспитания держать рот на замке и не перечить так легко не отделаешься. Мин тем временем даже подмести все успел, пока Чим вспоминал про то, как в школе не смог отбить свой пенал у одноклассников. Юнги достал аптечку, которую несколько часов назад Пак впопыхах запихнул обратно в шкафчик, изнывая от боли и истерики, ненависти к себе.       Достав перекись, чистые бинты и пару ватных дисков, он подошел к парню, составляя все на полочку перед зеркалом. Точнее оно там должно было быть. — Давай руку, — мягко просит блондин.       Чимин безропотно выполняет, чувствуя нежные касания. Они как-будто еле ощутимые. Младший чуть улыбается. — Я не рассыплюсь, хен.       Юнги на это лишь хмурится, не отвлекаясь от рассматривания ран. Кожа кое-где слезла, запекшаяся кровь оставалась в некоторых местах, где-то сочилась свежая, подушечки пальцев тоже были повреждены, но не все и не сильно. Смочив ватный диск в перекиси, Мин принялся осторожно прикасаться к поврежденной коже. Чимин терпел первые секунд тридцать, далее начал тихонько шипеть, слегка дергаясь. — Больно, хен.       Мин без слов дует на ранки с шипящей перекисью. Становится чуть легче, Пак удивленно смотрит на старшего. А тот меняет ватный диск и продолжает свое занятие, чередуя с охлаждающим дыханием. Он гладит тонкие запястья. Позже берет бинт, и делает несколько туров, захватывая костяшки, тыльную сторону кисти, большой палец, возвращаясь обратно. Когда все было закончено, то отрывает остатки, завязывая бантик, который получился не совсем эстетичным, но в данный момент это никого не волновало. Это было даже милым. Особенно как Юнги неуверенно чесал рукой затылок, осматривая свое чудесное медицинское творение. Чимин хихикнул. — Ничего смешного, — бурчит байкер, вставая на колени между разведенных стройных ног, чтобы быть примерно одного роста с ним сейчас, и утыкается лбом в область левой ключицы донсена.       Тот тут же накрывает его шею руками. — Спасибо. — Позволь мне заботиться о тебе, Чимин-а… — Шепчет устало полусонный Юнги в надключичную ямку, обдавая кожу горячим дыханием.       Чимин целует его в макушку, поглаживая шею, а Мин готов был разлечься на спину и дать почесать пузико, как довольный котяра. Давно его никто таким образом не касался. Да он бы и не позволил. Юнги целует кожу под губами и чувствует дрожь с мурашками. Сверху слышится судорожный вздох. И тогда Мин целует еще раз, увереннее, чуть выше. Ответная реакция не заставила себя ждать. Пальцы Чимина на белоснежной шее со стороны затылка сжались крепче, выдавая хозяина с головой. Ленивыми поцелуями Юнги поднимался выше по чувствительной шее, слегка прикусывая, чуть облизывая, но не оставляя засосов. Губами припадает к бьющейся сонной артерии, шире открывая рот, оставляя влажный след. Одну руку Чимин спустил на напряженное плечо Мина, сжимая футболку в складки. С каждым прикосновением к себе, он чувствовал что-то новое, ранее непознанное. Он готов был плавиться весь без остатка дальше, ему было не страшно.       Это совсем не поцелуи Намджуна. Начнем с того, что Нам только в первые полгода уделял время долгой прелюдии, как нравилось всегда Чимину, а затем просто приелось, и хен почти не разогревал Пака перед основным действием.       Не заботило его, что хотел Чимин. А Чимин сам сказать не мог. Он слишком многое не мог сказать.       А сейчас он чувствует огненный язык, оставляющий дорожки слюны по ходу сосудов и мышц под кожей. Юнги вылизывал шею Чимина, словно никак не мог напиться. Ему хотелось впитать этот вкус до конца, чтобы в подкорке отпечатался этот слегка соленый, вкус самого тела, и еле уловимый яблочный гель для душа. Чем больше он трогал Чимина, тем сильнее и быстрее продолжал, вырывая первый стон под своим натиском, тут же приподнимая уголки губ в победной улыбке. — Юнги…       Мин отрывается от шеи, как будто она — оазис в пустыне, а Юнги был без воды сколько мог вынести организм. Он поднимается с колен, становясь выше, и руками тянет на себя парня, заставляя подняться следом. По