Еду в Магадан

      Он лежал в купе и плакал, отвернувшись к стене. Слышались тихие всхлипы, которые заглушал стук колёс. Одеяло было шерстяным, а потому — колючим. На всё одеяло простыни не хватило, так частично было неудобно.       В купе он лежал один: деньги позволяли. Ещё бы, столько времени прошло, столько денег заработано, а счастливым он так и не стал. В поисках своего счастья он отправился на Юг, чтобы попробовать себя в чём-то другом, нежели только в обольщении и введении во грех. Да, он был талантливой шлюхой, но его тошнило от собственных талантов. Сколько слов было сказано, сколько поз было принято, сколько обещаний было нарушено.       И он просто устал.       Не было больше смысла притворяться маленьким похотливым инкубом, поэтому он выглядел на свой настоящий возраст — девятнадцать лет. Длинные чёрные волосы закрывали лицо, как одеяло — все остальные части тела. Тоска сжирала изнутри и слезами выходила наружу.       Стакан чая в подстаканнике иногда позвякивал, когда поезд особенно сильно трясло. Рядом с ним лежали два кинжала, похожие на серпы, и они без особого блеска отражали виды из окна. Стояла глубокая ночь, грубо стучался в стекло дождь, свет едва-едва освещал купе.       Это как будто покаяние перед самим собой. Проведённые впустую годы привели его в этот поезд. Он просто хотел быть любимым. Все эти годы непрерывной жизни в гареме Азазеля разъедали его существо и укрепляли его как инкуба, однако было у него то, чем не владел ни один инкуб, — способность любить.       И его никто не любил, кроме родственников.       Была вереница мужчин, с которыми ему было хорошо, но они видели в нём лишь похотливого мальчишку. «Поиграет и отстанет».       Когда слёзы на щеках высохли, он прижался спиной к стенке вагона и обнял подушку.       Нужно было что-то делать.       Но он не знал, что.       Вне купе не было никаких звуков, кроме стука колёс. Обычно в поездах шумно и полно низших демонов — так, что продыху не было. Он выглянул из купе и посмотрел то на один конец вагона, то на другой. В одном из них его ждал кипяток. От нечего делать демон взял стакан с холодным чаем и решил его обновить.       Дверь в купе проводника была открыта. Небольшая уютная каморка, не содержащая в себе ничего интересного, кроме мирно спящего демона-проводника. Наш герой не стал испытывать судьбу и трогать пульс, чтобы убедиться, что проводник жив. Он только вздохнул, добавил в чай кипятка и пошёл обратно, пожав плечами.        Поставив чай на стол, он открыл окно и закурил, хотя так делать было строжайше запрещено. Курил нервно, пальцы подрагивали. Можно было сказать, что это нервы, и отчасти это было правдой. Сигарета дарила временный кайф, сжигала лёгкие, которые тотчас же регенерировали. Хотя лучше бы его схватил рак, чем всё это дерьмо.        Он сел на кушетку с заплаканной подушкой, от которой уже не так несло стиркой. Поезд преспокойно ехал, никакого шума от других демонов. Он даже подумывал, что он тут один. Или, может, всех убили? Попасться на глаза маньяку было бы интересно. В своих боевых навыках он не сомневался. Кто победит? Интересно. Дело решилось бы недолгой дракой и каким-нибудь синяком или фингалом.        Он облизал губы, сделав глоток горячего дешёвого чая, и ощутил, что они слегка высохли и потрескались. Взбодрил привкус железа.        «Хорошо хоть, не от удара тупого альфача губы потрескались».        Согревшись, он всё же вышел из купе и решил прогуляться по соседям, чтобы ощутить себя в полной безопасности. Про кинжалы он забыл. Тихо шагая по вагону, он заглядывал в купе. Некоторые двери и вовсе были открыты, давая хороший обзор. За окном был такой ливень, что его шум почти заглушал стук колёс. Царил полумрак.        Он на всякий случай заглянул в каморку проводника.        