расфокусированному взгляду Чимина и топорщившейся ткани штанов в области паха было заметно особо сильное возбуждение и огромное желание продолжить. Они нечаянно сталкиваются лбами и носами, Мин делает резкий поворот на сто восемьдесят вместе с Чимином, вжимая последнего в стиральную машинку за спиной. Нежность уступает разгоревшейся страсти. Пак обнимает его за шею и плечи, привлекая к себе для поцелуя. Разгоряченные губы открываются навстречу. Юнги сразу же перехватывает инициативу, бедрами подаваясь вперед и заставляя почувствовать Чимина, что тот сделал с ним. Младший лишь мычит что-то неопределенное рот в рот, принимая влажный язык.       Юнги слишком переусердствовал с напором, с каким накинулся на Чимина вперед, так как машинка издала жалобный скрип, отклоняясь назад к стене. Чимин отрывается, с ошалелой улыбкой чуть прыскает от смеха, заражая им и Юнги.       Донсен вкладывает неперебинтованную ладонь в ладонь блондина, и ведет за собой из ванной комнаты в спальню. Юнги даже не дожидается, когда Чимин развернется к нему лицом — сразу же припадает к шее сзади, выцеловывая то, до чего не смог дотянуться ранее. Рваное шумное дыхание обоих заполняет помещение. Руку Пак заводит назад, зарываясь пальцами в чужие волосы.       Юнги тем временем проникает обжигающими ладонями под футболку Чимина, оглаживая чуть выступающие ребра, плоский живот, доходя до напряженных сосков, вырывая протяжный высокий стон у Чимина. — Я долго не продержусь, если будешь так сладко стонать, кроха, — тихо стонет ему на ухо Юнги, прикусывая мочку.       Он вжимается вставшим членом сквозь одежду сзади. — Тогда прекрати так… делать, — еле шевелит языком возбужденный до одури Чим.       Он уже забыл, каково это — яркие, ослепляющие и выбивающие всякую адекватность ощущения близости. Он не может перестать сравнивать с бывшим парнем. Но тут даже в сравнение ни в какое не шло. Это было просто настолько мощно, что Чимин был полностью согласен — он сам может не выдержать в ближайшие пару минут. — Не могу. Очень хочу тебя, Чимин-и, — шепот на ухо вызывает еще одну сильную волну возбуждения, захлестывающую с головой.       И Чимин дергается в крепких и надежных, при этом все еще не потерявших свою нежность, руках. Крупная дрожь захватывает каждую клеточку тела, с губ срывается громкий стон самого настоящего удовольствия. Перед глазами разноцветные круги, а в глазах потемнело на несколько секунд. Чимин теряет равновесие после оргазма, но Мин держит крепко, не позволяя упасть. Он осторожно помогает лечь на спину на заправленную кровать. Сам нависает сверху, неосознанно слегка двигается, прикасаясь к бедру младшего, чтобы создать хоть какое-то облегчающее трение. — Жаль, я не видел твое лицо. Очень хочу посмотреть, как ты кончаешь подо мной.       Пак тут же покраснел еще больше обычного, закрывая глаза руками. — Дурак.       Юнги тихо смеется, медленно стягивая с парня футболку. Открылся вид на бледноватую гладкую кожу. Которую до Юнги уже целовал кто-то другой. Непрошеная ревность колет меж мозговых полушарий, заставляя Юнги обреченно застонать, и тут же прильнуть к одному розовому соску. Чимин не ожидал этого и вздрогнул, приподнимая шею. — Ты чего…? — затем шумно выдыхает, прикрывая глаза. — Прохожу пять стадий принятия неизбежного, — бормочет Мин, отрываясь на пару секунд, затем продолжает целовать часто вздымающуюся грудь. — Не понял? — Я ведь не первый, кто тебя так целует, Чимин-и. Просто не обращай на меня внимания, расслабься, — Юнги ободряюще улыбается, заставляя поверить, что все хорошо.       Он откидывает голову Чимина на подушку обратно, запечатывая губы поцелуем. Он берет за резинку домашних штанов Чимина и тянет вниз, откидывая ненужную вещь подальше, туда же, куда и свою футболку. Младший привстает на локтях, впиваясь в шею Юнги слева. Уже через пару секунд там багровеет засос. — Не понял? — выгибает одну бровь Мин, смотря на сдерживающего смех Чимина, — Я, значит, берегу его, ничего не ставлю, а тут несанкционированный бунт. Я протестую, — он валит откровенно ржущего Пака на спину, атакуя шею в ответ, и уже через минуту там красуется парочка засосов — словно укус вампира. — Я же один поставил! — Это для профилактики, — подмигивает байкер, снимая с себя джинсы, расстегивая ремень не с первого раза.       Пак снимает с себя мокрые боксеры, вытирая ими остатки семени, и откидывая куда-то на пол. Возбуждение начинает набирать новые обороты, стоит Чимину увидеть Юнги полностью обнаженным. Старший поглаживает колени, переходит на бедра, разводя в стороны. — Иди ко мне, — не просит, а умоляет Чимин с прикрытыми глазами.       Он протягивает ждущие руки к такому неземному словно Мину, прикасаясь к груди ровно там, где бешено билось сердце. — Ты не можешь быть ужасным, Чимин-а, чувствуешь? — Юнги наклоняется вперед, нависая над парнем и прижимая своей рукой шрамированную кисть Пака к сердцу, — Это все ты. Ты хотел бы быть вместе со мной? Потому что я до безумия этого желаю.       Юнги мог бы и больше сказать. Например, что Чимин полностью пленил его душу и разум, полностью овладел им. Юнги ничего так сильно в своей жизни не хотел, как быть вместе с ним. Он ничего так сильно не хотел в своей жизни, как продлить эти мгновения как можно дольше, желательно, на целую вечность.       Да, определенно, вечности им точно хватит.       Младший будто бы читает мысли. Он чувствует абсолютно все, что хотел донести до него хен, все, что хотел передать через себя, через язык тела. Через свое сердце. И кивает — Ты прекрасен, — шепчет Юнги в пухлые губы, улыбаясь, фиксируя положительный ответ на задворках сознания как еще одну выполненную мечту.       Неожиданно раздается трель мобильного Чимина. Парни обращают внимание, поворачивая головы к соседней тумбочке. Пак быстро смотрит на дисплей с недовольным лицом.       «Мама». Хен смотрит испытующе на Чимина, задумавшегося на полминуты. И удивленно хлопает веками, когда Чимин швыряет мобильник в стену с улыбкой освободившегося человека.       Подготовка длится слишком долго, Юнги его очень бережет, хотя понимает, что это не первый раз для паренька. Но совесть не позволяет. Мужчина считает, что неважно, какой для кого это раз, но точно первый раз в их отношениях. И ничто больше не волнует.       Чимин извивается на простынях, изнывает от желания, вновь сковавшим все тело, ожидание было невыносимым, Мин будто издевался. На самом деле хену просто неописуемо приятно наблюдать за наслаждением дорогого сердцу человека. Особенно приятно осознавать, что наслаждение доставляет он сам. Но вскоре и он терпеть больше не в состоянии. Пак задыхался, перед глазами плыли цветные картинки воспоминаний, но он брал их, сворачивал вчетверо и откладывал в далекий ящик. Новая страница жизни начинается здесь и сейчас.       Юнги вытаскивает пальцы. Чимин тут же льнет к нему, вставая на локтях, берет рядом лежащий тюбик смазки, выдавливая среднее количество. Он прикасается холодной гелеобразной массой до пульсирующего от уже почти болезненного возбуждения органа, размазывая по всей длине. Когда Мин тянется к серебристому квадратику на тумбочке, Чимин останавливает его руку, пару раз мотнув головой, закусив нижнюю губу. Юнги кивает, закидывает длинные ноги себе на плечи и легко целует левую коленку, потеревшись носом. — Ты доверяешь мне? — Да, — выдыхает Пак, завороженно смотря в глаза напротив.       Юнги наклоняется и утягивает Чимина в головокружительный поцелуй в прямом смысле. И плавным толчком входит наполовину. Младший вскрикивает, прикусывая губу Юнги, на что тот шипит, слизывает выступившие пару капель крови, но вновь прилегает к красным губам, заставляя почувствовать металлический привкус. Чимин сам толкается навстречу, довольно быстро привыкая.       Они не заснули до самого утра. Простыни были мокрые насквозь, как и сами парни. Хорошо, что была суббота, а вот Чимин впервые берет отгул, звоня часов в полдевятого Хоупу, чувствуя настойчивые поцелуи вдоль позвоночника. А Хосок потом еще несколько дней ходит озадаченный, но счастливый за друга.