Который куда-то делся.        «Странно».        Он вышел из каморки и вернулся в купе. Кинжалов на столе уже не было.        «Блять».        Он повернулся, чтобы выйти, и получил собственным кинжалом в плечо. Оружие рассекло плоть в мгновение ока, без труда разрубив одежду. Он схватился за рану и ударом ноги с острым каблуком отправил проводника в коридор. Тот врезался в окно, но не разбил его. Выглядел он совсем не так, как раньше. Изуродованный и склизкий.        Он воспользовался моментом и забрал кинжалы. Хотел было казнить своего противника, но тот исчез так же резко, как появился. Он нахмурился и решил запереться в купе от греха подальше.        «Что делать?»        Он повернул голову в сторону двери, и в неё тут же ударило что-то мощное. Испугавшись, он подскочил и схватился за кинжалы. Кто-то дубасил в дверь, и тревога нарастала. Он сжимал кинжалы всё крепче, пока когти не впились в ладони.        Вдох-выдох.         — Ломать дверь совсем необязательно!        Затишье.        «Ну вот, так-то лучше», — подумал он и приблизился к двери, чтобы выглянуть в вагон и посмотреть на шутника.        Только он приблизился к двери, как последовал ещё один удар — сильнее предыдущих.         — Хорош! — рявкнул он и воткнул кинжал в дверь.        Донеслись нечеловеческий недовольный рык и шаркающие шаги, словно кто-то хромал на одну ногу.        Он вытащил кинжал из двери и выглянул в коридор. Пустота.        Замигали лампочки.        Темнота.        Вспышка.        Темнота.        Вспышка.        Темно…        Он увидел хищно улыбающуюся белую фигуру, и с каждым потуханием света она становилась всё ближе. Было ясно, что лучше к ней не приближаться.        После последней вспышки она с громким воплем бросилась вперёд, и его парализовало от ужаса. Фигура приблизилась настолько, что смогла вцепиться в него и обеими ладонями залезть в рот, чтобы разорвать челюсть. Он в панике кричал, но очень невнятно, брызгая слюной, пока не вонзил в фигуру кинжал. С воплем она растворилась.        Его стошнило горьким чаем, и он потерял сознание.        Когда встало солнце, он всё ещё лежал в коридоре. Перед ним возник размазанный силуэт.         — Господин Моргенштерн, вы в порядке? — послышался голос склонившегося над ним проводника.        Голову разрывало от боли.         — Д-да… Почти. Что случилось?        Проводник кивнул на медика.         — У вас сильная передозировка «Манной небесной». Вам повезло, что ваш старший брат на короткой ноге с главнокомандующим, иначе вы бы так легко не отделались. Закон есть закон.         — Вы не прокурор, и здесь не зал суда, — проворчал Моргенштерн и поднялся.        Его шатало, проводник помог лечь на кушетку.         — Сколько ещё ехать?         — Вы уже приехали. Конечная. Лимб. Там будет лестница, ведущая в мир людей.         — Прекрасно. Спасибо, товарищ проводник.        Господин Моргенштерн поднялся, пытаясь регенерацией вылечиться, но после наркотиков она работала так себе. В конце концов, это же небесная манна, а не адская. Бьёт по мозгам так, что и не снилось. И по цене она такая же.        Он снял чемодан с верхней полки и, ворча, вышел из поезда. Оказавшись на платформе, он оглянулся. Вокзал был новым, как и всё в Аду, после того как Молох запретил пользоваться магией, чтобы ещё раз блеснуть своим талантом быть деспотом. Вокзал был огорожен всеми видами заборов, чтобы страждущие души не зашли на территорию. Лимб — специфическое местечко, но отнюдь не спокойное.        Вопли за забором и плач убитых младенцев раздражали страшно. Господин Моргенштерн быстрым шагом вышел с вокзала. Его здесь никто не знал, слава Сатане, вся репутация осталась там, на Втором круге. Начиналась новая жизнь, которую он совсем не планировал.        Следующая остановка — Монтгомери.