***

      Прошло три недели. За это время парни успели съездить к родителям Юнги в Тэгу. Маме Мина очень понравился краснеющий, скромный Чимин, отец же одобрительно кивал с улыбкой. Пак завидовал белой завистью тем отношениям в семье Юнги, которых у младшего никогда не было. Но очень рад видеть то, что бывает по-другому. Эти люди приняли его как родного. С собственной матерью Чимин прекратил контакт. Только вот и женщина сама не спешила приезжать и говорить.       А затем они посетили кладбище. Чимин стоял поодаль и наблюдал, как Юнги прощался с ней. Он улыбался, и Чим различил обрывки фраз «Я же обещал», «Теперь все будет по-другому», «Спасибо, что изменила меня», «Прости, что не уберег тебя».       Он обнимал Юнги так долго, как только мог. И так крепко, как мог. По дороге до Сеула они почти не говорили, лишь держались за руки. Молчание тогда было нужно обоим.

***

— Юнги-хен, по проекту есть несколько вопросов, да и я не совсем понял, как оформлять вот это, — Тэхен, как ответственный помощник одного из главных архитекторов, аккуратно разложил все документы и чертежи перед своим руководителем, который устало потирал лоб.       Пару дней назад он вышел на работу после отпуска. И очень переживал за Чимина, особенно в данный момент, потому что вчера Чимина опять посетила синусоидная кривая — от уверенности в своих силах, до осознания полнейшей никчемности. Тот, конечно, делал успехи, но очень и очень медленно. И все-таки пару раз Пак срывался и мог вообще не разговаривать ни с кем, предпочитая свернуться калачиком на кровати, зарывшись в одеялах. И так проспать весь день. Юнги пытался отвлекать его, но это все оказалось не так просто, как он думал. Но он не сдавался и не отходил от него. Чимин, на самом деле, действительно делал большие успехи с дверью и антисептиком. Даже без перчаток проехался несколько раз в метро.       Но к сожалению, один ритуал, который он не мог победить совершенно никак, даже задержать его не мог, не то, чтобы прервать, мог перечеркнуть всю радость и уверенность в себе от предыдущих побед над болезнью. И в конце концов, Чимин смирился со своей участью, считая вслух каждое мытье рук. Иногда посреди прелюдии мог сорваться помыть руки. Юнги это не раздражало, нет. Он лишь беспокоился. Чимину нужен был психотерапевт, один байкер тут не справится. — Юнги-хен? — Извини, я… задумался просто, — Глубоко вздыхает Мин, отвлекаясь от мыслей, поедающих голову уже давно. — Может, я могу чем-нибудь помочь? — взволновано спрашивает Тэ. — Вряд ли можешь, но если у тебя есть проверенный и хороший психотерапевт, я буду только благодарен, — устало улыбается Юнги. — Вообще-то у меня одноклассник бывший - психотерапевт. Он мой лучший друг, я знаю, что он ответственно относится к своей работе. — Ха? Ты сейчас серьезно? — открывает рот Юнги.       Помощь все время была рядом? Он доверяет Тэхену. А если Тэхен сам доверяет кому-то, то этому человеку и Юнги доверяет. — Ну, да… А вам зачем? Вы себя плохо чувствуете? — Нет, не я. — А кто? — Кхм. Мой… парень. — Оу, ну, так-то и Чонгук мне не лучший друг, тогда уж, — смущенно улыбается Тэхен, почесывая затылок от неловкости ситуации. — Только ты никому не распространяйся, — пригрозил пальцем блондин. — А вы обо мне тоже не болтайте, — хихикнул Тэхен, — Тогда дам его номер, пусть он сходит к нему хотя бы один раз, посмотрит. Чонгук чудеса творит. — Да ладно? — выгибает бровь Юнги, отвлекаясь на документ. — Ага. — Спасибо, ТэТэ. Даже не знаю, как благодарить. — Не за что! Мне только пару отгулов бы… — Ну, началось… — закатывает глаза Юнги, сдерживая улыбку.

***

      Юнги стоит в своей однокомнатной квартире, дожидаясь съемщиков. Мужчина решил переехать к Чимину. Парню будет спокойнее в знакомой обстановке, нечего его нервировать и тревожить лишний раз, а Мин — неприхотливая зверюшка, адаптируется, ничего с ним не станется.       Когда он отдал ключи новым временным владельцам, взял небольшой аванс, объяснил планировку, то со спокойной душой вышел на улицу к своему мотоциклу. Вещи он уже давно все перевез.       Мин взглянул на наручные часы — 18:38. Скоро Чимин заканчивает работать, поэтому он подвезет до дома. Их дома.       На пороге очень хорошо знакомого магазинчика он смотрит в стеклянную дверь и замечает Чимина за кассой — тот пробивал какую-то книгу женщине. Хосок, который оказался, кстати, неплохим парнем, бегал туда сюда с какими-то книгами.       Юнги улыбается и толкает дверь. Раздается музыка колокольчика.

***

      Год спустя — Юнги-я… можно я тут полежу?       Хихикая от вина, Пак, зайдя в коридор вместе с трезвым Юнги, так как он вел байк, опускается на пол. — А ну стоять. Тебе бы в душ, — по-доброму улыбается на беззаботно веселого Пака, коим встретишь его не так часто.       Обычно парень смеется не так открыто, как сейчас, довольно спокойный и тихий, иногда до невозможности милый. Но чтобы такой градус веселости — впервые. Так же впервые Юнги узнает, почему Чимин всегда категорически отказывался пить в компаниях больше одного бокала чего-либо. Сегодня, на день рождения Джин-хена в его ресторанчике, они выпили целую бутылку вина. Ну как, «они»… Чимин выхлестал две трети, остальную треть распил Джин. Хосока тоже позвали, кстати, познакомиться, но тот пил только пиво, а Юнги вообще цедил свежевыжатый апельсиновый сок. Чимин становился шумным, вечно смеялся над дурацкими шутками Сокджина и лип к Юнги. Джин с Хосоком лишь любовались таким умилительным зрелищем. Хосок подметил очень сильные изменения в парне уже очень давно. Даже хорошо, что его бросил Намджун, иначе не получилось бы ничего с Юнги.       Мин поднимает с пола все еще заливающегося в смехе Чимина, помогает разуться, снять верхнюю одежду.       «Перепроверить замок надо, дверь упадет.» — А хер она упадет, ага! — восклицает на собственную навязчивую мысль Чимин, чем вгоняет в ступор блондина, — Да пошла ты нахуй, я не собираюсь ничего перепроверять. Я победил, ок, да? — двумя пальцами от своих глаз он ведет в сторону двери, слово показывая, что «меня не проведешь».       Юнги стоит сзади и, наблюдая эту сцену с выгнутой бровью, которую уже можно просто скотчем заклеить и все, чего зря напрягаться, это уже обычное выражение лица охуевшего от жизни Мин Юнги. Красавчик, что не перепроверил дверь, но такое старший видит в первый раз. Чимин разговаривает с дверью. Ясненько. Понятненько.       Он достает из комнаты чистые боксеры и полотенце, всучивая глупенькому и довольному Чимину. — Без меня там разберешься? — хмыкает Юнги, кивая в сторону ванной комнаты. — А может ты присоединишься, Юнги-я? — растягивает частицу Чимин, повисая на хене. — Не возбуждают пьяные и приставучие Чимины, — сдержано улыбается Мин.       Чимин дует щеки как хомяк, и все-таки отправляется в ванную, чуть не вписавшись в косяк. — Эй, не надо двигать комнату! — смеется Чимин, обращаясь к Юнги. — Я не дви… — Юнги не договаривает даже, потому что бесполезно, только ударяет себя по лбу в фейспалме и устало вздыхает.       Пак заходит в ванную, дверь прикрывает, но на замок не запирает, все еще надеясь на похоть Юнги. Которой не было и в помине. Мин только смеяться над этим пьяным малышом хотел. Сделав мысленно себе пометку «Больше не давать Чимину алкоголь», он проходит в спальню, переодевается. Его начинает дико срубать — время 3:02. Поэтому вариантов особо нет, и он ложится под одеяло, думая о том, что завтра гребанный понедельник, а у Чимина, в отличие от архитектора, есть отгул. Отгул, потому что Хосок видел все это зрелище пьяное своими большими смеющимися глазами. Юнги засыпает, так и не услышав, когда Чимин выходит из душа и ложится под бок, обнимая как ленивец руками и ногами любимого парня.

***

      Утром Чимин обнаруживает себя одного в кровати и с трещащей головой. — Ммм, — болезненной стонет парень с похмелья.       Хорошо, что шторы задернуты до сих пор. Парень неожиданно подрывается и садится на кровати. — Блять, проспал!       На голову словно надели чугунную кастрюлю и ударили пару раз. Пак зажмурился, простонав что-то матное от боли, и на ощупь находит мобильник рядом на тумбочке, чтобы позвонить Хосоку, но видит несколько сообщений через с трудом открывшиеся глаза.

От Хосока: «Чимин-а! Утречка. Знаю, ты, наверняка, не вспомнишь, что я дал тебе сегодня отгул, поэтому напоминаю еще раз ;)»

— Фух, повезло, — шумно вздыхает Чимин, успокаиваясь.       Он открывает следующий диалог в Катоке:

От Юнги: «Доброе утро, пьянь)) На тумбочке слева от тебя стоит стакан с водой и таблетка аспирина. К алкоголю я тебя больше не подпущу, можешь хоть обныться (>.<). Люблю тебя, кроха.»

      Чимин не может сдержать улыбки, даже голова на пару секунд перестала болеть. Смотрит на тумбочку слева — и правда, стакан и таблетка. Он тут же все принимает, потому что, будем честными, Юнги не обладал целительными способностями, особенно на расстоянии.

От Чимина: «Спасибооо!!!!!!!!! Люблю тебя, хен (^O^)»

— Как же хреново… — стонет он, стараясь больше не делать резких движений.       Но там был еще один непрочитанный диалог. И Чимин думает, что лучше бы не видел никогда, кто это написал. Глаза с недоверием уставились на экран.

От Намджуна: «Привет. Прости меня… Я понимаю, это тяжело, снова видеть меня в своей жизни, но я очень много думал в последнее время. О нас. Я хочу извиниться. Надеюсь, еще не поздно все вернуть. Я был не прав, Чимин. Очень хотел бы, чтобы ты что-то ответил. Мне очень жаль, что все так вышло, правда…»

      Чимин думает слишком долго, вчитываясь в каждую букву. Мозги из чугуна потихоньку выходили, возвращая обратно способность мыслить.       Юнги был прав тогда.       «Он поймет, что мог помочь и что-то изменить, но будет уже поздно.» — Действительно. Слишком поздно, Намджун-хен, — горько усмехается Чимин.       Он уже давно не тот Чимин, которого знал Намджун. Давно не тот. После сеансов психотерапии с Чон Чонгуком, он стал по-другому смотреть на жизнь. Взгляд на болезнь изменился, но не сильно, так как оказалось, что Юнги толкал его в правильном направлении, и Чонгук похвалил за такие значительные достижения в борьбе. Ходил он к нему полгода, и почти полностью может контролировать мысли об антисептике, загрязнениях и двери. Единственное, что оставалось так и не тронутым — мытье рук. Чонгук много пытался разговаривать, убеждать и много чего еще, даже гипноз пробовали, но без толку. И тогда Чонгук сказал, что, возможно, это придет тогда, когда не будешь этого ждать. К сожалению, психотерапевт уже испробовал почти все методы. Поэтому Чимин смирился и просто старался жить с этим мытьем рук, как раньше, еще когда с Намджуном встречался — просто одновременно с этим пытаться прервать компульсию.

От Чимина: «Прощаю. Но уже поздно. Я не хочу ничего возвращать.»

      Ответа он решает дождаться. Думает, что раз Намджуну это важно, то и ответит довольно быстро. И вибрация, оповещающая о новом сообщении, тут же раздается.

От Намджуна: «Понимаю. Ты счастлив?»

      Он спросил, что он чувствует, да? Чимин спит? Нет, просто уже слишком поздно такое спрашивать. Перед глазами образ домашнего Юнги, слегка ворчащего по утрам, вечно забывающего ключи от мотоцикла на тумбе в прихожей, любящего целовать Чимина между лопаток перед сном. В ушах же любимое всеми фибрами души «Кроха», с которого все и началось. И просто отвечает правду.

От Чимина: «Ты даже не представляешь насколько.»

      На этом их небольшой и не очень приятный, веющий горечью, как и ухмылка Чимина, диалог закончился. Но Чимин почувствовал, что какая-то дверь закрылась окончательно, наконец-то давая свободу в еще полной мере.

***

— Один. Чимин намыливает руки, трение кожи о кожу смягчается жидким мылом без запаха. Пена капает в белоснежную раковину, бывшую без единого изъяна, — ведь хозяин квартиры следит за идеальным порядком. Теплая вода очищает кисти, освобождая от калиевой соли. — Два. Чимин считает вслух. Чимин снова намыливает руки жидким мылом как следует, чуть ли не втирая под эпидермис. — Три. В квартире достаточно тихо, но в соседней комнате за рабочим столом за компьютером восседает Юнги. Слышится стук пальцев по клавишам механической клавиатуры. Взял работу на дом. — Четыре. Маленькие электронные часы в виде квадрата стоят на полке почти перед лицом молодого человека, показывая 23:59. И вода вновь смывает пену в раковину. — Пять. В соседней комнате послышался шумный вздох. Чимин намыливает руки в пятый раз, одновременно прислушиваясь к происходящему в комнате. С паникой пытается справиться глубоким дыханием, пока намыливает пальцы. — Шесть. Он снова давит на дозатор, выуживая среднестатистическую порцию пенистой жидкости, вновь растирая по рукам, уделяя внимание каждому пальцу, затем ставит их под поток воды, смывая пену.       Рука тянется к дозатору в седьмой раз. И Чимин вздрагивает, когда слышит из другой комнаты до боли любимое, с уставшей полуулыбкой на губах, он уверен, но счастливое, полное нежности и безграничной теплоты: — Чимин-а, я люблю тебя.       Он смотрит на себя в зеркало безотрывно. В свои глаза.       Рука опускается, так и не достигнув цели. Вместо этого она выключает кран с водой.       Юнги в соседней комнате перестает печатать.       А Чимин улыбается.